Социология. Анализ и прогнозы… (из социологических статей 2002-2011 гг.)

o Население о будущем, отношение к власти (2009 г.).
o Человек обыкновенный в двух состояниях.
o Феномен негативной мобилизации.
o Гибридность идеологии затянувшегося перехода от «старой цельности» к «небывшей жизни». (Б.М.Фирсов, 2005)
o Проблема демократической переориентации экономики в условиях современной России.
o Будущее в общественном мнении России.


Главным фактором развития экономики является человек. Но человек, формирующийся не только и даже не столько в экономике, сколько в обществе, во всей его сложности. Человек не только экономический, но и политический, национальный, идеологический. Изучение социально – экономического поведения людей, выяснение его закономерностей способно пролить свет на процессы экономического развития.

Возникнув в недрах философии, социология официально институализировалась в конце 60-х годов, когда была легитимирована техника опросов, а социологи получили поддержку партии и правительства: Советская социологическая ассоциация основана в 1958 г.,  Институт конкретных социальных исследований возник в 1968 г.,  а в 1972 г. он переименован в институт социологических исследований (ныне Институт социологии РАН).

***

НАСЕЛЕНИЕ О БУДУЩЕМ, ОТНОШЕНИЕ К ВЛАСТИ (2009 г.)

 

У 86%  опрошенных или нет представления о том, куда движется страна, или они очень смутные и туманные (декабрь 2009).  Психологическая иррациональность в отношении будущего – скрытое ожидание «чуда» - это отражение неразвитости институциональной среды,  не подкрепляющей мотивацию действия соответствующими средствами и нормативными ресурсами, невозможность рационального расчета и веры в собственные силы.

Вопрос: На какой срок Вы в состоянии ясно представить себе будущее своей семьи, свое собственное будущее? (%)

Год опроса, количество опрошенных

1997

2400 человек

1998

2400 человек

1999

1600 человек

2009

1600 человек

Не более чем на один день

17

23

26

13

На ближайшие недели

19

24

21

17

На ближайшие месяцы

25

23

21

25

На год – два

16

14

15

22

На 3-5 лет

5

4

4

10

На 6-10 лет

2

1

1

2

Более чем на 10 лет

1

2

2

2

Затрудняюсь ответить

15

9

10

9

Социологи не в состоянии обнаружить реальные механизмы, способные преобразовать мотивацию надежд (иллюзий) в мотивацию достижения.

Большинство россиян следует стратегии пассивной адаптации к текущей ситуации, а не к ее изменениям, что  предполагало бы другие типы действия (активное целеполагание, рационализацию ресурсов и, как говорят психологи, «сильное Эго»). Это значит, что институциональные структуры, в рамках которых живет большая часть российского населения, или совсем не изменились, или изменились, но не настолько, что бы вызвать к жизни другую структуру личности, ценностей и сознания, мотивации действия.

От 75% до 50% опрошенных считают, что их жизнь сегодня хуже ожидавшейся ранее. Гнев и раздражение людей на новую власть из – за того, что их надежды на материальное благополучие оказались иллюзиями, гораздо выше, чем недовольство несостоятельностью советской власти. То же относится и к горбачевской перестройке, которая в «исторической перспективе» принесла «больше плохого» (так считают 52% опрошенных), чем хорошего («больше хорошего, чем плохого» - всего 22%, и 26% затруднились с ответом).

Вопрос:  Как вам кажется, лично Вы, Ваша семья выиграли или проиграли от перемен, которые происходят в стране, начиная с 1992 года? (%)

Ответы

1999

2002

2005

2007

2008

2009

Выиграли

10

20

22

29

36

23

Проиграли

74

70

57

41

37

50

Затруднились

ответить

16

10

21

30

27

27

Попытка получить прагматическое восприятие политики правительства вызывает у респондентов чувство растерянности, люди не в состоянии применить к власти те же критерии, которые они применяют к собственному повседневному поведению.

Доверие к власти или одобрение ее деятельности связано не с прагматическим пониманием того, что она делает или чего не делает, а с ее символическим авторитетом.  Власть – символическое воплощение национального целого, коллективной силы, поэтому она предстает в общественном мнении персонифицированной и институционально не дифференцированной, тотальной. Главной ее характеристикой оказывается монополия на средства принуждения.

В ностальгии по Советскому Союзу значительной части населения проявляется гордость за величие имперской России.

Вопрос:  Вы хотели бы жить в огромной стране, которую уважают и побаиваются другие страны, или в маленькой,  уютной,  безобидной стране?

