Везде слабые ненавидят сильных?..

o Басня о пчелах, или пороки частных лиц – блага для общества. (Б.Мандевиль).
o Бернард Мандевиль и его «Басня о пчелах». (Б.В.Мееровский, А.Л.Субботин).
o «А сильные обходятся с ними, как со стадом …» (Вольтер «Философские повести).
o Воспоминания о Сократе. (Ксенофонт).
o Богатство и бедность. (А.Ястребов).
          Краткое содержание книги:
          § Античность о богатстве и бедности.
          § Средневековье о богатстве и бедности.
          § Испытание властью и золотом. Империя зверей.
          § «Книжка чеков». «Бумажки разноцветные в кармане…»
          § «Буржуй». Бенефис Ваньки Хрюшкина.
          § Эстетическая система материальных ценностей.
          § О Марксе, частной собственности и идеях.
          § Униженные жизнью.
o «Что значит сегодня «бедный» и «богатый»!..». (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

 

Цитаты:

Везде слабые ненавидят сильных, перед которыми они пресмыкаются, а сильные обходятся с ними, как со стадом, шерсть и мясо которого продают. (Вольтер).

«Тогда сделать рабочего человека трудолюбивым может единственно умеренное количество денег; ибо если их будет слишком мало, то в зависимости от его характера это либо приведет его к  унынию, либо доведет до отчаяния, а если будет слишком много, это сделает его дерзким и ленивым…». (Б. Мандевиль).

Да мыслима ли у раба вообще какая-либо добродетель, помимо его пригодности быть орудием для работ и службы… или у раба никаких иных качеств, помимо физических, нет?».  (Аристотель).

«У меня к беднякам отвращение… Я их ненавижу за то, что они бедные. Может быть, когда-то нищета действительно была прекрасной, но в наше время она отвратительна. Это самое безобразное, что есть на свете. Гораздо чистоплотнее быть богатым мошенником,  чем честным бедняком»

(«Фицджеральд  Ф. «По ту сторону рая»).

Люди, считающие деньги способными все сделать, сами способны все сделать за деньги.

(П.Буаст).

***

БАСНЯ О ПЧЕЛАХ, ИЛИ ПОРОКИ ЧАСТНЫХ ЛИЦ – БЛАГА ДЛЯ ОБЩЕСТВА. (Б.Мандевиль).

В просторном улье пчелы жили,

Имелось все там в изобилье;

И множились науки в нем,

И шел промышленный подъем;

Закона и оружья сила

Его величие хранила;

И каждой новою весной

Он порождал за роем рой.

Ни деспота не знал он власти,

Ни демократии напасти;

Им управлял король, чей трон

Законом был давно стеснен.

Так жили пчелы жизнью вольной,

Но были вечно недовольны.

Ну, словом, был пчелиный рой

Во всем похож на род людской…

(прочесть полностью)

Ни благоприятные качества и добрые чувства, данные человеку от природы, ни истинные добродетели, которые он может приобрести при помощи разума и самоотречения, не являются основой общества; но то, что мы называем в этом мире злом, как моральным, так и природным, является тем великим принципом, который делает нас социальными существами, служит прочной основой, животворящей силой и опорой всех профессий и занятий без исключения.  Здесь должны мы искать истинный источник всех искусств и наук; и в тот самый момент, когда зло перестанет существовать, общество должно прийти в упадок, если не разрушиться совсем.

Голод, жажда и нагота – первые тираны, которые заставляют нас действовать; за ними следуют наши великие патроны, покровительствующие развитию всех искусств и наук, ремесел, профессий и занятий, - гордость, лень, чувственность и непостоянство, в то время как великие надсмотрщики – нужда, жадность, зависть и честолюбие, каждый в той сфере, которая ему принадлежит, принуждают членов общества трудиться и заставляют всех их – большинство с охотою – подчиняться тяжести и нудности их положения; короли и принцы не составляют здесь исключения.

Безусловно, чем меньше желаний у человека и чем менее он жаждет их исполнения, тем легче ему управляться с самим собой; чем больше он любит мир и согласие, чем больше милосердия он проявляет к своему ближнему, чем более он блистает истинной добродетелью, тем более он, несомненно, угоден Богу и человеку. Но давайте будем справедливы: какую выгоду могут принести эти вещи или какие земные блага они могут произвести, чтобы увеличить богатства, славу и мирское величие народов?

Именно чувственный вельможа не ставит границ своей роскоши; ветреная куртизанка изобретает новые моды каждую неделю; высокомерная герцогиня в экипировке,  развлечениях и во всем своем поведении подражает принцессе, щедрый повеса и расточительный наследник сорят деньгами без всякого ума или соображения, покупают все, что попадается им на глаза или уничтожают, алчный и вероломный негодяй, выжавший огромное состояние из слез вдов и сирот и оставивший деньги на мотовство сыновьям, - именно они служат добычей и подходящей пищей матерому Левиафану; или другими словами, таково печальное, чреватое бедствиями состояние человеческих дел, что нам нужны те бедствия и монстры, которые я упомянул, чтобы совершался весь тот огромный разнообразный труд, который способна изобрести человеческая фантазия дабы обеспечить честный способ заработать на жизнь огромному числу трудящихся бедняков, которые необходимы, что бы существовало большое общество; и было бы глупостью воображать, что без них великие и богатые нации могут существовать и быть одновременно богатыми и могущественными.

