Деньги не пахнут?..

«Non olet (деньги не пахнут)». (Веспасиан).

«Деньги, деньги – царь, деньги – бог, деньги превыше крови, превыше слез, деньги, которым поклоняются за их безграничное могущество, забывая о пустых человеческих упреках совести!.. (Э.Золя «Деньги»).

«…только деньги, большие деньги, могут обеспечить свободу, только они позволяют отойти в сторону из стада людей, каждый из которых бешено стремится к независимости за счет других» (Горький, «Жизнь Клима Самгина»).

«Скандал обсчета  весьма точно обозначается термином «эксплуатация». (П.Слотердайк).

То, что следовало бы сказать о русской земле, над которой тяготеет истинное проклятие, вышло не из-под пера Ленина, а из-под пера Флобера: «Смирение – самая мерзкая из всех добродетелей». (П.Слотердайк).


o Модус обладания и анальный характер (Эрих Фромм).
o Деньги и дерьмо как символические эквиваленты. (Петер Слотердайк, «Критика цинического разума»).
           § Цинизм в сфере труда.  «Жри, что дают, или сдохни».
           § Принцип реальности.
           § Проблема эксплуатации.  «Смирение – самая мерзкая из всех добродетелей».
o Поэзия и проза денег (А.Ястребов), выдержки из книги.
o «Поэт миллионов» (Э.Золя «Деньги»), выдержки из книги.
o Рабство в более утонченных формах (Н.Бердяев).
 

«Не копи себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют их, лучше накапливай себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не уничтожат их,  а воры не смогут украсть. Ибо там, где сокровище твое,  там будет  и сердце твое» (Мф 6:19-21; Лк 12:33 и далее). В таком же духе говорит и Иисус: « Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное» (Мф 5:3; Лк 6:20).

Везде, где архаические виды мышления преобладают – в древних цивилизациях, в мифах, в детских  сказках и суевериях, в неосознанных мыслях, в снах и неврозах, - деньги очень тесно связаны с грязью. Мы знаем, что золото, которое дьявол дает своим любимчикам, превращается в экскремент после их смерти, а сам дьявол является не более чем персонификацией подавленной неосознанной инстинктивной жизни. Нам также известны суеверия, которые связывают находку богатств с дефекацией, а кто-то хорошо знает выражение «слуга денег» (Ducatenscheisser- работник дукатов). Наконец, соответственно взглядам древних вавилонян, золото – это «испражнения ада» (Мамона = ilu mamman).

***

«Главное в жизни все же только одно: свободно, легко, с удовольствием, регулярно, ежевечерне  ходить на горшок. О, stercus pretiosum!  (драгоценное  дерьмо! (лат.) Это великий результат жизни при любом положении». ( Дени  Дидро. Племянник Рамо).

21.jpg

Надпись на барельефе в Дюссельдорфе гласит:  «Чудес как в сказке не бывает, чтобы быть богатым, надо быть умным и бережливым».

Похоть наживы и корысти и похоть сладострастия  разрушительно действуют на душевную жизнь и создают свои фантазмы, свои миры, в которых человек живет вместо реального мира Божьего. Вокруг похоти наживы, вокруг самодовлеющей любви к деньгам создается один из самых фантасмагоричских миров, наиболее оторванных от мира реального, от бытия.  Таким фантасмагорическим миром является мир капитализма, мир банков, биржи, бумажных денег, чеков и векселей,  реклам, конкуренции и погони за легкой наживой. Фантасмагория всегда есть рабство духа. Этот фантастический мир, живущий по своему закону и не желающий знать закона Божьего, есть создание человеческой похоти, эгоцентрических страстей, в которых человек теряет свою свободу и образ Божий.

***

ЗАПАХ ДЕНЕГ:

Запах дохода хорош, каково бы ни было его происхождение (Ювенал).

В воздухе уже вовсю пахло золотым бумом с его роскошествами, бескрайним разгулом… «Не трогай меня, - нервно вскрикнула она. – У тебя руки пропахли деньгами…» (Ф. Фицджеральд).

Я предупредил Ваше величество, когда принес требуемую сумму, что она получена от человека с дурной славой, а вы изволили, понюхав золото, ответить истинно по-королевски: «Non olet», то есть что оно не пахнет теми средствами, которыми приобретено  (В. Скотт).

Заговоры  в этом королевстве обыкновенно являются махинацией людей, желающих … наполнить свои сундуки конфискованным имуществом; укрепить или подорвать доверие к государственному кредиту, согласуя колебания курса со своими личными выгодами…; они открыли, что сидение на стульчаке означает тайное совещание; … ночной горшок – комитет вельмож… (Свифт).

***

МОДУС ОБЛАДАНИЯ И АНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР (Эрих Фромм).

Фрейд обнаружил, что все дети накануне зрелости проходят этап, который получил название анально-эротического. Фрейд заметил, что этот этап нередко оказывается определяющим в становлении индивида – и тогда происходит формирование «анального типа личности, который отличается тем, что всю свою энергию тратит на приобретение и накопление. Это характер скупца, который распространяет свою жадность сначала на вещи и деньги, а затем и на нематериальные ценности: чувства, жесты, слова, энергию и пр. Доминирующая в такой личности скаредность, как правило, сочетается с такими чертами, как невероятная настойчивость и упрямство, а также безмерная аккуратность, страсть к порядку и чрезвычайная пунктуальность.

Фрейдовское отождествление денег с нечистотами автоматически превращается (хоть и ненамеренно) в такую яростную критику хищнического капиталистического мира, которую можно сравнить разве что с Марксовой концепцией роли денег, развернутой им  в «Экономико-философских рукописях». Для Фрейда человек, занятый исключительно мыслями о том, чтобы приобретать и обладать, - это душевнобольной, невротик, а, следовательно, само общество, в котором преобладают личности с анальной структурой, следует признать больным.

В «Экономико-философских рукописях» Маркс писал, что «свободная сознательная деятельность» (то есть человеческая деятельность) есть «родовой признак Человека». Труд, по Марксу, символизирует человеческую деятельность, а человеческая деятельность есть жизнь.

Напротив, капитал с точки зрения Маркса – это символ накопления, он связан с прошлым и пахнет нафталином,  а в конечном счете – мертвечиной.  Марксова концепция борьбы между трудом и капиталом была не  теоретической схемой, а главным полем битвы, где решалась судьба человечества, где происходил выбор: прошлое или будущее? Люди или вещи? Жизнь или смерть?  «Иметь» или «быть»? Для Марса вопрос стоял так: кто кого победит? Кто будет править бал? Живое окажется выше мертвого или наоборот? Социализм для него был олицетворением общества, в котором жизнь победила смерть.  

Вся Марксова критика капитализма и его мечта о социализме основаны на том, что капиталистическая система парализует человеческую «самодеятельность» и что целью всех социальных преобразований является возрождение человечества посредством восстановления самодеятельности во всех сферах жизни.

***

ЦИНИЗМ ОБМЕНА ИЛИ ТЯГОТЫ СУРОВОЙ ЖИЗНИ. 

ДЕНЬГИ И ДЕРЬМО КАК СИМВОЛИЧЕСКИЕ ЭКВИВАЛЕНТЫ.

(Петер Слотердайк «Критика цинического разума»).

Who said that life is fair? (Кто сказал, что жизнь –

дело честное?)

ЦИНИЗМ ОБМЕНА.

Деньги – это абстракция в действии. Ценность – туда, ценность – сюда, бизнес есть бизнес. Деньгам все глубоко безразлично. «Когда «божественный Веспасиан», рассказывает Светоний,  обложил налогом общественные уборные в Риме, его сын выразил неудовольствие этим.  Тогда император поднес к носу отпрыска деньги от налога на мочу  и спросил, пахнут ли они. Деньги не пахнут, был ответ».

(Ястребов «Богатство и бедность»).

Сегодняшние  буржуазные экономические науки в основе своей есть не что иное, как «не пахнет» на более высокой ступени.

Пожалуй, Георг Зиммель был первым, кто эксплицитно исследовал возникающую с появлением денег проблему цинизма. Зиммель доводит свои рассуждения до таких процессов обмена, при которых деньги обмениваются на «ценности», о которых известно, что они не относятся к разряду товаров. Эта явная продажность всех и каждого, кто в капиталистическом  обществе поддается воздействию постепенного, однако постоянно углубляющегося процесса цинической коррупции.