(февраль 2008, N=1600 человек, %)

Определенно первое

46

Скорее первое

29

Скорее второе

13

Определенно второе

6

Затрудняюсь ответить

6

Общественное сознание в сегодняшней России не является монолитным. Судя по имеющимся эмпирическим данным, россияне разделились на две группы, которые условно можно назвать «модернистами» и «традиционалистами».*

*Для выделения этих групп был построен специальный индекс,  состоявший из ответов на девять вопросов – выбор в дилемме общество индивидуальной свободы или общество социального равенства, выбор в дилемме демократия – безопасность, согласие/несогласие с тем, что России подходит западный путь развития, ориентация на инициативность или следование традициям,  отсутствие/наличие патерналистских ожиданий по отношению к государству, представление о том, что нужно России в первую очередь – хорошие законы или хорошие руководители, а также согласие или несогласие с тем, что государство должно отстаивать интересы общества в целом, а не каждого гражданина, с тем, что государство имеет право ограничить свободу слова, если пресса нарушает интересы государства, и с тем, что правительство имеет право влиять на правосудие, если этого требуют интересы государства. В итоге в группы «модернистов» и «традиционалистов» были включены те, кто выбрал не менее пяти суждений (т.е. больше половины) свидетельствующих о той или иной мировоззренческой ориентации, а остальные попали в промежуточную группу.

Первая группа составляет  около 25% населения, и чуть больше ее половины – примерно 15% всего населения -  составляет ядро этой группы, достаточно последовательно поддерживающее ценности, характерные для эпохи модерна.

Остальное население является более или менее последовательным носителем традиционалистского сознания, причем около 40% всех россиян – последовательные традиционалисты. Традиционалисты в массе своей (около 70%) были убеждены, что СССР был первым государством во всей многовековой истории России, которое обеспечило справедливость для простых людей и сделало для них возможной приличную жизнь. Традиционалисты не были социальной базой реформ 1990 – х  годов даже в момент их начала, более того – почти половина из них была уже в тот период их противниками. Две трети из них убеждены, что России не подходит западный тип развития. Больше половины этой группы хотели бы жить в эпоху Л.Брежнева, а почти каждый седьмой – даже в сталинскую эпоху. Свыше 80% группы традиционалистов имеют патерналистскую ориентацию, а почти 80% ориентированы на следование привычным  канонам поведения, а не на инициативу и предприимчивость.

Традиционалистам чужды идеалы правового государства, две трети их считали, что хорошие руководители важнее хороших законов, столько же были убеждены, что государство всегда должно отстаивать интересы всего народа перед интересами отдельной личности, и почти поголовно они предпочитали демократии твердую власть с гарантиями личной безопасности.

Модернисты чаще всего полагали, что и в СССР со справедливостью и приличной жизнью не все было в порядке. Почти две трети модернистов предпочли бы жить в современную эпоху, а каждый десятый – в России конца 19  начала 20 в. С точки зрения их ценностных ориентаций, модернисты являются сторонниками инновационного, инициативного типа поведения, рассчитывают в основном на собственные силы, очень высоко ценят индивидуальную свободу, и вообще на первом  месте  для них отдельный человек и его права, а не  макрообщность.  Две трети их – сторонники общества индивидуальной свободы, а не социального равенства. Они отчетливо тяготеют к правовому государству.

Можно сказать, что разрушение традиционалистского сознания пошло в России в обратной последовательности, нежели в Европе, - там оно начиналось с приоритета частной собственности по отношению к остальным ее формам и затем уже пришло к правам личности. В России же оно началось с идеи личной свободы, но так и не дошло до приоритета частной собственности как более эффективной. Национальная специфика России в осуществлении модернизации общества проявляется в неравномерности протекания процесса модернизации в различных сферах общественной жизни.

Пассивность, по меньшей мере, половины населения России, его нежелание что-либо менять в привычном строе, ожидание государственной поддержки в обмен на лояльность к неправовой деятельности государства – вот тот балласт, и тяжелый балласт, который «тянет на дно» корабль российских реформ и попыток «модернизации сверху». И изменить что-либо в этой сфере за счет только экономических и даже социально- экономических реформ без формирования принципиально иной системы ценностей и мотиваций в ходе социокультурной модернизации невозможно.

Идея прав человека как доминанты общественного сознания имеет еще очень малое распространение в российском обществе, и основная масса россиян полагает, что индивидуализм, либерализм и западная демократия представляют собой ценности, которые россиянам не подходят, и для России важнее чувство общности, коллективизм и жестко управляемое государство. Это, конечно, принципиально иная модель взаимоотношений личности и государства, нежели существующая в Западной Европе, где государство заботится не об абстрактном «благе народа», а выступает гарантом интересов и прав человека в его взаимоотношениях с обществом.

http://www.isras.ru/analytical_report_Ident_4.html

***

ЧЕЛОВЕК ОБЫКНОВЕННЫЙ В ДВУХ СОСТОЯНИЯХ.