В качестве истин я изложил следующее: бедных необходимо строго принуждать к работе, благоразумно облегчать их нужды, но безрассудно совсем их избавлять от них. Как очень хорошо заметил сэр Уильям Темпль, все люди более расположены к покою и наслаждению, чем к труду, когда их не побуждает к нему гордость или жадность, а те, кто обеспечивает себе на жизнь каждодневным трудом, редко поддаются влиянию того или иного из этих аффектов, так что их ничто не подстегивает и не заставляет приносить пользу, кроме их нужд; облегчить последние – благоразумно, но полностью удовлетворить безрассудно.

Тогда сделать рабочего человека трудолюбивым может единственно умеренное количество денег; ибо если их будет слишком мало, то в зависимости от его характера это либо приведет его к  унынию, либо доведет до отчаяния, а если будет слишком много, это сделает его дерзким и ленивым.

Кто только может, бежит от грязного рабского труда. Я не осуждаю их, но все это показывает, что люди самого низкого звания слишком много знают, что б нам служить. Слуги требуют больше, чем им могут дать хозяева, и какое же это безумие – поощрять их к этому, прилежно увеличивая за наш счет те знания, за которые они, безусловно, еще раз заставят нас платить. У тех, чьи жизненные потребности полностью обеспечены, нет необходимости в деньгах, которые лишь портят их как слуг, если только эти деньги не откладываются на случай болезни или старость, что не очень широко распространено среди наших слуг и даже тогда делает их дерзкими и невыносимыми.

Мне достоверно известно, что некая группа слуг дошла до такой степени наглости, что СОЗДАЛА КАКОЕ-ТО ОБЩЕСТВО И УСТАНОВИЛА ЗАКОНЫ, по которым они взяли на себя обязательство не наниматься на службу, если предлагаемая им плата меньше определенной суммы, не переносить грузы, или свертки, или пакеты тяжелее определенного веса, не превышающего двух или трех фунтов, а также другие правила, направленные прямо против интересов тех, кому они служат, и пагубные для той цели, служению которой они предназначены. Если кого- либо из них уволят за то, что он строго выполнял приказы этой почтенной корпорации, о нем будут заботиться до тех пор, пока не обеспечат ему другую службу, и в  любое время у него не будет недостатка в деньгах, чтобы возбудить и вести судебное дело против любого хозяина, который задумает ударить или нанести какой- либо иной ущерб своему господину- слуге, что запрещается уставом их общества.

Слуги вообще ежедневно посягают на права своих хозяев и стремятся все более сравняться с ними. Они, кажется, не только проявляют заботу о том, чтобы исчезло представление об их ремесле как о низком занятии, но и уже значительно подняли его достоинство в глазах всех по сравнению с тем первоначально низким положением, в котором оно всегда должно оставаться, как того требует общее благо.

Необходимо выполнять очень много изнурительной и грязной работы и мириться с тяжелой жизнью. Где мы найдем лучшую питательную среду для выработки привычки к этим необходимым трудностям, чем среди детей бедняков? Кроме того, то, что я назвал лишениями не кажется и не является таковым для тех, кто воспитан в них и не знает ничего лучшего. Я знаю, что против меня всегда будут выдвигать тот довод, что лишать детей бедняков всякой возможности проявить себя – ЖЕСТОКО, поскольку Бог не лишил их природных способностей и гения в большей степени, чем богатых. Но я не думаю, что это более жестоко, чем то, что у них  НЕТ ДЕНЕГ,  хотя они обладают такой же способностью их тратить, как и другие.

Тех многочисленных рабочих рук, которые используются для обеспечения наших естественных потребностей, действительно жизненных потребностей, таких как голод, жажда, нагота, недостаточно по сравнению с тем бесчисленным множеством людей, которые все простодушно удовлетворяют порочные наклонности наших развращенных натур; я имею  ввиду тех трудолюбивых людей, которые зарабатывают себе на жизнь честным трудом и которым тщеславные и чувственные люди должны быть обязаны за все их инструменты и приспособления, обеспечивающие покой и роскошь.  «Близорукое простонародье в цепи причин редко может видеть больше одного звена; но те, кто может увеличить свой обзор и обеспечить себе досуг, чтобы посмотреть на перспективу взаимосвязанных событий, могут в сотне мест увидеть, как добро возникает и прорастает из зла так же естественно, как цыплята из яиц».

Человек во многих отношениях является нуждающимся существом, но, однако, именно из этих самых потребностей, а не из чего- либо иного возникают все ремесла и занятия.

«Басня о пчелах» предназначалась для развлечения людей ученых и образованных. Это книга суровой и возвышенной нравственности, в ней излагается способ строгой проверки добродетели, показывается, что многие действия, которые навязываются людям как хорошие, на самом деле являются негодными.

***

БЕРНАРД МАНДЕВИЛЬ И ЕГО «БАСНЯ О ПЧЕЛАХ». (Б.В.Мееровский, А.Л.Субботин).

В основу этого произведения, изданного в 1714г.,  легло упомянутое стихотворение о возроптавшем улье – ироническая аллегория, сотворенная фантазией Мандевиля из фабулы эзоповской басни «Пчела и Зевс» и перефразированного парадокса эразмовской «Похвалы Глупости».

Значительную, подавляющую часть «Басни о пчелах» занимают комментарии к строчкам стихотворения. В этих комментариях на самом разнообразном жизненном материале подтверждается, поясняется и развивается главная мысль «Возроптавшего улья», основной сформулированный в нем парадокс: блага и процветание обществу приносят несовершенства и пороки его членов.  Исследуя человеческую природу, Мандевиль исходил из установок, сформулированных еще Томасом Гоббсом (1588-1679): люди «от природы» обладают сугубо эгоистическими качествами и действуют, как правило, «ради пользы и славы, т.е. ради любви к себе, а не к другим».