«Чем в большей степени  здесь все интересы концентрируются на деньгах, тем в большей степени заметно, как на них обмениваются  честь и убеждения, талант и добродетель красота и здоровье души, и тем более насмешливый и легкомысленный настрой будет возникать по отношению к этим высшим ценностям жизни, которые продаются также обладая ценностью, как и товары на воскресном базаре.  Применимость понятия рыночной цены к ценностям, которые, по самой сути своей, не подлежат никакой иной оценке, кроме оценки, связанной с их категориями и идеалами, есть завершенное объективирование того, что представляет цинизм в субъективном отражении» («Философия денег»).

У денег наряду с покупательной способностью  проявляется и другая способность – вводить в соблазн.   Она обретает власть над теми, чьи желания, потребности и жизненные планы обретают форму выставленного на продажу, а в капиталистической культуре таковы, в большей или меньшей степени, все. Только в ситуации универсального соблазна, - в которой поддавшиеся соблазну к тому же уже давно считают слово «коррупция» чересчур большим перегибом в моральном плане, описанный Зиммелем «легкомысленный настрой» по отношению к высшим ценностям может стать общей культурной атмосферой. Это не что иное, как «универсальный диффузный цинизм».

Карикатура: «Все имеет свою цену, в особенности то, что невозможно купить за деньги». Эта фраза вылетает, подобно облачку, из рта крупного европейского финансового магната конца XIX века, расположившегося за столиком в отдельном кабинете, в расстегнутом фраке,  с сигарой в руке, на коленях которого сидят две голые дамы из хорошего общества». И по контрасту: американский миллиардер, как его, возможно, представляли себе  в двадцатые годы запуганные жители Старого Света, в путешествии по Европе: «Well, boys, было бы смешно, если бы вам не упаковали в чемодан Европу за несколько долларов, Отдельный чек – за то, что эти напускающие туману немецкие мыслители именуют cooltoor. (cooltoor – искаж. нем. Kultur). Наконец, наймем по контракту римского папу».

Такие покупательные фразы карикатурно изображают вторжение материального в «идеальную» сферу ценностей. Капитал неудержимо коррумпирует все связанные со старыми формами ценности жизни – не важно, покупает он их при этом в качестве декорации или источника удовольствия либо устраняет их таким образом как препятствия.

Капиталистическое общество  продуцирует не только множество цинизмов, но и свое собственное возмущение ими.  Неоморализаторские  и неоконсервативные фразеологии без особого труда находят здесь  свои обличительные примеры.  Ни с чем капиталистическая форма экономики не уживается так хорошо, как с гуманистическими сетованиями на портящее нравы влияние «всемогущих» денег. Money makes the world go round – деньги заставляют вертеться шар земной. (Цитата из шлягера, исполняемого в фильме Б. Фосса «Кабаре» Лайзой Минелли).

Если мы глубже вникнем в смысл написанного Зиммелем, от нас не укроется, что он имеет ввиду особую форму продажности высоких ценностей. Проституция - в узком и широком смысле – это сама суть цинизмов обмена, при котором деньги в своем жестком безразличии стаскивают на свой уровень и ценности «более высокого порядка». Нигде более циническая потенция денег не проявляется столь резко, как там, где они взрывают особо оберегаемые области – чувство, любовь, самоуважение – и заставляют людей продавать «самих себя» чужим интересам.

В каком- то отношении жаль, что Маркс  в своем известном анализе товара не исходил из проституции и связанной  с ней особой формы обмена.    Будучи главой партии сторонников принципа «ПАХНЕТ»*, он должен был бы использовать любую возможность для того, чтобы продемонстрировать ЦИНИЗМ ДЕНЕГ. Женщина, выступающая в роли товара, могла бы стать убийственным аргументом. Однако нельзя начинать с теории проституции книгу, которой предназначалось стать библией рабочего движения.

*(Здесь тезис о том, что деньги пахнут, связан не только с налогом на отхожие места, введенный Веспасианом. Имеется ввиду принципиальная критика частной собственности (на предметы роскоши и средства производства), критика, которая движется от базового тезиса «Собственность есть кража» до тонкостей учения о прибавочной стоимости).

ЦИНИЗМ В СФЕРЕ ТРУДА.  «ЖРИ, ЧТО ДАЮТ, ИЛИ СДОХНИ».

Я полагаю, что сдержанность Маркса в отношении феномена проституции имеет более глубокую причину. Его, как прирожденного теоретического фундаменталиста, интересует не столько легко уловимое носом на рынке «Пахнет», сколько, скорее, идеологически замаскированное «ПАХНЕТ» В СФЕРЕ ТРУДА. Его мыслительную способность возбуждает не циническая вонь обращения, а вонь самого способа производства. Маркс добирается до самых дальних позиций партии «не пахнет» и чувствует фатально исходящий от самого капитала дух кражи прибавочной стоимости.

Никогда столь яростно оспариваемая  теория прибавочной стоимости не смогла бы стать стратегическим плацдармом для марксистской атаки на  капиталистический общественный строй, будь она всего лишь одной экономической формулой среди многих прочих. В действительности она представляет собой не только аналитическое описание механизма умножения капитала; обладая политической взрывной силой, она в то же время есть диагноз морального отношения трудящегося класса к классу, извлекающему прибыли.

В обмене рабочей силы на заработную плату гармония принципа эквивалентности, кажется, разрушена раз и навсегда. В самом центре капиталистического рая эквивалентности Маркс обнаруживает змея, обвившегося вокруг древа познания и шипящего: «Если вы поймете, как можно регулярно больше брать, чем давать, то вы сами станете как капитал, и забудете, что есть добро, а что – зло». Так как труд создает значительно больше стоимости, чем возвращается «назад» рабочим в форме заработной платы (заработные платы никогда не поднимаются  над чертой исторически относительных прожиточных минимумов), в руках владельцев капитала накапливаются значительные остатки. Таящийся в производстве прибавочной стоимости СКАНДАЛ ОБСЧЕТА  весьма точно обозначается термином «ЭКСПЛУАТАЦИЯ».

Фактически, идеологическая борьба в разговорах о «труде» и «капитале»  сконцентрировалась на вопросе о том, как следует интерпретировать феномен предпринимательских прибылей и эксплуатации (вернее,  так называемой эксплуатации): в духе «пахнет» или в духе «не пахнет». Тогда как  сторонники учения о пахучести говорят о таких «проблемах», как бедность, страдания пролетариев, угнетение и обнищание, адепты учения о непахучести стремятся привлечь взор к «общим интересам» народного хозяйства, реинвестициям, социальным достижениям экономики, созданию рабочих мест и тому подобному. Таким образом, вся современная проповедь «непахучести» представляет собой  одно великое идеологическое усилие, направленное на «ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЕ ОПРАВДАНИЕ КРАЖИ ПРИБАВОЧНОЙ СТОИМОСТИ».*

 *Марксистское учение о пахучести получило в XX веке помощь и защиту со стороны психоанализа, который понимает деньги и дерьмо как символические эквиваленты и относит комплекс денег к анальной сфере. Но благодарности за это психоанализ не снискал, тем более что после русской революции в одночасье возникло замаскированное под марксизм учение о непахучести, которое уверяет, что эксплуатация по-русски – это уже не эксплуатация. Социалистическая прибавочная стоимость выступает под либидозным флагом – как сладострастная тяга к построению нового мира.

Капиталистический экономический строй  основывается на возможности шантажа тех, кого жизнь поставила в чрезвычайное в актуальном и виртуальном плане положение, то есть на шантаже людей, которые завтра будут голодать, если не будут работать сегодня, и которые завтра уже не получат никакой работы, если не согласятся на те условия, которые им предлагают сегодня.  Существуют большие группы людей, которые не знают иного выбора, кроме альтернативы: «Жри что дают, или сдохни».

Маркс ищет цинизм неравного обмена не там, где его значение преуменьшается благодаря сведению к «отдельным уродливым проявлениям»,  а там, где на него, как на основопалагающий принцип, опирается вся структура производства. Следовательно, он полагает, что по этой причине деньги при капитализме никогда не перестанут дурно пахнуть, а именно: ДУРНО ПАХНУТЬ НИЩЕТОЙ РАБОЧИХ. В сравнении  с этим борделизация культурной надстройки представляет всего лишь вторичный процесс. 