 

«Обыкновенность» человека: рамки и переходы

В контексте различных исследовательских задач используются разные варианты определений и классификаций типов социального человека. В частности, такие термины, как «массовый», «простой», «средний», обозначают, что предметом внимания является не специализированный, не элитарный, не исключительный тип и т.д. Здесь делается попытка рассмотреть тот же, по существу, предмет исследования под другим углом зрения – не содержания, а скорее состояния.  Обыкновенное состояние человека следует разграничить с состоянием возбужденного (напряженного, экстраординарного).

Обыкновенное не сводится к «повседневному», так как с необходимостью предполагает функциональное взаимодействие будничного и праздничного, ритуального и инструментального, трагического и иронического и прочих начал или сфер жизни человеческой. Поэтому же несводимо оно и к «обычному» (возникают ненужные аналогии с обычаем, обычным правом и пр.). Нельзя описывать «человека обыкновенного» как меньшинство, большинство, часть и т.п. – это «все», но в определенном состоянии (или соотношении компонентов), за довольно редким исключением одержимых собственным величием политических маньяков и их фанатичных поклонников. Это те самые «все», которые более или менее удачно, а чаще просто привычно сочетают «дружбу» и «службу», обязанности и привязанности в различных сферах, отнюдь не противопоставляя их друг другу. Эти «все» при определенных обстоятельствах могут выходить из состояния обыденности, отдаваясь волнам массового страха, восторга, ненависти, поклонения или какого другого безудержного увлечения.

Представленное же различение состояний применимо не только к социальному типу человека, но также и к типам общества или социального времени (периодам). Бывают времена напряженные, (жертвенные, трагические и пр. -  все это можно представить как варианты «мобилизационных» состояний) и времена обыкновенные, когда подвиги не требуются, а жертвы воспринимаются как случайные и огорчительные потери.

В напряженные времена от человека обыкновенного требуют того, на что он в принципе не способен, поэтому его пытаются унижать, пугать, ломать, понуждая его хотя бы сделать вид, что он готов к подвигам и жертвам, точнее, к страданиям и потерям. (А он стремится лишь к тому, что бы уцелеть в невозможных условиях). В переходные «разоблачительные» эпохи становится общепризнанным, что значительная часть подвигов сочинена, а позорные потери выданы за искупительные жертвы. Во времена обыкновенные все виды принудительной напряженности уходят в мифологическую память, а деятели, по должности претендующие на великие свершения, выдают себя за простых парней «как все».

«Смешение» времен, многократно создавало и постоянно вновь воссоздает почву для имитационных структур деятельности соответствующих символов и персонажей. По мере того как откладывается в туманное будущее формирование общественной системы, способной к «социальному самовоспроизводству», в том числе  к воспроизводству моральных и эмоциональных факторов собственного существования, например надежд и доверия в отношении социальных институтов, властной иерархии, ее функционерам, неизбежно усиливается соблазн использования имитативных структур, легитимация существующих порядков с помощью символов исторической мифологии, апелляций к «великому (чаще легендарному) прошлому» и т.п.

Рутинизация: прагматические и символические аспекты

В рамках терминологии, использованной в настоящей статье, к рутинизации можно относить, например, процессы перехода от возбужденного («героического») состояния общества к обычному, «рутинному».

Оказавшись в пограничном слое между вызовами реальности и навязанными иллюзиями, человек обыкновенный чаще всего предпочитает лукавую и в принципе бесперспективную позицию не перечить, но и не принимать всерьез то, что ему предложено в качестве имитации священных символов, опор или прикрытий. Можно сформулировать содержание такого приема в более строгих терминах: определение собственной ситуации через отдаление человека от центральных или болевых, напряженных локусов системы социальных значений. Перефразируя известную фольклорную формулу: человек обыкновенный обыкновенно (т.е. в «нормальной» для него ситуации) ищет, где спокойнее, и эту позицию признает «лучшей».

Расставание общества, как и отдельного человека, со своими иллюзиями, как показывает исторический опыт и современные наблюдения простым не бывает. Так расставание общества, прежде всего его интеллектуально-политизированной элиты, с иллюзиями коммунизма заняло десятилетия, происходило в несколько этапов, с романтикой перестройки прощались не столь долго,  но  то же не просто. Трансформацию ожиданий и символов последующего периода еще предстоит изучать обстоятельно.

Во всех случаях пути трансформации прагматических и символических компонентов расходились. Уровень практических действий и ожиданий шаг за шагом снижался, фантастические ожидания прорыва к новой жизни, изобилию, мировому уровню и т.п. низводились до некоторого улучшения или даже просто до сохранения достигнутого ранее. В любом случае отсчет от воображаемого будущего заменялся отсчетом от наличных обстоятельств, происходило «приземление» образца. Такова в принципе прагматическая составляющая рутинизации.