...И хотя есть немало людей, согласных со стоиками в том, что душевный покой может быть выше обладания жизненными благами, и никто не может быть по – настоящему счастлив, если он лишен добродетели, истинные наслаждения всех людей остаются земными и чувственными, о чем свидетельствует их реальная жизнь. Те же, кто на словах превозносит добродетель, а в повседневной жизни занят погоней за чувственными удовольствиями,  поступают как лицемеры. Франсуа Ларошфуко (1613-1680) как-то заметил: «Лицемерие  - это дань уважения, которую порок платит добродетели». На страницах  своих комментариев Мандевиль показал, как щедро самые различные слои английского общества платят эту дань, как лицемерие, уже перестав быть чертой отдельных лиц, становится атрибутом господствующей морали. Он был первым из английских писателей- моралистов, кто предпринял столь решительную атаку на лицемерное сознание своих соотечественников.

На человеческих аффектах строится у Мандевиля и система моральных ценностей, с помощью которой был «сломлен дикарь в человеке» и установлены  цивилизованные отношения между людьми.  Мандевиль,  как и Локк, не признавал существования врожденных моральных принципов, представлений или чувств и полагал, что они имеют не естественное, а искусственное происхождение.

Несмотря на «изобретение морали», человек был и  остается эгоистическим существом. Его природа, вообще говоря, не изменилась «со времени грехопадения Адама», и нет никаких оснований полагать, что она изменится в будущем.  Мандевиль придерживался концепции аффективной природы человека. Он считал  аффекты, т.е. свойственные человеческому естеству виды влечения и отвращения, самой сущностью человека и рассматривал их как главные факторы, которые, овладевая человеком, управляют им, хочет он того или нет; определяют условия его жизненной активности, усиливают или ослабляют человеческую способность к действию. Профессиональный врач- психиатр, Мандевиль на страницах своей «Басни о пчелах» описал многие  человеческие аффекты, равно как и обличия, какие они принимают.

В 1759 г. вышла в свет «Теория нравственных чувств» Адама Смита (1729-1790),  где принцип «взаимной симпатии» между людьми получил дальнейшее развитие. Наша симпатия к другим людям, сочувствие их горю или радости, отмечал Смит, свидетельствует о том, что люди нуждаются друг в друге. При этом отношение Смита к Мандевилю в целом было негативным. Смит упрекает автора «Басни о пчелах» в том, что тот упрощает и обедняет «природу человека», игнорирует альтруистические мотивы в поведении людей, абсолютизирует их эгоистические черты: себялюбие, тщеславие, гордыню.

ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ К МОРАЛЬНОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ, указывает Смит, ДЕЛАЕТ СИСТЕМУ МАНДЕВИЛЯ ДОСТАТОЧНО ОПАСНОЙ ПО СВОИМ ПОСЛЕДСТВИЯМ, поскольку она внушает ошибочную мысль, что эгоистические пороки составляют всеобщее благо.

Если бы Мандевиль ограничился публикацией «Возроптавшего улья», то, наверное, в восприятии своих современников он остался бы просто остроумным стихотворцем, развлекающих читателей забавной аллегорией, каких,  кстати,  сказать тогда было немало в Англии. Но он сделал следующий шаг: в комментариях и сопровождающем стихотворение трактате возвел содержащиеся в басне мысли на уровень универсальной философской проблематики. А та критика, которую Мандевиль развернул в «Опыте о благотворительности и благотворительных школах», была уже конкретной и адресной. Она затронула интересы многих лиц – не только влиятельного духовенства, состоятельных филантропов, попечителей, учителей, но и рядовых прихожан. Именно с этого момента, «Басня о пчелах» и ее автор стали объектом резких нападок и разнузданных поношений.

***

«А СИЛЬНЫЕ ОБХОДЯТСЯ С НИМИ, КАК СО СТАДОМ…» (Вольтер «Философские повести).

Панглос объяснил ему, что все в мире к лучшему. Яков не разделял этого мнения.

- Конечно, -  говорил он, - люди отчасти извратили природу, ибо они вовсе не родятся волками, а лишь становятся ими: Господь не дал им ни двадцатичетырехфунтовых пушек, ни штыков, а они смастерили себе и то и другое, чтобы истреблять друг друга. К этому можно добавить и банкротства, и суд, который захватывая добро банкротов, обездоливает кредиторов.

- Все это неизбежно, - отвечал кривой философ. – Отдельные несчастья создают общее благо, так что чем больше таких несчастий, тем лучше.

-Дьявол вмешивается во все дела этого мира,- сказал Мартен, - так что может быть, он сидит и во мне и повсюду; признаюсь вам, бросив взгляд на этот земной шар, или, вернее, на этот шарик, я пришел к выводу, что господь уступил его какому-то зловредному существу. Везде слабые ненавидят сильных, перед которыми они пресмыкаются, а сильные обходятся с ними, как со стадом, шерсть и мясо которого продают.

В городах, которые как будто наслаждаются благами и где цветут искусства, пожалуй, не меньше людей погибает от зависти, забот и треволнений, чем в осажденных городах от голода. Тайные печали еще более жестоки, чем общественные бедствия.   

***

ПЧЕЛА И ЗЕВС (басня Эзопа).