Но великое открытие политической экономии Маркса состоит в том, что она раскрывает за экономическим морально-политическое;  за ФЕНОМЕНОМ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ ОНА ВИДИТ ВЛАСТЬ. Маркс показывает, что «свободный договор о труде» между рабочим и предпринимателем включает элементы принуждения, шантажа и эксплуатации. (Забавным образом предприниматели с момента возникновения организованного рабочего движения утверждали, что шантажируют именно их).

Если при взгляде на сферу обращения и на сферу потребления цинизм капитала предстает как форма искушения, то в сфере производства он проявляется как форма насилия. Как деньги, выступающие в форме платежного средства, искушают высокие ценности и вовлекают их в проституцию, так деньги, выступающие в форме капитала, насилуют рабочую силу в сфере производства. Шантаж и принуждение, в том числе и в скрыто насильственной форме договоров, заключаемых «без насилия и принуждения», составляют подлинную историю экономики. Нельзя всерьез говорить о труде, будучи не готовым вести речь о шантаже, власти, полемике и войне.

Стало быть, ИСКУШЕНИЕ и  НАСИЛИЕ – это два модуса капиталистического цинизма? Цинизм обращения с одной стороны, цинизм производства – с другой? Там – распродажа ценностей; здесь – беспорядочное разбазаривание жизненного времени и рабочей силы масс ради безрассудного накопления? Точны эти формулировки или нет, но в них сразу обращает на себя внимание их моральный потенциал. Моральная парадоксальность капитализма вдобавок заключается в своеобразной выносимости «невыносимого», в комфортабельности разорения  и в высоком уровне жизни во время перманентной катастрофы. Он уже давно  с легкостью справляется со своими критиками, особенно  с тех пор, как убедился в крахе всех начинавшихся революциями альтернатив. «Всякий раз, когда капитализму пеняли на то, что он не может помочь миру, он мог ответить, что коммунизм не может помочь даже себе самому» (Мартин Вальсер . Речь при получении Бюхнеровской премии в 1981 году).

ПРИНЦИП РЕАЛЬНОСТИ.

Превращение самого себя в вещь. Собственное внутреннее ожесточение.

Приложима ли вообще мораль к существованию человеческих существ на залитом кровью земном шаре? Не является ли ЦИНИЗМ КАПИТАЛА лишь наиболее ранним образом выражения того, что благодушный пессимист Зигмунд Фрейд назвал ПРИНЦИПОМ РЕАЛЬНОСТИ? И не является ли, сообразно этому, эксплицитно циническое сознание всего лишь соответствующей современному миру, более чем когда-либо раздираемому борьбой между властями, формой «взрослости», которая, не впадая в апатию и не примиряясь с судьбой, делает себя достаточно жесткой для того, чтобы оказаться на уровне данностей?

Ту же роль, какую в мире физическом играет закон тяготения, в мире моральном исполняет закон, гласящий, что выживание общества всегда требует жертв. Поэтому цену выживания приходится познавать трудящимся и борющимся группам человеческого общества, и эта дань принципу реальности столь тяжка потому, что им приходится расплачиваться собственной плотью и кровью. Эта расплата происходит в форме подчинения «более высоким» силам и фактическим положениям  вещей; в ФОРМЕ БОЛИ, ПРИСПОСОБЛЕНЧЕСТВА, ЛИШЕНИЙ И ПОСТОЯННЫХ САМООГРАНИЧЕНИЙ. Эту цену платят живой «валютой»  телесных и душевных страданий. Всегда платой за выживание оказывается сама жизнь. Куда ни погляди, она везде уступает принуждению к труду; в обществах, разделенных на классы, она подчиняется данностям власти и эксплуатации; в милитаризованных обществах она ожесточается и черствеет, вынужденная включаться в гонку вооружений и вести войны.

То, что здравый смысл называет тяготами жизни, философский анализ расшифровывает как превращение самого себя в вещь. Повинуясь принципу реальности, живое превращает  внешнюю жестокость мира в собственное внутреннее ожесточение. Так оно само становится инструментом инструментов и оружием оружий.

Тот, кому посчастливилось найти в мире, который остался в целом все таким же жестоким,  свою нишу, где уже можно освободиться от необходимости ожесточаться, должен  с невольным содроганием смотреть из нее на миры самоовеществления и объективной жестокости. До крайней степени такая чувствительность развивается у тех, кто занимает промежуточное положение между мирами различной степени жестокости и хотел бы выбраться из сильнее овеществленной и отчужденной зоны в ту, где условия менее суровы.  Он неизбежно приходит в конфликт с принципом реальности, требующем от него большего самоожесточения, чем это нужно в менее суровой зоне. Ему приходится начать борьбу против тех проявлений принципа реальности, которые требуют от индивида жертв и ожесточения. Такова диалектика привилегии.

Тот, кто получил привилегию и не стал циничным, вынужден желать для себя мира, в котором преимуществом освобождения от необходимости ожесточаться будут обладать максимально возможное число людей.  СТРОНУТЬ С МЕСТА САМ ПРИНЦИП РЕАЛЬНОСТИ – таково глубочайшее предназначение прогрессивности. Тот, кто испытал douceur de vivre (сладостность жизни (фр).), становится свидетелем, способным на основании собственного опыта отрицать необходимость тягот и суровостей жизни, которые снова и снова воспроизводят ожесточенных людей.

Вырождение принципа реальности.

Спускаясь к самым глубоким слоям принципа реальности, мы обнаруживаем принуждения к подчинению, к труду, к обмену и к гонке вооружений, которые навязывались обществам в изменяющихся исторических формах.

o Задолго до того,  как появилась возможность обоснованно ставить вопрос о цинизме, в архаических экзогамных группах  уже встречалось «употребление» способных к деторождению женщин в качестве живой «обменной валюты». Женщины, как способные к деторождению средства производства обменивались, «подобно скоту», на товары и животных. Однако этот обмен далеко не в первую очередь был нацелен на приобретение стад и богатств, более важным в большинстве случаев оставалось завязывание родственных отношений между родами. Задолго до расчета каких-то ценностей и стоимостей архаические группы платили таким образом за обеспечение условий для выживания.

o В макроисторической перспективе  современность выделяется и тем, что в ней становится все более неясно, как общества могли бы осмысленней расплачиваться за выживание. Между тем «тяготы» и «суровости», которым они подвергают себя сегодня в интересах самосохранения, обладают столь роковой  собственной динамикой, что ведут скорее к самоуничтожению, чем к достижению безопасности. В современном мире можно диагностировать ВЫРОЖДЕНИЕ ПРИНЦИПА РЕАЛЬНОСТИ. Еще не выработано никакого нового  способа, каким общества могли бы при сегодняшних условиях строить осмысленную экономику выживания. Ведь ушла в прошлое не только эра обмена женщинами – приближается к своему абсолютному пределу и последовавшая за ней экономика выживания. Я называю ее экономикой милитаристской эпохи. (Это соответствует эпохе «разделенных на классы обществ» в марксистском рассмотрении истории, однако угол зрения несколько иной).

Она характеризуется тем, что в ней с помощью огромной доли прибавочной стоимости, создававшейся трудом рабов, крепостных, наемных рабочих, а также с помощью средств, собираемых в виде налогов, поддерживалось существование военно-аристократических слоев или армий, которые представляли собой, в классическом смысле этого слова, паразитические нетрудящиеся группы, но зато они видели свою задачу в том, чтобы обеспечивать безопасность жизненного пространства всего общества. Последние  тысячелетия были тысячелетиями взаимодействия конкурирующих ВОЕННЫХ ПАРАЗИТИЗМОВ.

Военное насилие перевело себя на язык реализма, который признает правомерность самого факта войны как «высшей непреодолимой силы». Немыслимой величины суммы из прибавочной стоимости закачиваются в политико-военные структуры, которые прямо-таки неудержимо впутываются во все более рискованные авантюры, создающие взаимную угрозу. Поэтому трудиться сегодня означает – нравится это вам или нет – обеспечивать поддержание системы, которая в перспективе никоим образом не может быть системой нашего выживания. Мы уже давно не платим цену за свое выживание, а  создаем прибавочную стоимость, идущую на создание машины для самоубийства.