Иначе происходит, по–видимому, трансформация символических компонентов этого процесса. В «героические» периоды идеологические символы, лозунги, личная  харизма лидеров исполняют существенные мобилизующие, консолидирующие и т.п. функции. По мере «рутинизации» такие символы утрачивают «прикладные» значения, но могут относительно долго сохраняться в ином качестве – как сугубо ритуальные или церемониальные условности, как воспоминание об утраченных иллюзиях, как тени несбыточных надежд, фигурально выражаясь. В итоге получается, что прагматические надежды угасают, а их тени, символы надежды остаются, практическое доверие к лидерам заменяется символическим (символы доверия), да и лидеры превращаются в символы лидеров (траектория образа выглядит примерно как путь ОТ ДОЛЖНОСТНОГО ЛИЦА К ЛИДЕРУ, ОТ ЛИДЕРА К «ЖИВОМУ» СИМВОЛУ, ЗАТЕМ К СИМВОЛУ ОМЕРТВЕВШЕМУ).

***

ФЕНОМЕН НЕГАТИВНОЙ МОБИЛИЗАЦИИ.

 

Под «негативной мобилизацией» я понимаю феномены быстрого роста диффузного массового раздражения, страха, ненависти, порождающих чувства общности или близости друг другу членов сообщества. Этот вид консолидации возникает при появлении врага или врагов, при перспективах нежелательного или угрожающего развития событий, несущих с собой утрату привычного образа жизни, снижение доходов, статуса, девальвацию групповых ценностей, авторитета.

«Негативными» эти механизмы интеграции я называю потому, что сознание «мы», чувство взаимной близости или общности возникают  «от противного»: ввиду опасности утраты уже имеющегося или при вынужденном отказе от значимых коллективных символов, что ведет к разрушению коллективной идентичности. Такого рода консолидация возникает, когда нет места надеждам на достижение в будущем каких-то общих целей, вере в возможности улучшения жизни, приближению общественных отношений и институтов к идеальным образцам, их совершенствованию и облагораживанию в соответствии с представлениями о должном и «высоком», т.е. согласно моральным, правовым, гуманитарным и прочим ценностям.

Само по себе стойкое массовое раздражение еще не вызывает негативной мобилизации: параметры массового терпения определены характером пассивной адаптации к происходящему, в том числе и ценой снижения уровня запросов. Предпосылкой или экспозицией процесса негативной мобилизации следует считать констатацию «состояния кризиса», убеждение, что достигнут некий предел (или идет приближение к нему), за которым могут наступить необратимые изменения в положении людей.

Речь идет не просто об экономическом ухудшении материального положения людей или острой политической коллизии, а о состоянии дезориентированности, непонятности или упорном неприятии происходящего. Важнее всего здесь именно утрата перспективы, надежд на улучшение жизни, общая неопределенность ситуации, выходящая за рамки хронического неполного доверия политикам и институтам. Это – недовольство своей жизнью при сознании невозможности что-либо изменить, ощущение безвыходности.

В отличие  от  движений социального протеста, обладающих более или менее четкими признаками организации, характеризующихся ядром своих лидеров, артикулирующих программные лозунги, символы, цели и средства движения, называющих оппонентов и союзников движения и пр., а также активом своих сторонников и пассивной массой сочувствующих или разделяющих эти взгляды, негативная мобилизация обусловлена  другими механизмами и побудительными мотивами.

Она диффузна, ее основания и принципы эластичны, трудно  определимы и неартикулируемы. Негативная консолидация (мобилизация) является «стихийным ответом», массовой реакцией на определенное состояние институциональной системы общества; представления или настроения такого рода появляются «одновременно» у многих, как бы независимых друг от друга участников социального действия, в качестве общего или единообразного определения ситуации и, соответственно, поведения. Процесс негативной мобилизации (в отличие от «позитивной» мобилизации, например, успешной электоральной деятельности какой-то политической партии или моды) обусловлен движениями «снизу – вверх».

Представления, взгляды, фобии или настроения, присущие низовым слоям и группам, социально – культурной периферии заимствуются, подхватываются или сознательно эксплуатируются более высокими статусными группами в качестве настроений массы, которыми «нельзя пренебрегать», которые следует «уважать» и «учитывать», все равно – в виде «голоса народа» или предполагаемого ресурса поддержки, или «самой объективной действительности».

В ходе негативной мобилизации групповые настроения раздражения и недовольства могут стать заместителями идеологических программ и партийных позиций. Однако особенность негативной мобилизации заключается в том, что это не просто суррогаты идеологии, а такие высказывания, представления, претензии, манифестации, которые принимая форму массовых или групповых мнений, осознаются или воспринимаются как заведомое ценностное снижение, как намеренно оскорбительное по отношению  к субъекту высказывания. Эта намеренность снижения ясно осознается и говорящим и воспринимающим.