Старая царица пчел пришла в чертоги богов воскурить фимиам и поднесла Зевсу в подарок меду. Понравилось Зевсу приношенье Пчелы, и он говорит ей:

- Я исполню любое из твоих желаний.

- Могущий бог, создавший и меня, пчелу, - взмолилась она ему, - дай недостойной рабе твоей жало: я убью им всякого, кто придет в мой улей и станет брать соты.

Отказался Зевс исполнить ее просьбу – крепко любил он род человеческий.

- исполню я твое желание, - сказал он Пчеле, - но не так, как хочешь: если ты нападешь и ужалишь того, кто будет брать твой мед, ты лишишься жала и тотчас умрешь: в жале – твоя жизнь.

Не моли и не желай зла своим врагам:  кто знает, быть может, горе, которого ты просишь им, тут же обратится на твою голову.

ГОРШКИ (басня Эзопа).

Себя увеселять,

Пошел гулять

Со глиняным Горшком Горшок железный.

Он был ему знаком, и друг ему любезный.

В бока друг друга – стук:

Лишь только слышен стук,

И искры от Горшка железного блистались.

А тот недолго мог идти,

И более его нельзя уже найти,

Лишь только на пути

Едины черепки остались.

Покорствуя своей судьбе,

Имей сообщество ты с равными себе.

МУЖИК И ЗМЕЯ (басня Эзопа).

К крестьянскому мальчику подползла  Змея и ужалила его насмерть. Схватил отец с горя топор, подкрался к норе Змеи и стал ждать, пока она выползет, чтобы разом покончить с нею.  Змея высунула голову. Занес мужик топор, но промахнулся и разбил лежащий возле камень. Прошло несколько времени. Забоялся Мужик Змеи и говорит ей:

- Помиримся!

- Не бывать нам друзьями, - отвечает она, - я вижу разбитый тобою камень, перед тобой – могила твоего ребенка.

Труден мир между заклятыми врагами.

МЕНАГИРТЫ (басня Эзопа).

У менагиртов* был осел. Они навьючивали на него свои дорожные принадлежности и пускались в путь. Раз их осел выбился из сил и издох. Содрали они с него шкуру, натянули на барабаны и давай бить в них. Попадаются им навстречу другие Менагирты и спрашивают:

- Где же ваш осел?

- Околел, - слышат они в ответ, -  но на его долю досталось столько ударов, сколько не доставалось и при жизни.

То же бывает и с иными рабами: их отпускают на волю, однако не освобождают от тяжелой работы.

*Странствующие нищие в древней Греции, занимавшиеся гаданием.

ЛЕВ, ОСЕЛ И ЛИСИЦА (басня Эзопа).

Лев, осел и лисица вышли на добычу.  Наловили они много зверей, и лев велел ослу делить.  Осел разделил поровну на три части и говорит:

- Ну, теперь берите!

Лев рассердился, съел осла и велел лисице переделить. Лисица все собрала в одну кучу, а себе чуточку оставила. Лев посмотрел и говорит:

- Ну, умница! Кто ж тебя научил так хорошо делить?

Она говорит:

- А с ослом – то что было?

ЛЕВ, ВОЛК И ЛИСИЦА (басня Эзопа).

Старый больной лев лежал в пещере. Приходили все звери проведывать царя, только лисица не бывала. Вот волк обрадовался случаю и стал перед львом оговаривать лисицу.

- Она, - говорит, - тебя ни во что не ставит, ни разу не зашла царя проведать.

На эти слова и прибеги лисица. Она услыхала, что волк говорит, и думает:  «Погоди ж, волк, я тебе вымещу». Вот лев зарычал на лисицу, а она и говорит:

- Не вели казнить, вели слово вымолвить. Я оттого не бывала, что недосуг было. А недосуг было оттого, что по всему свету бегала, у лекарей лекарство спрашивала. Только теперь нашла, вот и прибежала. Лев говорит:

- Какое лекарство?

- А вот какое: если живого волка обдерешь да шкуру тепленькую наденешь…

Как растянул лев волка, лисица засмеялась и говорит:

- Так-то, брат: господ не на зло, а на добро наводить надо.

ВОЛК И ЖУРАВЛЬ (басня Эзопа).

Подавился волк костью и не мог выперхнуть. Он позвал журавля и сказал:

- Ну-ка, ты, журавль, у тебя шея длинная, засунь мне в глотку голову и вытащи кость; я тебя награжу.

Журавль засунул голову, вытащил кость т говорит:

- Давай же награду.

Волк заскрипел зубами, да и говорит:

- Или тебе мало награды, что я тебе голову не откусил, когда она у меня в зубах была?

ЛЬВЫ И ЗАЙЦЫ (басня Эзопа).

Зайцы произносили публичную речь и высказались в ней за ВСЕОБЩЕЕ РАВНОПРАВИЕ.

- Хороши, Зайцы, ваши слова, -  говорят Львы, - 

 - да то беда, что у вас нет наших когтей и зубов.

ОРЛИЦА И ЛИСИЦА (басня Эзопа).

Подружились Орлица с Лисицей и порешили поселиться неподалеку одна от другой, укрепить дружбу соседством. Орлица вывела детей в ветвях громадного дерева, Лисица ощенилась в кустарнике у его корня. Однажды она ушла на добычу. Голодная Орлица слетела к кустарнику, схватила лисенят и съела их со своими птенцами. Лисица вернулась домой и узнала, что произошло в ее отсутствие. Не так горевала она о потере детей, как о невозможности отомстить за их смерть: как животному, живущему на земле, ей нельзя было угнаться за птицей. Встала она поодаль, посылая проклятья своему врагу -  единственное, что остается делать существам слабым и бессильным. Скоро, однако, коварного врага постигло наказание.