Проблема эксплуатации.  «Смирение – самая мерзкая из всех добродетелей».

Я вижу в этом крушение традиционных понятий реальности и рациональности; этому вторит на тысячу голосов развившийся в надстройке западных обществ иррационализм. То, что сегодня называется рациональностью, скомпрометировано вплоть до глубочайших слоев тем, что позволяет разоблачить себя как мыслительную форму одичавшего принципа самосохранения.

Поразительна судьба последней попытки разрушить глубинные слои общественной иррациональности – попытки, которая вовсю рекламировалась как рациональная. Разве не основываются марксистские теории революции на трагически ошибочном толковании учения о прибавочной стоимости?  Это учение, судя по его стратегическому замыслу, было, в сущности, попыткой разработать объективный, то есть количественный язык, на котором можно было бы обсуждать морально-общественное отношение (эксплуатацию).

Но проблема эксплуатации «прописана» не в области количественных расчетов  и размышлений. Кто способен «высчитать», где пределы терпения человека? Не существует также никакой арифметики самосознания. На протяжении тысячелетий у людей в военизированных и разделенных на классы обществах посредством «закаливающих», ожесточающих и внушающих покорность видов воспитания формировалась  установка позволять отнимать у себя прибавочную стоимость  под нажимом власти, и эти люди на бескрайних просторах сегодняшнего русского аграрного архипелага вряд ли другие, чем античные рабы и феллахи. Это требует не столько теории прибавочной стоимости, сколько АНАЛИЗА «ДОБРОВОЛЬНОГО РАБСТВА».

Проблема эксплуатации относится больше к политической психологии, чем к политической экономии.  Смирение сильнее, чем революция. То, что следовало бы сказать о русской земле, над которой тяготеет истинное проклятие, вышло не из-под пера Ленина, а из-под пера Флобера: «Смирение – самая мерзкая из всех добродетелей».

Принцип самосохранения претерпевает  всемирно-историческое изменение, которое делает абсурдными все наши ожесточения и вооружения. Это - сумерки кумиров цинизма. Хватит ли у нашей цивилизации духовных ресурсов, чтобы установить новый, трансмилитаристский и постиндустриальный принцип реальности.

***

ПОЭЗИЯ И ПРОЗА ДЕНЕГ (А.Ястребов).

В литературоведении уже не раз отмечалась символическая функция Дэзи Фей в романе «Великий Гетсби» (Фицджеральд?). Помимо прочих романтических достоинств – красоты, таинственности, благородства – героиня характеризуется «волнующим» голосом, в котором звучит «певучая властность, негромкий призыв «услышь», веселье и радость, ожидающие впереди. Только потом будет разгадана тайна этой изумительной мелодичности голоса: «В нем звенят деньги… вот что пленяло в его бесконечных переливах, звон металла…». 

***

Была девица – форменный урод:

Крива, горбата, пугала страшнее.

Не нос, а клюв, как у лягушки рот,

Болталась голова на тонкой шее

Но звонких скудо тысяч восемьсот

Папаша дал в приданое за нею…

И каждый день толпились у дверей

Синьоры, что надумали жениться.

Им всем ужасно нравилась девица.

 Д.Джусти

СКУПЫЕ РЫЦАРИ: ЛЮБОВЬ К ТОМУ, ЧТО НЕ МОЖЕТ ПРЕДАТЬ.

В 1830 году в России выходит «Скупой рыцарь» Пушкина, а во Франции – «Гобсек» Бальзака. Наследники финансово-практических концепций Шейлока и Гарпагона, герои XIX века исповедально обобщают принципы существования, универсальные законы мирской жизни, определяемые ростовщическим процентом или торговой прибылью. В качестве истины предлагается неколебимый закон сохранения   денег в одних руках. Деньги становятся частью субъективной нравственности, человеческие побуждения подчиняются жесткой калькуляции, любой эмоции находится материальный аналог.

Могу взирать на все, что мне подвластно…

Отселе править миром я могу;

Лишь захочу – воздвигнутся чертоги;

… И музы дань свою мне принесут,

И вольный гений мне поработится,

И добродетель, и бессонный труд

Смиренно будут ждать моей награды.

Я свистну, и ко мне послушно, робко

Вползет окровавленное злодейство,

И руку будет мне лизать,  и в очи

Смотреть, в них знак моей читая воли.

Мне все послушно, я же – ничему;

Я выше всех желаний; я спокоен;

Я знаю мощь мою: с меня довольно

Сего сознанья… (А.Пушкин).

Этот взволнованный пассаж Барона прерывается авторской ремаркой – «Смотрит на свое золото».

Gobsek.jpg

Аналогично по структуре размышления Гобсека, что «нравственные правила и убеждения пустые слова. Незыблемо лишь одно – единственное чувство, вложенное в нас природой: инстинкт самосохранения… из всех земных благ есть только одно достаточно надежное, чтобы стоило человеку гнаться за ним. Это … золото. В золоте сосредоточены все силы человечества».

КРУГЛЫЙ КВАДРАТ.

А скольких человеческих забот.

 Обманов, слез, молений и проклятий.

Оно тяжеловесный представитель! (А.Пушкин)

Ради возлюбленных денег

Впадет во грехи и священник…

Деньги то бросят нас в войны,

То жить нам позволят спокойно…

Деньги – святыня имущих

И обетование ждущих…

Деньги для каждого милы,

Не в страх им враждебные силы…

Деньги больных исцеляют,

Здоровым сил прибавляют… (ваганты).

Литература на всем протяжении своего развития стремится уяснить природу и философское качество денег, обнаружить баланс между необходимостью и потребностью.

«Деньги могут рассматриваться как метафора любви, так как они являются величайшим источником радости, - рассуждает Гэлбрайт. – Также их можно записать в разряд ни  с чем не сравнимых источников тревоги. На протяжении всей истории почти на всех людей они влияли угнетающе; подавляли своим масштабом и стабильностью, либо показывали свою нестабильность и ничтожность. Однако еще обнаруживается и третий печальный момент – часто они бывали одинаково ненадежны и масштабны».

Общие представления литературы о деньгах небогаты; состояния, выходящие за пределы потребности, традиционно осмеиваются, а все, что не конкурирует с условными  нормами обладания, сдержанно приветствуется, и то лишь в случае участия в главных литературных темах – поиске истины и любви.

Деньги в иерархии ценностей культуры чаще всего представляются признаками девальвации истинных ориентиров, ими обозначаются самые слабые звенья морально-философских систем. Настойчивость инвектив в адрес презренного металла объяснима комплексом идей: религиозные нападки на богатство, социальная мода обличения меркантилизма, финансовое положение авторов;  не следует исключать также и момент занимательности, который названный образ вносит в произведение.

Г.К. Честертон в философском эссе «Святой Франциск Ассизский»  рассуждает о границах свободы: «Обычный человек не может освободиться от мира: он и не должен».  Литература из века в век выстраивает огрубленно - прямолинейные либо виртуозные отповеди деньгам, но так и не может привить читателю неприятия  к бренным благам. Финансовые концепции словесности пребывают в отрезке между категоричным отрицанием и апологетикой.

Читатель требовал от литературы ОТВЕТА НА ВОПРОС о разумном отношении  к тому, что желаемо, но считается порочным. В ответ звучали, как правило, менторские интонации, заглушающие голос рассудка.  Литература анатомировала явление, разрезала его на фрагменты, соотносила с идеальным целым, но определения денег, равного параметрам человеческого существования, так и не было дано. Красивый пафос осуждения противоречил несомненности факта жизнедеятельности.

Культуре XX века, кажется, удалось найти решение проблемы. Экзистенциальное направление в литературе предложило по-своему элегантный способ преодоления раздражающей реальности: деньги отменили вовсе.

Ценность существования, пребывающая в границах бытие-небытие, обессмысливает излюбленные мотивы классической культуры, в том числе и деньги. Идея доверия к ощущениям вытесняет все, что касается мыслительной, прагматической практики. Экзистенциальный образ «постороннего», т.е. чуждого привычному ассортименту этикетных форм поведения в социуме, уничтожает любые знакомые читателю коды идентификации с миром художественного текста: деньги обнаруживают свою факультативность, как, собственно, и сам мир. В дозированном объеме деньги присутствуют в произведениях экзистенциалистов в качестве частного факта, а не инструмента жизнепостижения. 