Интродукторами негативной мобилизации являются депремированные группы провинциальной бюрократии второго - третьего эшелонов, а также представители тех институтов, которые после краха коммунистической системы и распада СССР оказались отодвинутыми от возможностей распределения ресурсов – ведомственного чиновничества, армии, спецслужб, правоохранительных структур. Не имея доступов к власти, но претендуя на нее, они апеллируют к тому пласту хронического массового недовольства жизнью, которое само по себе не может быть каким-то образом артикулировано или активизировано, но которое может быть использовано в качестве средства борьбы между разными номенклатурными кланами, быть направленным против группировок, пришедших к власти или удерживающихся при ней под флагом политики реформ и модернизации.*

*Здесь лежит источник массового русского расизма и номенклатурного национализма: реальную опасность представляют не скинхеды и баркашовцы, т.е. ни маргинализованные и агрессивно настроенные подростки, а уязвленная бюрократия.

Поначалу казалось, что эти волны негативизма, спорадически появляющиеся и быстро исчезающие (например, вспышки антиамериканизма или приливы и отливы доверия, и недоверия» вождям», фиксируемые в кривых  наших замеров и графиков), не оставляют после себя следов в коллективном сознании. Однако по мере накопления эмпирического материала стало ясно, что последствиями этих регулярно возникающих реакций массового сознания становятся определенные изменения или «эрозия» ценностной системы российского общества.*

*Одновременно можно говорить и о существенном росте массовой диффузной ксенофобии.

Симптоматика подобных «нарушений» выражается в довольно сложном сочетании роста массового цинизма, своего рода периодически возникающих «химически агрессивных» отложений в общественном сознании, равнодушии, бесчувствии, атрофии способности к определенным моральным оценкам, суженности поля оценочного сознания и активизации групп с утрированной,  агрессивно- догматической, даже истерической склонностью к навязыванию своих представлений другим.*

*Как правило, набор подобных взглядов будет представлять собой смесь тривиальных консервативно- националистических убеждений, остатков прежних идеологических конструкций, русский вариант эпигонского почвенно-религиозного «фундаментализма».

Нельзя сказать, что прежнее советское общество было более  моральным или гуманистическим, но его цинизм был прикрыт системой общеобязательных деклараций и характеристик, которые не допускали «кислотные» слои или компоненты на публичную сцену.  В условно выделяемом «этическом» плане значимы были партикуляристские нормы социальной регуляции (лояльности, честности, порядочности и т.п.) или нерационализируемый пласт традиционалистского поведения, обычных обязательств, предписаний должного, приличного и подобающего.

«Двоемыслие», глубоко разветвленная практика адаптации общества и человека к репрессивному воздействию тоталитарной организации власти, социального контроля, всеобщему сверху донизу заложничеству, доносительству, предательству, снимали вопрос о  моральной оценке того или иного действия. В условиях организованного насилия нет места для этической квалификации и рационализации частного или коллективного поведения и существования. Но с течением времени, с окончанием, прежде всего массового террора, затем – профилактических репрессий против отдельных групп или социальных категорий общества уходит Большой страх.  Остается мелкий, мотивированный интересами карьеры, материального благополучия, мнения начальства и т. п., охватывающий главным образом сервильную часть бюрократии или зависимых от власти групп населения.

Сильнее всего эти процессы трансформации ценностных структур затрагивают репродуктивные группы, затем – более молодые и ресурсообеспеченные, социально – продуктивные группы в обществе, кастрируя их или парализуя их инновационный потенциал, а потом уже захватывает и более широкие, «средние» (по всем параметрам и характеристикам) социальные слои, можно сказать «нормальных людей», чье поведение не выходит за рамки нормативно – предписанных правил, образа мысли и жизни.

Поскольку подобные ценностные требования – высокого, идеального, морального, должного – никогда не могут быть массовыми и повседневными, а всегда лишь рационализированными нормами и предписаниями специализированных институтов (религии, образования, культуры и т. п. или интеллектуальных групп – элит, публичных идеологов),  то распространение среды таких настроений (аномичной массы, неструктурированного  желеобразного социального состояния общества) может свидетельствовать лишь о кризисе и нарастании дисфункций в системе несущих институтов.

Атрофия безусловного и готовность довольствоваться тем, что считается неценным, малоценным или негативным с точки зрения ценности, но «своим», нашим», качеством, присущим членам группы или сообщества, может быть описана как «отсутствие моральной ясности» (выражение Н.Щаранского).

Иначе говоря, суть негативных установок заключается не в «эмпирической» констатации «несовершенства» социально- политического устройства России или незрелости, неразвитости демократии, что означало бы направленный в будущее вектор «совершенствования», а в отрицании самой возможности подобного позитивного утверждения, нигилистическое постулирование незначимости ценностей такого рода, самой идеи идеальных значений, правовой, поддерживающейся без насилия и злоупотребления организации коллективного существования.