В поле несколько человек приносили в жертву козу. Вдруг налетела Орлица, схватила кусок жертвенного мяса и вместе с горевшим углем принесла в свое гнездо. Поднялся сильный ветер. Раздул он груду мелких истлевших прутьев в яркое пламя. Неоперившиеся еще орлята изжарились в огне и попадали наземь. Подбежала Лисица и всех их съела на глазах Орлицы.

Вероломный друг хотя и избегает наказания со стороны обиженного им из-за его беспомощности, но от суда Божия не уйдет никогда.

ПОЧЕТ СЛЕЗАМ (басня Эзопа).

В то время как Зевс определял,  какие почести должно воздавать бессмертным, богини слез не было. Она явилась тогда, когда он кончил свое дело. Не желал Зевс лишать ее почестей, но и не знал он, что ему делать, -  все их раздал он остальным небожителям. И дал он богине, как запоздавшей, в удел слезы да печали.

Подобно прочим бессмертным богам, богиня слез любит того, кто чтит ее. Если ты не будешь ублажать ее, она не посетит тебя, станешь усердно воздавать ей определенные почести своею печалью и рыданиями – она полюбит тебя и не покинет никогда, так как ты всегда чтишь ее.

НАДЕЖДА (басня Эзопа).

Собрал Зевс в сосуд все блага, накрыл крышкой и поставил возле человека.  Не умел человек владеть собою – захотелось ему узнать, что было в сосуде, и он снял крышку. Вышли все блага и поднялись высоко над землею. Одна Надежда осталась в сосуде, который человек снова накрыл крышкой.

Как бы трудно ни приходилось нам в жизни, Надежда служит нам ручательством, что мы можем достичь каждого из покинувших нас благ.

***

ВОСПОМИНАНИЯ О СОКРАТЕ. (Ксенофонт).

«Они-рабы»:  нет, люди… «они-рабы»: нет, покорные друзья. «Они-рабы»: нет, товарищи по рабству…» (Сенека).

Что же такое, по – твоему, демос? (Сократ).

По – моему, это бедные граждане. (Евфидем).

Каких же людей называешь ты бедными и каких богатыми?

У кого нет достаточных средств на насущные потребности, те, думаю, - бедные, а у кого их больше, чем достаточно, те – богатые.

А замечал ли ты, что некоторым, при самых ничтожных средствах не только не хватает их, но еще возможно делать сбережения из них, а некоторым недостает даже очень больших?

Да, я знаю даже тираннов*, которые по недостатку средств, точно крайние бедняки, вынуждены бывают прибегать к незаконным мерам.

Если это так, отвечал Сократ, то тираннов мы причислим к демосу, а владеющих небольшими средствами, если они домовиты, - к богатым.

*Слово «тиранн»  первоначально не имело того оттенка жестокости, который имеет наше слово «тиран», оно  обозначало такого верховного властителя, который достигал власти незаконным образом и правил народом по собственному произволу, т.е.  был узурпатором власти.

Аристотель («Политика»,  I, 13, 2-1259b 22 и след.) рассматривает вопрос: «Да мыслима ли у раба вообще какая-либо добродетель, помимо его пригодности быть орудием для работ и службы? Обладает ли раб другими, более высокими добродетелями, как, например, самообладанием, храбростью, справедливостью и тому подобными свойствами, или у раба никаких иных качеств, помимо физических, нет?». Поэтому, между прочим, на суде рабов допрашивали под пыткой; без этого показанию раба веры не  давали…

Как же, спросил я, обучаешь ты их, чтобы они умели начальствовать над людьми?

Очень просто, Сократ, отвечал он (Исхомах).  Всех животных обучают послушанию двумя способами: наказанием, когда они вздумают оказать непослушание, и хорошим обращением, когда они охотно подчиняются. Точно так же и щенят, хотя они гораздо ниже людей и по разуму и по языку, тем не менее, учат бегать кругом, кувыркаться и разным другим штукам таким же способом: когда они слушаются, то получают что- нибудь нужное, а когда бывают невнимательны, то их наказывают. А людей можно делать послушнее одним даже словом, показывая им пользу от повиновения. Что касается рабов, то даже считающийся пригодным лишь для животных способ обучения очень полезен, чтобы научить их повиновению: удовлетворяя, сверх других потребностей, их аппетит, можно многого добиться от них…

В противоположность этой презрительной характеристике раба можно указать на письмо 47-е  Сенеки к Луциллию, проникнутое гуманностью к рабам: «Я с удовольствием узнал, что ты живешь с рабами по- дружески: это прилично твоему уму и образованию. «ОНИ-РАБЫ»:  НЕТ, ЛЮДИ… « ОНИ-РАБЫ»: НЕТ, ПОКОРНЫЕ ДРУЗЬЯ. « ОНИ-РАБЫ»: НЕТ, ТОВАРИЩИ ПО РАБСТВУ, ЕСЛИ ПОДУМАЕШЬ, ЧТО СУДЬБА ИМЕЕТ ОДИНАКОВУЮ ВЛАСТЬ НАД ТЕМИ И ДРУГИМИ. Поэтому я смеюсь над теми, которые считают унизительным для себя обедать со своим рабом»… 

Однако, Сократ, кто воспитывается для этого царского искусства, которое ты, по-видимому, признаешь счастьем, чем те отличаются от людей, испытывающих разные невзгоды в силу необходимости, если им придется терпеть и голод, и жажду, не спать ночи и переносить всякие другие труды, но только добровольно? Я со своей стороны не понимаю, какая разница, если одну и ту же шкуру стегают плетью, хочет ли этого человек или не хочет; разве только та, что, кто хочет подвергаться неприятностям еще и глуп?..