Мифологизм XX века проникает в архетипы, расщепляет хрестоматийные образы и темы в стремлении постигнуть начала космологически упорядоченного бытия и не обнаруживает в них архетипа денег.

Иная тенденция культуры – следование традиционным моральным ценностям, принципиально не приемлющим материальных благ. 

Эта коллизия усугубляется классическим противопоставлением нажитых по правилам, регулярно накапливаемых, и денег мгновенно обретенных. Известный конфликт аристократии и буржуазии получает новое измерение:  теперь старая буржуазия приобретает право быть выразительницей духовных ориентаций и с этой высоты критиковать любых выскочек, «голышей», обогатившихся грабежом и не имеющих представления о постепенном приращении капиталов.

Ущербность подобных концепций  заключается в том, что они игнорируют механизмы формирования культурного феномена денег. Сопоставление старых и новых буржуа некорректно по той причине, что судьбы денежных патрициев существуют исключительно в сфере культуры, они обобщены, типизированы, отлиты в афоризмы, взвешены на весах моральной оппозиции. Зарождающиеся нувориши неизменно пребывают в пространстве реальности, они раздражают своей витальностью. Брутальный характер их финансовой деятельности легко иллюстрировать конкретными, кровоточащими очевидностью примерами загубленных судеб.

Читатель с достаточным спокойствием воспринимает махинации бальзаковского Нусингена, обирающего нищих и страждущих, но любое сообщение в газетах или ТВ о современном безнравственном махинаторе вызывает подозрение-уверенность, что негодяй вознамерился покуситься на личное благосостояние этого конкретного читателя/зрителя. Современный Нусинген однозначно противен своей принадлежностью к живой реальности, своим нежеланием подчиняться социальным законам.

Литература знает о деньгах все, однако на вопрос читателей – ЧТО ЕСТЬ ДЕНЬГИ? КАК К НИМ ОТНОСИТЬСЯ? ЛЮБИТЬ? НЕНАВИДЕТЬ? -  следуют самые противоречивые объяснения, и в качестве убедительного наглядного пособия предлагается фигура круглого квадрата, доходчиво поясняющего формулу решения проблемы.

Литература вновь и вновь решает задачу. Дано: деньги и человек. Условие: деньги  - зло, но без них не обойтись; человек прекрасен, горд, мелочен, великодушен, жалок… Варианты решений здесь бесконечны.  Необходимость поиска ответов заключена в гуманизации и человека, и денег; в научении людей сопротивляться, казалось бы, абсолютному торжеству бездуховности, разрушать границы, воздвигнутые бренными ценностями, возвышаться над ними, постигать гармонию мира, становиться частью бесконечных смыслов бытия, в котором деньги – одна из удобопревратных категорий, И не более.

МИЛОСТИ, СОРАЗМЕРНЫЕ ОПЛАТЕ:

Обезьянам, чтобы любить женщин, не хватает одного – денег (А.Франс).

Толстуху люблю, ей служу от души!

Вы скажете, глуп иль собою урод?

Пойди-ка, такую найди за гроши!

И грудь, и живот хоть кого завлечет… (Ф.Вийон)

- Красная цена ей сто песо, - твердо сказал вдовец…

- Эта девочка причинила мне ущерба больше чем на миллион песо, - вздохнула бабка. – Если так пойдет дело, ей не рассчитаться со мной и за двести лет… Добавь до трехсот, - наседала та. (Г.Маркес).

…А награду получила то, чем государи очень часто оплачивают истинные заслуги, а именно: 000  (Г.Филдинг).

Вещи, которые сами по себе не являются товаром, например, совесть, честь и т.д., могут стать для своих владельцев предметом продажи и, таким образом, благодаря своей цене приобрести товарную форму (К.Маркс).

Особа эта шлюха по призванью и этим зарабатывает на хлеб (Шекспир).

***

«ПОЭТ МИЛЛИОНОВ» (Э.Золя «Деньги»).

В этих денежных битвах, тайных и подлых, где выпускают кишки у слабых, нет больше никаких уз, никого родства, никакой дружбы: таков безжалостный закон сильных, тех, которые пожирают другого, чтобы не пожрали их самих. (Э.Золя «Деньги»).

[Биржа].

 «…Прохожие оборачивались, с вожделением и страхом прислушиваясь к тому, что происходило в этом здании, где совершалось недоступное для большинства французов таинство финансовых операций, где среди этой давки и исступленных криков люди самым непостижимым образом вдруг разорялись или наживали целые состояния.

Саккар остановился на краю тротуара. В ушах у него стоял гул отдаленных голосов, а он опять мечтал основать царство золота в этом охваченном лихорадочной страстью квартале, посреди которого от часу до трех бьется, как огромное сердце, биржа… Но взор Саккара был устремлен на лестницу, испещренную сюртуками и залитую ярким солнечным светом. Потом он перевел глаза на колонны, на кишащую черную массу людей…Никто не садился, стульев не было видно, кружок кулисы под часами  только угадывался по какому-то кипению, по буре движений и выкриков, от которых дрожал воздух. Налево группа банкиров, занятых арбитражем, вексельными операциями и операциями с английскими чеками, держалась более спокойно; эту группу то и дело рассекала вереница людей, идущих к телеграфу. Всюду, даже под боковыми галереями, толпились дельцы, создавая страшную давку…

Вся биржа в огненных бликах рокотала и вздрагивала, словно заведенный мотор.

sakkar3.jpg

[Саккар – поэт миллионов].

В сущности говоря, он [Саккар] не хуже других. Но  его дети, жены, словом все, что его окружает, имеет для него второстепенное значение, на первом плане у него деньги… О нет, он любит деньги не как скупец, который стремится набрать их в кучу и спрятать  в своем подвале, нет! Если он добывает их всеми средствами, если он черпает их из любых источников, то это только ради  того, чтобы видеть, как они потоками льются к нему, ради всего того, что они могут ему дать: ради роскоши, наслаждений, могущества… Ничего не поделаешь – это у него в крови. Он продал бы вас, меня, кого угодно, если бы на нас был спрос на каком-нибудь рынке.

И все это он делает не задумываясь, как человек особой породы, - это поистине поэт миллионов, и деньги превращают его в безумца и мошенника, но мошенника высшего полета!

…И вот Каролина узнала во всех подробностях эту страшную историю: о том как Саккар продал свое имя, женившись на обесчещенной девушке; о том, как Саккар своими деньгами, своей безумной и блистательной жизнью окончательно развратил этого бедного больного ребенка; о том, как Саккар, испытывая денежные затруднения, получил у нее нужную ему подпись и допустил в своем доме любовную связь своей жены со своим сыном, закрыв на нее глаза как добрый патриарх, всем позволяющий веселиться.

Деньги, деньги – царь, деньги – бог, деньги превыше крови, превыше слез, деньги, которым поклоняются за их безграничное могущество, забывая о пустых человеческих упреках совести! И чем больше возвеличивались деньги, тем яснее вырисовывался в этом ореоле дьявольского величия облик Саккара, тем сильнее становился ужас Каролины…

[«Всемирный банк»].

«Как раз краденые деньги лучше всего идут впрок… Не пройдет и недели, и вы увидите, вы увидите, как поднимется курс!».

…Через день, проснувшись, он [Саккар]  по внезапному вдохновению решил действовать сегодня же и еще до вечера сформировать синдикат из верных людей, чтобы тотчас разместить пятьдесят тысяч пятисот-франковых акций своего анонимного общества с капиталом в двадцать пять миллионов. Он вскочил с постели и, одеваясь, придумал название, которое искал уже давно. Слова «Всемирный банк» вдруг загорелись перед ним, как бы написанные огненными буквами на фоне еще темной комнаты.

- Всемирный банк, - повторял он, одеваясь. – Всемирный банк. Это просто, величественно, охватывает все, покрывает весь мир. Да, да, великолепно! Всемирный банк!