Распространение подобных механизмов организации социальной жизни или структур социального действия, означают процессы дегенерации системы ценностей, точнее, невозможности институционализации соответствующих ценностей, отсутствие каких либо групп, которые были бы озабочены проблемами ценностной рационализации повседневной жизни.

В этом плане цинизму власти соответствует массовый цинизм снизу, или, другими словами, общественный консенсус имеет нигилистический характер.

***

ГИБРИДНОСТЬ ИДЕОЛОГИИ ЗАТЯНУВШЕГОСЯ ПЕРЕХОДА

ОТ «СТАРОЙ ЦЕЛЬНОСТИ» К «НЕБЫВШЕЙ ЖИЗНИ».

(Б.М.Фирсов, 2005).

Появление демократического движения в конце 1960-х годов, опиравшегося на программы «подлинного марксизма- ленинизма», «либерализма» и «христианской идеологии», было фактом исключительной важности. Триада этих программ (субидеологий) определила не только позиции различных групп диссидентов, но и во многом предвосхитила основные варианты исторического выбора, над которыми 20 лет назад, в начале перестройки, задумывались и продолжают мучительно думать граждане России, пытаясь найти путь развития государства и общества.

Выбор этот не прост (здесь я намеренно буду говорить об общегражданских заботах и долге, оставив в стороне задачи власти). Можно бросить все духовные и физические силы на спасение «русскости» или «советскости», но тогда Россия, сохранив православную ли, социалистическую ли самобытность, растворится в историческом небытии. Можно предпочесть универсальный индивидуализм. В таком случае измененная, но сохраненная Россия обретет достойное для себя место в мире, встав на путь реального, а не иллюзорного развития.

Но для этого требуется изменить взгляд на идеологию. На место «русской идеологии», мистической сутью которой всегда была «русская идея», должна прийти просто идеология в общепринятом смысле.  Н.Тимашев прозаически определил идеологию как систему «крепко сложившихся и широко распространенных взглядов на должное и желательное в общественной жизни».

Идеологию нельзя придумать или угадать. Ее формирует не Кремль, а обстоятельства жизни государства, истории. Поскольку Россия остается «ведомой» цивилизацией, постольку сравнение с Западом превращается в самостоятельный ракурс рассмотрения любой проблемы. Начинаются размышления о глубинной потребности следовать Западу.  Противоречие неразрешимое  - темпы роста зависят от типа нашей культуры, от русского культурного типа. Последний продолжает ориентироваться на надмирные  цели, устремляясь в будущее, в потусторонний мир абсолютных ценностей, несовместимых с посюсторонней жизнью и ее требованиями. Соответственно идеология запада имеет практический характер, идеология России – символический. «Русская идеология статична, направлена на удержание и сохранение, а не на действие или созидание».

Согласно Н.Бердяеву, переход от «старой цельности» к «небывшей жизни» лежит через  «разложение и расщепление», ставшего органическим опыта разных эпох. Но все, что русские считают «национальными особенностями», как правило, присуще и другим народам, а все, что они хотят сделать «как все», выходит у них ни на что не похожим. К тому же думать и делать одновременно у нас не получается. По этой причине времена бесплотных исканий сменяются периодами бессмысленных преобразований.

Таким образом, вопрос о времени, когда русская идеология, русская культура и русская ментальность начнут ориентироваться на требования «посюсторонней жизни», остается до известной степени открытым. Либеральная идея помогла бы  снизить, если не преодолеть синдром исторической зависимости от опыта прошлого. Ей по силам единоборствовать с гибридностью ментальности, вступая в спор и тесня советскую идею и традиционную русофилию. Жаль, что за 20 лет перемен число ее активных сторонников заметно поредело, но выросло число защитников Святой Руси.

Г. Дилигенский в одной из своих работ заметил: «В России есть некоторые устойчивые группы массового политического сознания…- сторонники реставраторских тенденций и сторонники принципов экономического и политического либерализма. Но и те, и другие занимают скорее маргинальное положение сейчас. Основную же массу российского населения характеризует «гибридное», «промежуточное сознание», соответствующее облику самого общества и его институтов.

***

ПРОБЛЕМА ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПЕРЕОРИЕНТАЦИИ ЭКОНОМИКИ В УСЛОВИЯХ СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ.

Опубликовано в журнале «Общество и экономика» (1997. №1-2. С.51-57).

Возникшее в послевоенной Европе понятие «социально ориентированная (или же просто «социальная») экономика прошло серьезную историческую проверку в практике североевропейских стран и Германии и к настоящему времени стало научным термином, обозначающим вполне определенное явление.

Реальным критерием типологизации национальных экономик служит не наличие или отсутствие социальных ориентаций, а их качественная направленность.