Как же так, Аристипп, сказал Сократ, в подобных случаях разве нет разницы, по-твоему, между страданиями добровольными и невольными, в том отношении, что добровольно голодающий может поесть, когда хочет, и добровольно терпящий жажду – напиться  так далее; а кто терпит эти страдания в силу необходимости, тот лишен возможности прекратить их, когда хочет? Затем, кто терпит разные невзгоды добровольно, тот утешается мыслью, что трудится с надеждой на успех…

Похоже, Антифонт, что ты видишь счастье в роскошной, дорого стоящей жизни; а, по моему мнению, не иметь никаких потребностей  есть свойство божества, а иметь потребности минимальные – это быть очень близким к божеству; но божество совершенно, а быть близким к божеству – это быть очень близким к совершенству…

***

БОГАТСТВО И БЕДНОСТЬ. (А.Ястребов).

rich-poor3.jpg

«Пусть я богата, а все бедные, я буду конфеты есть и сливки пить, а никому не дам» (Достоевский).

Орге говорит: «Они мыслят себе это так: Умные живут, надувая глупых, а глупые живут работой»  (Б Брехт.  1920-1922).

Богатство – одно из ключевых слов человеческой жизни, им оценивается количество предметов, находящихся в обладании, свойства души, качество, объем испытанного и пережитого: «богатый опыт…», «богатый духовный мир» и т.д.  Бедность – не менее экспрессивное понятие, соприкасающееся с образом честности, но одновременно несущее значение энтропии, угасания, разрушения гармонии, дисбаланса мира. Дифференциация по признакам богатство – бедность традиционная методика культуры.

Каждая эпоха стремится по-своему осмыслить понятия богатства и бедности.

АНТИЧНОСТЬ О БОГАТСТВЕ И БЕДНОСТИ.

Уже гомеровский эпос фиксирует неравноправие в бытийном статусе персонажей. Во II песне «Илиады» подробно раскрываются качественные характеристики персонажей: в островной Греции достаток исчисляется количеством кораблей, а посему самый богатый Агамемнон становится царем царей. Гомер разрабатывает сюжетику войны… Троя должна пасть.

Принято считать (и уверенность эта зиждется на романтической концепции красоты), что Троянская война произошла из-за прекрасной Елены, похищенной Парисом, но это не совсем так… Красота в понимании древнего грека не сводится к эталону форм, это еще и приобретение, вроде земель, богатой одежды и оружия. Каждый трофей, будь то «прекрасноланитная» дева, доспехи, быки и кони, - свидетельство мужества добытчика, его способности заявить о себе миру и эпосу. Достойный герой всегда богат, это «добрейший муж», искусный  в героическом добывании «сокровищ».

В «Любовных элегиях» Овидий размышляет над слабой природой человека, не устоявшей перед искушением богатством и властью.  Наступило время, сетует Лукреций в поэме «О природе вещей», когда «всякий, добыча кому попадалась, ее произвольно брал сам себе, о себе лишь одном постоянно заботясь.

Времена Троянской войны воспринимаются в античности идеальными, но уже они указывали на сознательный выбор героической эпохой установок не на воздержанность, разумность, добродетельность, а на войну…  Железный век проходит под знаком Гермеса (Меркурия), бога дорог, торговцев, путешественников и воров, деньги становятся непреложным фактом социокультурной мифологии.

Даже лирика не обходит своим вниманием богатство  и бедность. Симонид с искренней жалостью и состраданием сравнивает бедняка с лидийским царем Крезом, называет смерть уравнительницей людей. Деньги в античной лирике трактуются  в мотиве желания бедности вкусить праздной жизни, а также в аспекте темы позорной старости и смерти. Феодорид повествует об умершем ростовщике, который теперь предстал «должником перед Аидом самим». В неторопливости размышлений автора не чувствуется еще негодования и злости, вызываемых в последующей литературе образом жесткосердного раба процентов: «В старость вошел ты разумно. Увидев твою справедливость, взял всемогущий тебя ростовщиком Ахеронт».

Философский феномен богатства и бедности.

Философская мысль античности утверждает, что деньги – это один из символов просвещенного общества, включающего в себя и институт работорговли. Злоупотребление чужой свободой, за которое Просвещение будет жестоко наказывать своих персонажей, в древних Греции и Риме воспринимается естественным правом. Платон, Цицерон, Плиний Младший не сомневаются в правомочности отношений хозяин – раб, напротив, именуют себя людьми благочестивыми и добродетельными, гордятся своей лояльностью к тем, кто лишен общественных прав.

Однако уже в античности обнаруживается способность денег выступать в качестве инструментов политического влияния.

Платон в «Законах» размышляет над этим вопросом и не обнаруживает в денежной власти ничего предосудительного. В трагедиях Софокла наряду с конфликтом полиса и личной инициативы, диктуемой справедливостью надгосударственного закона, немаловажную роль занимают и деньги. В монологах Креонта тема губительности денег и страсти к обогащению иллюстрируется ужасающими картинами порочной жизни  (Софокл «Антигона»). В стасиме четвертом хор перечисляет метафоры силы и власти, которые могут соперничать с судьбой, и наряду с мощью оружия, крепостью стен, ловкостью весел называется власть денег.