…в конце мая курс поднялся выше семисот франков. Это был обычный результат всякого увеличения капитала, классический прием, способ подстегивания успеха при каждой новой эмиссии, перевод курса в темп галопа. Сыграл роль также и действительный размах предприятий, которые должен был финансировать банк. А большие желтые афиши, расклеенные по всему Парижу и объявлявшие об эксплуатации в ближайшем будущем серебряных рудников Кармила, окончательно вскружили всем головы…

Почва была подготовлена: перегной Империи, состоящий из разлагающихся отбросов, нагретый разнузданными вожделениями, крайне благоприятствовал спекуляции, бешеные вспышки которой каждые десять или пятнадцать лет охватывают и отравляют биржу, оставляя за собой только кровь и развалины. Уже как грибы вырастали мошеннические общества, крупные компании вступали на путь финансовых авантюр. И в безрассудном увлечении, охватившем толпу, среди массы других сомнительных предприятий, Всемирный банк двинулся наконец вперед, словно мощная машина, которой суждено было всех свести с ума и все уничтожить, между тем как чьи-то жадные руки непрерывно перегревали котел, доводя его до взрыва…

…За две недели курс на бирже поднялся до полутора тысяч, а  к концу августа, непрерывно повышаясь, он достиг двух тысяч.  И увлечение продолжало расти… Покупали все, покупали даже самые благоразумные; никто не сомневался в том, что курс поднимется еще, что он будет подниматься без конца. Открывались таинственные  пещеры «Тысячи и одной ночи», бесчисленные сокровища халифов вручались вожделеющему Парижу.

Казалось, все мечты, о которых шепотом говорили в течение многих месяцев, сбываются на глазах у очарованной толпы: колыбель человечества будет отвоевана, исторические города побережья восстанут из песков, природные богатства Дамаска, потом Багдада, а за ними Индии и Китая будут разбрасываться победоносной толпой наших инженеров. Покорение Востока, которое не удалось Наполеону с его шпагой, осуществит акционерное общество, бросив туда армию заступов и тачек.  Завоевание Азии стоит миллионов, но оно даст миллиарды…

Азарт перекинулся из гостиных в кухни, от буржуа к рабочему и крестьянину; и теперь в эту пляску миллионов бросались жалкие подписчики, имеющие одну, три, десять акций: швейцары, собравшиеся на покой, старые девы, пестующие своих кошек, мелкие провинциальные чиновники в отставке, живущие на десять су в день… - вся эта отощавшая и изголодавшаяся толпа полунищих рантье, которых каждая биржевая катастрофа убивает, словно эпидемия, и одним махом укладывает в общую могилу.

torgiw.jpg

И эта экзальтация по поводу акций Всемирного банка, это повышение курса, который летел вверх, словно подхваченный вихрем религиозного восторга, -  все это было в полном соответствии с музыкой, все громче звучавшей в Тюильри и на Марсовом поле… Веселье переходило из дома в дом, улицы были полны опьянения; звериные запахи, жаркое дыхание сплетающихся тел, хмельные испарения пиршеств  дымным облаком поднимались к небу, простирая над крышами ночь Содома, Вавилона и Ниневии…

И, казалось, звезда Саккара, поднимаясь все выше среди всего этого блеска, тоже достигла своего зенита. Наконец-то, после стольких лет, он овладел ею, этой Фортуной, она была его покорной рабой, его собственностью, которой располагаешь по своему желанию, которую держишь под замком, ощутимую, живую! Сколько раз ложь наполняла его кассы, сколько миллионов прошло через них, утекая в какие-то невидимые дыры! Но теперь это было не обманчивое, показное богатство, ЭТО БЫЛА ПОДЛИННАЯ ВЛАСТЬ ЗОЛОТА, прочная власть, царящая на туго набитых мешках…

[Вести с Востока].

… Восток был теперь действительно открыт для Франции. Скоро на плодоносных склонах Ливана вырастут города. Но живописнее всего получилось описание далекого Кармильского ущелья, где полным ходом шла разработка серебряной руды. Эта дикая местность приобщилась к цивилизации; в гигантских скалах были обнаружены источники; там, где росли мастиковые деревья, появились возделанные нивы; целый поселок возник близ рудника… Там уже около пятисот жителей, только что закончена постройка дороги… С утра  до вечера грохочут буровые машины, катятся телеги, поют женщины, играют и смеются дети – и все это здесь, в этой пустыне, в мертвой тишине, которая прежде нарушалась лишь легким шумом медлительных орлиных крыльев… Один город здесь, чуть подальше другой, - вокруг каждой из этих станций, на скрещении естественных путей, вырастут города. Семена будущих великих дел и поколений уже брошены в землю, они пустили ростки, не пройдет и нескольких лет, как возникнет новый мир.

И вдруг Каролина ощутила глубокую уверенность в том, что деньги были удобрением, помогающим росту этого будущего человечества. Ей пришли на память какие-то фразы Саккара, обрывки его теорий о спекуляции. Ей вспомнились его слова, будто без спекуляций не было бы великих и плодотворных дел, так же как без чувственности не было бы детей. Этот избыток страсти, вся эта расточаемая и погибающая жизнь необходима для продолжения той же жизни. Если там, на Востоке, ее брат радовался и торжествовал победу среди вырастающих как из-под земли зданий, то потому лишь, что здесь, в Париже, деньги сыпались градом, растлевая все и всех в ажиотаже игры.

Деньги, все отравляющие и разрушающие деньги становились ферментом всякого социально роста, служили ПЕРЕГНОЕМ, необходимым для успеха великих начинаний, которые должны были сблизить между собою народы и принести мир земле. Только что она проклинала деньги, а теперь преклонялась перед ними в каком-то боязливом восхищении: ведь деньги, одни только деньги были той силой, которая срывает до основания горы, засыпает морские рукава, делает землю обитаемой для людей… Деньги порождают все добро и все зло.

[«Прихоть в двести тысяч франков»].

Она [г-жа де Жемон] упрямо стояла на своем… Она говорит «нет», и ее нельзя убедить. Он жестоко страдал в разгаре своего триумфа; этот отказ как бы подрывал его веру в собственное могущество, внушал тайное разочарование, вызывал сомнение в СИЛЕ ДЕНЕГ, которую до сих пор он считал АБСОЛЮТНОЙ И БЕЗУСЛОВНОЙ.

Но вот однажды его тщеславие было вполне удовлетворено. То был кульминационный пункт всей его жизни. По случаю Выставки в министерстве иностранных дел давали бал, и Саккар выбрал это празднество, чтобы публично засвидетельствовать счастье одной ночи, проведенной им с г-жой де Жемон, ибо во все сделки, заключенные этой красавицей, всегда входило условие, по которому счастливый обладатель имел право обнародовать свой успех, дабы дело полностью получило желанную огласку.

Итак, около двенадцати часов ночи  в один из салонов министерства, где обнаженные плечи, залитые ослепительным светом люстр, резко выделялись на фоне черных фраков, вошел Саккар под руку с г-жой де Жемон. За ними следовал муж. При их появлении толпа расступилась, образовав широкий проход для этой наглой прихоти ценою в двести тысяч франков, для этого скандального воплощения необузданных вожделений и безумной расточительности. ВСЕ УЛЫБАЛИСЬ, все оживленно, ничуть не осуждая, перешептывались среди опьяняющего аромата женского тела, под убаюкивающие звуки оркестра…   

dermo.jpg

[Виктор, сын Саккара].

Через час Каролина, взяв фиакр, блуждала в окрестностях Монмартрского холма и никак не могла разыскать городок. Наконец, в одной из пустынных улиц, выходивших на улицу Маркаде, какая-то старуха указала кучеру путь. При въезде улица напоминала проселочную дорогу, всю в рытвинах, в грязи  и отбросах; она вела к пустырю, и, только присмотревшись внимательно, можно было различить окружавшие внутренний двор жалкие постройки, сделанные из земли, старых досок и листов оцинкованного железа… На улицу выходил одноэтажный дом, каменный, но развалившийся и отвратительно грязный; он стоял у ворот, словно проходная будка тюрьмы. И действительно, г-жа Мешен жила здесь, как бдительная домовладелица, все время настороже, сама управляя подвластным ей племенем голодных жильцов…

- Ах, сударыня, вы пришли насчет маленького Виктора…

Да, да, это Неаполитанский городок. Улица не зарегистрирована, у нас еще нет номеров…

… она стала рассказывать о Неаполитанском городке, который ее муж получил в наследство от дяди. Она жаловалась, что дело это  прескверное, что оно уморит ее – с ним больше хлопот, чем прибыли, в особенности с тех пор, как к ней стала приставать префектура, посылать инспекторов, которые требуют ремонта, всяких улучшений, под тем предлогом, что люди у нее мрут как мухи. Впрочем, она решительно отказывалась истратить хотя бы одно су. Не потребуют ли они каминов с зеркалами в комнатах, которые она сдает за два франка в неделю!