Главный вопрос заключается в том, на какие элементы социальной  структуры «работает» та или иная экономика, УКРЕПЛЕНИЮ КАКИХ КЛАССОВ, СЛОЕВ И ГРУПП ОНА СОДЕЙСТВУЕТ, развитие каких элементов общества затрудняет. Реальный же исторический опыт претворения рассматриваемого понятия в жизнь приводит к выводу, что оно означает скорее не просто «социально», а именно «демократически» ориентированную экономику, т. е. относится к хозяйственным системам, обеспечивающим удовлетворение интересов массовых слоев общества, являющихся основными субъектами экономической жизни.

Теоретически возможны три «чистых типа» социальной ориентации экономической политики, которые можно условно назвать охлократическим, демократическим и олигархическим. Примерами ориентации первого типа, направленной на низшие слои общества, может служить практика военного коммунизма, в частности организация и деятельность комбедов, а позже - коллективизация сельского хозяйства, опиравшейся на поддержку беднейших крестьян при явном ущемлении интересов середняков и безжалостной «ликвидации кулаков».

С другой стороны, олигархическая ориентация экономики, односторонне направленная на удовлетворение интересов верхних слоев, так же не перспективна, так как, усиливая общественное неравенство, она ограничивает социальную базу экономического развития и порождает разрушительные конфликты.

Наиболее плодотворной является демократическая ориентация экономики, связанная с поддержкой прежде всего средних слоев. Я имею в виду не те элементы социальной структуры России, которые могут быть уподоблены средним классам западных постиндустриальных обществ, а основную часть российского общества, не принадлежащую ни к верхним правящим и привилегированным, ни к нижним слабым полулюмпенизированным слоям. Средние слои - когда они сформировались – обладают, с одной стороны, высоким инновационным потенциалом, а с другой – достаточной массой, позволяющей им оказывать существенное влияние на направления общественного развития, а также транслировать образцы поведения нижним слоям и в известном смысле вести их за собой. Именно здесь сосредоточивается наиболее ценный трудовой и интеллектуальный капитал общества, концентрирующий его знания, умения, квалификацию, культуру, а также энергию, волю, творчество, трудолюбие.

Демократическая ориентация экономики – это и есть ориентация на развитие и укрепление средних слоев, сочетающаяся с необходимой заботой и о «слабых мира сего».

Насколько возможна и вероятна демократическая переориентация экономики современной России? Иными словами, какова вероятность того, что новая олигархическая элита, приняв во внимание общественный интерес, согласится добровольно перевести стрелки экономического развития на интересы «простых людей»? Я считаю, что при сложившемся распределении власти и собственности демократическая переориентация новой российской элиты нереальна.

В то же время новый силовой передел собственности и власти пока не назрел. Средний и базовый слои общества, которые в принципе могли бы проявить больше политической воли, силой заставить власть считаться с собою, хранят историческую память о гражданской войне и понимают опасность ее повторения.  Значит, на деле речь может идти не о принципиальной переориентации экономики в сторону социально – демократических ценностей, а лишь о некоторых уступках трудящимся со стороны правящего слоя.

ОБ УСТУПКАХ, ДОСТАТОЧНЫХ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ НАСЕЛЕНИЕ НЕ БАСТОВАЛО, НЕ РАЗБОЙНИЧАЛО, МЕНЬШЕ ВОРОВАЛО И ЛУЧШЕ РАБОТАЛО, но совершенно недостаточных для того, чтобы переориентировать экономический механизм на интересы среднего и базового слоев. 

Социальная функция экономики связана с ее решающим участием в формировании социальной структуры общества. Насколько устойчива и эффективна эта структура, настолько успешно выполняется и социальная функция экономики. Суть социальной функции экономики состоит, прежде всего, в формировании сбалансированной, устойчивой, я бы сказала, демократической социальной структуры. Не случайно на Западе под социально ориентированной рыночной экономикой понимают в первую очередь такую, которая оказывает позитивное влияние на социальную структуру, на всю сферу социальных отношений.

Самые мудрые люди, но одновременно и наибольшие пессимисты, с грустью говорят, что единственный механизм, который со временем может вывести Россию на более достойный уровень, - это социокультурный механизм, сочетающийся с естественной сменой поколений – «утрясание» и постепенное «окультуривание» «новых русских» и их потомков. Но это страшный «долгострой». Не знаю, сколько лет понадобится, что бы население России нравственно распрямилось, прониклось чувством собственного достоинства, обрело подлинные гражданские качества.

И россиянам не безразлично, будут ли их дети и внуки  жить в условиях цивилизованного, социально ориентированного, правового и демократического капитализма или, напротив, капитализма государственного, монополистического, коррумпированного и почти разбойничьего.

***

БУДУЩЕЕ В ОБЩЕСТВЕННОМ МНЕНИИ РОССИИ.