Обнаруживается занимательный феномен, когда обладание чем-либо сверх меры создает особый тип деятельного мышления, направленного на обретение все новых и новых благ и удовольствий.

Деньги обобщаются категориями богатства и нищеты, опосредованными идеей меры. Платон  сетует на то, что «богатство развратило душу людей роскошью, бедность вскормила страданием и довела до бесстыдства». Но философ далек  от сентиментального отношения  к неимущим, будучи уверен в том, что все даруется природой, и если человек  несчастен, то только потому, что «бедность заключается не в уменьшении имущества, а в увеличении ненасытности».

Цицерон и Сенека солидаризируются во взгляде на проблему, считая «высшим богатством – отсутствие жадности» с оговоркой: «не быть расточительным – доход». Уже признано, что деньги – это власть, открывающая неограниченные возможности в абсолютизации самой себя.  Этого аспекта философия не касается, обрушиваясь с негодованием на косвенные синонимы – роскошь, неумеренную жажду наживы. Прослеживается движение единой мысли на протяжении веков; меняются правители, мировоззрение, но размышления Демокрита («Если ты не желаешь многого, то и немногое будет казаться тебе многим.  Ибо желание малого приравнивать бедность к богатству») развиваются Эпикуром («Довольство своим – величайшее из всех богатств»; «Бедность, измеряемая целью природы, есть великое богатство, а неограниченное богатство есть великая бедность»).

Выпад Сенеки против «скоробогатеев» («Слаб духом тот, кому богатство не по силам») подхватывается Плутархом, порицающим «щеголей» - обладателей вызывающей роскоши. Еще Аристотель в «Риторике» отмечал высокомерие этих людей, которые, «недавно разбогатевшие, обладают всеми пороками в большей и худшей степени, потому что быть вновь разбогатевшим значит быть как бы невоспитанным богачом».  Античность уже смирилась с тем, что кто-то богат, кто-то беден, но неожиданное возвышение кого-либо противоречит правилу постепенности приобщения к природно-социальному этикету.

В «Застольных беседах» Плутарха одна из фигур новоаттической комедии – неотесанный богач – возводится к мифологическим началам. Известная фабула о рождении Эрота от Пороса – Богатства и Пении – Бедности, служащая для выражения философского единства обладания красотой и нужды в ней, переосмысливается  реалиями современной Плутарху жизни, когда патетический тезис воспринимается как руководство к бесконечной погоне за телесными наслаждениями и чувственными удовольствиями.

Когда высокие мыслители обсуждали теоретические аспекты богатства и бедности, «собачьи» философы решали проблему практической соотнесенности достатка и щедрости.

Про Диогена рассказывали, что, нуждаясь в деньгах, он утверждал, «что не просит у друзей подаяния, а лишь требует возвратить долг». Однажды знакомые застали его за странным занятием – он просил милостыню у статуи. Спрошенный, почему он так поступает, ответил: «Так я привыкаю к отказам». «До тех пор, пока человек будет ненасытен, - рассуждает киник Телет, - жаден, кичлив и труслив, до той поры он будет испытывать нужду и недостаток… Ничего не имея, не станешь желать большего, а будешь жить, довольствуясь тем, что есть, не стремясь к тому, чего нет, не огорчаясь из-за сложившихся обстоятельств».

Идеальный гражданин рожден, «чтобы никому не наносить вреда; чтобы пользоваться общественной (собственностью) как общественной, а частной – как своей», пишет Цицерон в трактате  «Об обязанностях».

К распространенным проявлениям зла философ  относит деньги и честолюбие, им противопоставлена концепция социальной благотворительности, долженствующая учитывать некоторые условия: Во-первых, нельзя делать добро за счет других людей, а во-вторых, похвальные намерения не должны превышать средств благотворителя.

Бедность или  богатство, заключает древняя философия, как и всякая крайность, одинаково гибельны в своей чрезмерной неразумности, так как разжигают человеческие страсти.

Законы мира, упорядоченного и гармоничного,  не подразумевают перетекания каких-либо сущностей в единую точку пространства и их концентрированности в ней. Это  нарушает систему равномерного наполнения мироздания, которой так дорожили в античном мире.

Практические вопросы получения прибыли.

Экономическое  неравенство свободных людей отражено в  культуре, прежде всего, в обличительных речах против торговцев. Лисий в речи XXII обрушивается с сатирой на спекулянтов («Против хлебных торговцев»). В «Экономике» Ксенофонта с иронией рассказывается об Исхомахе, занимающемся перепродажей земли. Аристотель в «Политике» рассматривает разнообразные способы обогащения: «… в Сицилии некто скупил …  все железо из железноделательных мастерских, а затем, когда прибыли торговцы из гаваней, стал продавать железо как монополист, с небольшой надбавкой на его обычную цену; и все-таки он на пятьдесят талантов заработал сто».

Аристотель вводит в дискутируемый вопрос справедливого обмена критерии эквивалентной ценности. В «Никомаховой этике» делается различие между потребительской и меновой стоимостями. В «Пире» Ксенофонта даются различные взгляды на идеальные формы гражданской и личной самореализации. Собеседники повествуют о своих достоинствах: кто красив, кто знает Гомера, кто богат…

Денежные отношения в Риме.

Денежные отношения в Риме в сравнении с Грецией имели качественно иное значение. Замкнутый цикл торгового оборота полиса, оптовые продажи и покупки во многом присущи и Риму, но меняется правовая основа товарно-денежного регулирования. Каждый мельчайший элемент общественной и личной жизни рассчитан.