Мешен умолчала о том, с какой алчностью она взимала квартирную плату, выбрасывала на улицу целые семьи, если только ей не платили эти два франка вперед, как сама исполняла обязанности полицейского и нагнала такого страху, что бесприютные нищие не осмелились бы ночевать даром даже у нее под забором.

С тяжелым чувством Каролина рассматривала двор, усеянный рытвинами пустырь, который под нагромождением отбросов превратился в свалку. Сюда кидали все, не было ни помойной ямы, ни сточной канавы, сплошная куча нечистот, которая росла, отравляя воздух, - счастье еще, что было холодно, потому что в жаркие дни отсюда исходила нестерпимая вонь. Осторожно ступая, она старалась обойти валявшиеся повсюду остатки  овощей и кости, оглядывая жилища, стоявшие по краям двора, какие-то берлоги, для которых трудно было придумать название, полуразрушенные одноэтажные домишки, развалившиеся лачуги с заплатами из самых разнообразных материалов. Некоторые были покрыты просто просмоленной бумагой. У многих не было дверей, а вместо них виднелись только черные дыры, как в погребах, и оттуда разило зловонным дыханием нужды.

 Семьи по восемь и десять человек кучами жили в этих склепах, часто не имея даже кровати; мужчины, женщины, дети спали вперемежку, заражая друг друга, как гнилые фрукты, с раннего детства предаваясь разврату, порожденному самой чудовищной скученностью. И, конечно, по двору целый день ватагами бродили ребятишки, истощенные, тщедушные, изъеденные золотухой и наследственным сифилисом, выросшие на этом навозе, как ядовитые грибы, несчастные существа, зачатые по воле случая, так что нельзя было  даже с уверенностью назвать их отцов…

… Да, да, сударыня, сейчас я вам его покажу… Вы ведь знаете, что его мать была моей родственницей. Ах, я могу сказать, что выполнила свой долг… Вот бумаги, вот счета.

Она достала из буфета бумаги, хранившиеся в полном порядке, и без умолку говорила о бедной Розали: конечно, та в последнее время вела себя совсем уж безобразно, путаясь с первым встречным, возвращаясь домой пьяная, в крови, таскалась где-то по целым неделям; да это и понятно, не правда ли?

Ведь она была хорошей работницей до тех пор, пока отец малыша не вывихнул ей плечо, когда набросился на нее на лестнице, а как стала калекой, как пришлось торговать лимонами на рынке, так где уж тут вести честную жизнь?..

- Я ведь вам говорила, сударыня, снова начала Мешен, - что Виктору не с кого было брать хороший пример, а уж пора бы подумать о его воспитании, ведь скоро ему исполнится двенадцать лет. При жизни матери ему приходилось видеть вещи не очень-то пристойные, она ведь не стеснялась, когда была мертвецки пьяна. Она приводила мужчин, и все это происходило на его глазах… И как только он подрос, так это и началось с девчонками, - что ж, он научился от матери. Ну, и теперь в двенадцать лет вы увидите сами, это уже мужчина… Наконец, чтобы хоть немного приучить его к работе, я отдала его тетке Элали – она торгует на Монмартре овощами. К несчастью, сейчас у нее нарывы на бедре. Ну вот мы и пришли, сударыня, потрудитесь войти.

Каролина невольно попятилась. Это была одна из самых смрадных нор в глубине двора, за целой баррикадой из отбросов, лачуга, ушедшая в землю, похожая на кучу мусора, подпертую досками. Окна не было. Чтобы не оставаться в полной темноте приходилось держать открытой дверь… В углу она заметила соломенный тюфяк, брошенный прямо на земляной пол. По стенам сочилась липкая сырость. В потолке была трещина, щель с позеленевшими краями, пропускавшая дождевую воду, которая затекала даже под тюфяк. Но самым ужасным среди этой полной нищеты была вонь…

- Тетка Элали! – крикнула Мешен. – Это одна дама, которая хочет Виктору добра…

На тюфяке, под куском старого ситца зашевелилась бесформенная туша человеческого мяса, и Каролина различила женщину лет сорока, совершенно голую, даже без рубашки…

- Ах, - захныкала она, - пусть эта дама входит, если хочет нам добра! Вот уже две недели, как я не могу встать из-за этих мерзких чирьев… Было у меня две рубашки, так Виктор пошел и продал их, а то бы мы, наверное, сегодня вечером подохли с голоду.

Затем она повысила голос:

- Ну, полно глупить! Выходи же оттуда, малыш!

И Каролина вздрогнула, увидев, как из какой-то корзины поднялась бесформенная фигура, которую сначала приняла она  за кучу тряпья. Это был Виктор, одетый в остатки брюк и полотняной куртки, сквозь дыры которых виднелось его голое тело. Он встал на свету, и она остолбенела, пораженная его необыкновенным сходством с Саккаром. Все сомнения исчезли, ОТЦОВСТВО БЫЛО БЕССПОРНО.

Поразительно похожий на отца, мальчишка внушал ей тревогу: одна половина лица была у него толще другой, нос свернут направо, голова словно сплюснута о ступеньку, на которой зачала его изнасилованная мать. Кроме того, он казался необычайно взрослым для своих лет: среднего роста, коренастый, совершенно сформировавшийся, в двенадцать лет уже волосатый, как преждевременно развившееся животное. Дерзкие, наглые глаза, чувственный рот были как у взрослого мужчины. И в таком юном существе с еще чистым цветом лица, местами нежным, как у девочки, преждевременная возмужалость смущала и пугала, как нечто чудовищное.

… Где вы спите?

Он показал рукой на тюфяк:

- Здесь, вместе с ней…

Хотя Мешен отлично знала, что здесь происходит, она сочла нужным вмешаться:

- Все-таки это неприлично, Элали… А ты, негодный мальчишка, мог бы приходить ночевать ко мне, вместо того, чтобы спать с ней.

Но Виктор выпрямился на своих коротких крепких ногах и заявил с задором скороспелого самца:

- Да зачем, если это моя жена!

…Дрожь прошла по телу Каролины. Ее чуть не стошнило от отвращения. Возможно ли? Двенадцатилетний мальчик, это маленькое чудовище, с сорокалетней женщиной, истасканной и больной, на этой смрадной подстилке, среди черепков и зловония!

АХ, НИЩЕТА! ОНА ВСЕ РАЗРУШАЕТ И РАСТЛЕВАЕТ!

[Крушение].

…Какая же таинственная сила, так быстро воздвигнув эту золотую башню, теперь разрушила ее? Крики скорби доносились со всех сторон, состояния рушились с таким грохотом, точно это был мусор и лом, выгружаемый с телег на свалку. Тут были последние родовые имения Бовилье; собранные по грошу сбережения Дежуа; барыши от крупной фабрики Седиля; доходы, вырученные от торгового дела Можандра; и все это, смешавшись в одну кучу с треском летело в глубину одной и той же бездонной клоаки, которую ничто не могло заполнить. Тут были – Жантру, потонувший в алкоголе, баронесса Сандорф, потонувшая в грязи… тут было множество еще более жалких и раздирающих душу безвестных жертв, огромная безыменная толпа бедняков, порожденных этой катастрофой, брошенных на произвол судьбы, дрожащих от голода и холода.

Сколько ужасных немых трагедий, какая толпа мелких, бедных рантье, мелких акционеров, вложивших свои сбережения в одни и те же акции, - ушедшие на покой швейцары; бледные старые девы, пестующие своих кошек, провинциальные чиновники в отставке… все эти жалкие существа с бюджетом в несколько су – столько-то на молоко, столько-то на хлеб, - с бюджетом таким точным и таким ограниченным, что потеря двух су вызывает целый переворот!  И вдруг – ничего, жизнь искалечена, кончена, старческие, дрожащие руки, неспособные к труду, в ужасе шарят во мраке; все эти смиренные и мирные существа разом обречены на все ужасы нищеты.

Как после жестоких эпидемий, самыми жалкими жертвами оказались люди с небольшими сбережениями, мелкая сошка, и разве только их детям удастся в будущем восстановить свое благосостояние после  долгих лет тяжелого труда.