 

Решающие факторы того, что массовые представления россиян о будущем, как правило, настолько негативны, а улучшения в данной сфере оказываются ненадежными и краткими, определяются всем ходом социальной жизни и принципиальной структурой российского социума последних десяти – пятнадцати лет. Сознание разрыва – и ширящегося разрыва – между «верхами» и «низами», между успешным, богатым меньшинством и привыкшей к мало – или среднеобеспеченному существованию массой укоренилось в населении, однако авторитетности власти, богатства, способностей, интеллекта в обществе по- прежнему нет. Соответственно нет и образцов поведения, сколько-нибудь влиятельных для больших социальных групп, слоев россиян.

Опросы о героях года, влиятельных политиках, журналистах и массмедиальных  фигурах, художественной интеллигенции и проч. демонстрируют абсолютное лидерство властного тандема, на фоне которого любые другие, всегда разрозненные имена собирают не более нескольких процентов опрошенных.

Слабость институционального доверия в российском обществе последних десятилетий не раз отмечали социологи. Характерные для большинства россиян представления о тотальной коррумпированности этих институтов от ЖКХ до высших чиновников – оборотная сторона недоверия к ним.

В подобных условиях общей и устойчивой стратегией большинства населения, наиболее крупных социально- демографических групп остается адаптация от противного с всегдашней установкой на возможное понижение («как бы хуже не было»).

Положение и роль молодежи – в том числе более успешной молодежи в социуме подобного устройства, ее несколько большие возможности и некоторые реальные достижения – принимаются большинством соотечественников разве что как аскриптивные допущения в рамках данной фазы жизненного цикла (по традиционалистской модели – «перебесятся»).

Характерно, что у самой молодежи, даже наиболее благополучной, успехи, если они есть, сопровождаются привычным ощущением неуверенности и незащищенности.  Это, конечно, предельно далеко от самоощущений и социальной практики, скажем, европейской молодежи начальных периодов модернизации – например, членов обществ типа «Молодая Германия», «Молодая Польша», «Молодая Венгрия» и т. п. на протяжении XIX века (их чувство еще в начале модерна афористически выразил Новалис: «В наших силах сделать мир другим»).

СЕГОДНЯШНЮЮ РОССИЮ СКОРЕЕ МОЖНО НАЗВАТЬ СТРАНОЙ БЕЗ БУДУЩЕГО –  без сколько-нибудь артикулированной авторитетными элитами и принятой основными группами перспективы. После конца утопий 20 века и связанного с ними мессианистского подъема населения в большинстве «продвинутых» групп страны преобладают установки на самозащиту, социальную консервацию, символическую компенсацию - образы «врагов», идеи «особого пути», ностальгия по воображаемому державному прошлому и т. п.

Хронические проблемы социокультурного устройства России – задачи системной инновации,  репродукции качественного уровня – остаются нерешенными. Эту ситуацию многократно осложняет продолжающееся сохранение большей части огромной страны в статусе громадной периферии, которая, с одной стороны, в изобилии поставляет во властный и богатый ресурсами центр соответственно социализированный «человеческий материал», а с другой – гасит либо трансформирует «с точностью до наоборот» какие бы то ни было императивы и импульсы, идущие из центра.

Литература:

Т.И. Заславская «Социетальная трансформация российского общества. М.: Дело, 2002.

Л.Д.Гудков «Понятие времени в социологии и временные характеристики социальных структур в социологических исследованиях». // Пути России. Будущее как культура: Прогнозы, репрезентации, сценарии. Том XVII. – М.: Новое литературное обозрение, 2011.

А. Берелович «Вперед в светлое прошлое ».// Пути России. Будущее как культура: Прогнозы, репрезентации, сценарии. Том XVII. – М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Н.Е.Тихонова. «Особенности национального самосознания и перспективы модернизации России (по материалам социологических исследований)». // Пути России. Двадцать лет перемен. Под общей редакцией Т.Е. Ворожейкиной. – М.: МВШСЭН, 2005.

Ю.А.Левада.  «Человек обыкновенный в двух состояниях». // Пути России. Двадцать лет перемен. Под общей редакцией Т.Е. Ворожейкиной. – М.: МВШСЭН, 2005.

Л.Д.Гудков.  «Феномен негативной мобилизации. // Пути России. Двадцать лет перемен. Под общей редакцией Т.Е. Ворожейкиной. – М.: МВШСЭН, 2005.

Б.М.Фирсов. «Гибридность идеологии затянувшегося перехода от «старой цельности» к «небывшей жизни». // Пути России. Двадцать лет перемен. Под общей редакцией Т.Е. Ворожейкиной. – М.: МВШСЭН, 2005.

Б.Дубин.  «Координата будущего в общественном мнении России». // Пути России. Будущее как культура: Прогнозы, репрезентации, сценарии. Том XVII. – М.: Новое литературное обозрение, 2011.

 КНИГА ОТЗЫВОВ