И затем была смерть, были выстрелы, раздававшиеся во всех концах Парижа, была простреленная голова Мазо, кровь Мазо, которая стекая капля за каплей среди роскоши и аромата роз, забрызгивала жену и детей, издававших дикий вопль скорби…

И все, что видела, что слышала за последние недели Каролина, вылилось в ее истерзанном сердце В ПРОКЛЯТИЕ САККАРУ.

Он, только он был виновен во всем, об этом вопияла каждая развалина, чудовищные груды которых приводили ее в ужас. Она проклинала его – гнев и возмущение, сдерживаемые так долго, превратились в мстительную ненависть, в ненависть, направленную против самого источника зла.

 О нет, САККАРУ НЕТ ПРОЩЕНИЯ! Пусть никто больше не защищает его, даже и те, кто продолжает в него верить, кто помнит только его доброту, и пусть, когда придет его час, он умрет одинокий, окруженный всеобщим презрением!

karolina1.jpg

[В камере].  «КАЖДЫЙ НАШ ШАГ УНОСИТ ТЫСЯЧИ СУЩЕСТВОВАНИЙ».

Он круто остановился перед ней и воскликнул вне себя:

- Не мог бы добиться успеха! Полноте!  Мне не хватило денег, в этом все дело. Если бы Наполеон в день Ватерлоо мог послать на убой еще сто тысяч солдат, он одержал бы победу, и карта мира была бы другой. А я – если бы я мог бросить в эту прорву еще несколько сот миллионов, - я стал бы властелином мира.

- Но это ужасно! – с возмущением вскричала Каролина. – Как вам мало разорений, слез, крови! Вам нужны еще катастрофы, еще ограбленные семьи, еще несчастные, вынужденные просить милостыню!

Он снова принялся нетерпеливо шагать по камере и ответил, сопровождая свои слова жестом высокомерного равнодушия:

- Разве жизнь принимает это в расчет! Каждый наш шаг уносит тысячи существований.

- Неужели вы думаете, что я отказался от своих планов?.. Все рассчитано, вот все цифры, смотрите!.. Кармил и Турецкий национальный банк – это детские игрушки! Нам нужна огромная сеть железных дорог на Востоке, нам нужно все остальное – Иерусалим, Багдад, целиком покоренная Малая Азия – все, что не сумел завоевать Наполеон своей шпагой и что завоюем мы нашими заступами и нашим золотом… Да как вы могли подумать, что я признаю эту игру проигранной?.. Дайте мне только четыреста, ну, может быть, пятьсот миллионов, и мир будет принадлежать мне!

***

РАБСТВО В БОЛЕЕ УТОНЧЕННЫХ ФОРМАХ (Н.Бердяев).

Человек ответствен за свою собственность, ответствен перед Богом и перед людьми. Он ответствен за материальные предметы, и за животных, ответствен за землю, которую обрабатывает… за деньги, которые выпали на его долю. Он не имеет абсолютного права делать с этим что ему заблагорассудится, не может пользоваться этим для насилия и эксплуатации своих ближних. Собственность не подлежит бесконечному нарастанию и расширению. Это есть греховная похоть, порожденная фантазмами в жизни хозяйственной. Влечение к бесконечной экспансии лежит в основе капиталистического мира.

Собственность требует аскезы и самоограничения и без этого превращается в зло. И собственности присуща диалектика, которая ее уничтожает. Капитализм разворачивает эту диалектику. Собственность, подчинившаяся греховной похоти и ставшая абсолютной, себя уничтожает. Государство должно охранять один общественный класс от насилий другого общественного класса, сосредоточившего в своих руках материальные средства и орудия, т.е., в конце концов охранять личность. В пределе нужно стремиться к полному уничтожению классов и к замене их профессиями.

Идея собственности и богатства исказила самое понятие человеческой честности. И это обнаруживается в Евангелии. Нравственная оценка человека определяется не по тому, что он есть, а по тому, что у него есть. Внутренний человек исчезает за внешним человеком, обладающим материальными благами, дающими ему силу.

Честность определяется по отношению к собственности, а не по отношению к бедности. Это и есть буржуазное, антихристианское понятие о честности. Честный человек тот, кто уважает собственность и богатство другого, а не тот, кто уважает бедность и не обижает неимущего. Рабство, в грубых формах давно осужденное и отмененное, продолжает существовать в формах боле утонченных и незаметных.

СУЩЕСТВУЕТ КОНФЛИКТ между империалистической волей к расширению и могуществом государства и высшими ценностями культуры и духа. Этически нужно признать, что духовная жизнь и ее ценности стоят иерархически выше социальной жизни и ее ценностей.  В отношении этики к социальному вопросу мы встречаемся с трагическим конфликтом ценности свободы и ценности равенства. Зло, выражающееся в социальной ненависти и несправедливости, невозможно внешне и механически уничтожить. Некоторая степень зла в социальной жизни должна быть предоставлена свободе, и совершенное преодоление зла мыслимо лишь как духовное преображение и просветление.

Рабство, которое создает капитализм, основанный на экономической свободе, рабство в царстве мамоны, в царстве денег еще более бесчеловечно, чем старое рабство, которое смягчалось патриархальными нравами и христианской верой.  Это есть мир абсолютно холодный, в котором нельзя даже увидеть лица поработителя и властелина, рабство в нем есть рабство у отвлеченных фантазмов капиталистического мира. Этот новый строй жизни и эта новая форма рабства строят себя на свободе, и его представители и идеологи кричат о посягательстве на свободу при всяких попытках ограничить в нем проявление зла.

Римское понятие о собственности, допускающее не только употребление во благо материальных предметов и ценностей, но и злоупотребление ими, есть совсем не христианское понимание, и оно явилось источником европейского индивидуализма. Никто не является субъектом абсолютной, неограниченной собственности, как никто не является субъектом абсолютной неограниченной власти, ни личность, ни общество, ни государство.

***

ЧЕРВОНЕЦ (Н.Ф.Павлов, 1829).

«Где был, что делал?.. – грустным взглядом

Спросил я дорогой металл;

И вдруг, внушенный, верно, адом,

Червонец так мне отвечал:

«Везде я проложил дороги,

Где людям не было пути;

Умел из хижины в чертоги

Иного шута провести.

Я знаю что` земная слава,

Я видел гениев полет:

Их миновалася держава,

Моя держава не пройдет!

Я был на севере, на юге,

Я видел все и всех один,

Был вечно у людей в услуге

И вечно был их властелин!

Мне все земное продавали!

Я был свидетелем порой,

Как дешево тех покупали,

Кто очень дорожит собой.

Известность, временную славу,

Блеск почестей, толпу друзей

Не раз купил я на забаву

Для ваших безотрадных дней!

Преступник чести и закона

Со мною был неустрашим;

Тому я всюду оборона,

Кто правосудием гоним!

Кого молвы святая сила

Гнала из общества людей

И справедливо заклеймила

Печатью строгою своей,

Того  я спас от вашей мести,

И мимо пронеслась гроза;

Везде он слушал звуки лести,

Ему смотрели все в глаза,

И кто сильней вооружался

На жизнь клиента моего,

Тот всех прилежней объедался

За лакомым столом его!..

***

- Но это ужасно! – с возмущением вскричала Каролина. – Как вам мало разорений, слез, крови! Вам нужны еще катастрофы, еще ограбленные семьи, еще несчастные, вынужденные просить милостыню!

- Разве жизнь принимает это в расчет! КАЖДЫЙ НАШ ШАГ УНОСИТ ТЫСЯЧИ СУЩЕСТВОВАНИЙ.

(реплика Саккара, «Деньги» Золя).

dirty-money11.jpg

Литература:

Критика цинического разума /Петер Слотердайк; пер. с нем. А Перцева; испр. изд-е. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: АКТ МОСКВА, 2009.

Искусство быть /Эрих Фромм. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

Иметь или быть /Эрих Фромм. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

О назначении человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

Богатство и бедность: Поэзия и проза денег/ А.Л.Ястребов. – М.: «Аграф», 1999.

Деньги/Эмиль Золя. – пер. с фр. А Тетеревниковой и Д. Лившиц, изд-во «Правда», 1985.

 КНИГА ОТЗЫВОВ