Письма Плиния Младшего предстают богатейшим источником сведений о том, КАКОЙ ЦЕНЗ СЕНАТОРСКИХ СОСТОЯНИЙ БЫЛ УСТАНОВЛЕН АВГУСТОМ, как передавалось наследство, каковы были штрафы с частных лиц, удерживающих государственные деньги, о налогах на холостяков и бездетных. Жизнь начинает исчисляться, деньги входят в римские обычаи на равных правах с дидактикой отеческих поучений и мудростью древних. Хотя, как правило, последние бывали прекрасны только в моралиях.

Безумные траты на роскошь – статья расхода, неизменная во все времена. Э. Гиббон в «Истории упадка и разрушения Римской империи» сетует на мотовство римлян, ругает бесполезные и очень дорогие увлечения (например, за один фунт импортного восточного шелка платили фунт золота)…

Римские стоики Эпиктет и Марк Аврелий рассуждают о том, что стремиться к полезному необходимо. Эпиктет переводит  на язык денег понятия добродетели и доказывает, почему она не убыточна, предлагая каждому думать следующим образом: «Пусть другому достанется богатство, а мне – мудрость, другому  - власть, а мне – умеренность…». Наблюдая многочисленные примеры упадка нравов, он с горечью произносит: «Лучше завещать детям незапятнанное имя, чем богатство».

«Трудно сатир не писать», - признается Ювенал, наблюдая за тем, как время  деньги меняют нравы, как на осколках некогда великих империй торжествуют ростовщики, как напыщенные плебеи превосходят в богатстве славных патрициев.  Рим пребывает в иллюзиях, что можно остановить историю…».

СРЕДНЕВЕКОВЬЕ О БОГАТСТВЕ И БЕДНОСТИ.

Средневековая мысль обращается к назиданию в лаконичных сюжетах «Дистихов Катона»:

Чтобы ни в чем недостатка не знать, живи бережливо,

А чтобы жить бережливо, считай, что во всем недостаток.

Арифметика богатства предлагается и средневековому купечеству.

Деньги с готовностью трать, коли этого требует дело:

В нужный час и на нужный предмет простительна трата.

В «Дистихах Катона» все существование средневекового человека расписано по наиболее значимым жизненным ситуациям: богатому следует заботиться о своем здоровье, точно знать и уметь определять выгоду, усвоить искусство пользования общественной терпимостью. В 29-м одностишии звучит тема лояльности к неимущим, выраженная в философской стилистике вероятных метаморфоз: «Бедность богатству всегда бывает истоком дохода».

Об умении пользоваться деньгами размышляет Василий Великий. В трактате «О том, какую пользу могут получить молодые люди из языческих книг» любовь к богатству сопоставлена с телесными удовольствиями и уподоблена сказочным драконам, неусыпно стерегущим зарытые сокровища. Богатые приравниваются к страждущим телом, и автор призывает упражнять «духовное око», способное различать мишурный блеск тщеты жизни и неизлечимую «болезнь черной желчи», побуждающую больше к удовольствиям, а не к «естественным потребностям» благообразного бытия.

Средневековый купец  – фигура противоречивая, он воинствен и готов с оружием в руках отстаивать свои интересы; он скуп и строго блюдет выгоду; он любознателен.

Отвага и хитрость, как два начала его натуры, почти уравновешивают купца с идеалом странствующего рыцаря, если бы не так разнились цели путешествия. Деньги становятся основной идеей его социального и мирового функционирования. Во многом на формирование купеческого  этоса, как ни странно оказал героический эпос, в его испанском варианте возвеличивший элементы коммерческой активности персонажа.

В «Песне о моем Сиде» тема денег связывается с условием объединения земель и реконкистой. Для выполнения поставленных задач герой даже решается на подлог. Сид попадает в немилость к королю Альфонсо, а на восстановление доброго имени и на борьбу с противниками веры Христовой нужны деньги, которые можно достать только у ростовщика. Герой наполняет два сундука песком, обшивает их тисненой кожей и закладывает это под видом «большого добра, великого богатства» Рахили и Иуде. Триста монет серебром и триста червонцев (цена заклада) водружают на пять оруженосцев, а сам Сид обращается с благодарностью к  Богу и Приснодеве Марии и просит помочь осуществить  свои грандиозные планы.

Трудно предположить, чтобы, к примеру, Иоанн Златоуст, проповедующий – «Ремесло купца неугодно Богу» - смог бы одобрить поступок Сида.

Нищенствующими орденами францисканцев и бенедиктинцев деньги объявлялись бесовским изобретением, а в торговле Фома Аквинский усматривал «нечто постыдное». Идеал евангельской бедности неизменно противопоставляется наживе и корыстолюбию. С бескомпромиссной категоричностью порицаются формы приумножения капитала – спекуляция и взимание процентов.

ИСПЫТАНИЕ ВЛАСТЬЮ И ЗОЛОТОМ. ИМПЕРИЯ ЗВЕРЕЙ.

В предшествующей традиции центральным моментом сетований бедности была апелляция к совести притеснителя, пробуждение в нем чувства добропорядочного христианина. Дельцы XVIII –XIX веков из «Ричарда III» получают авторитетное поучение, касающееся комплекса проблем, связанных с негативной стороной обогащения и обобщенного понимания власти над чем-либо. Герой Шекспира расправляется с моральным раздражителем, выводя из понятия себялюбия новый взгляд на социальную этику: «Я есть я. Ричард любит Ричарда… Ведь совесть – слово, созданное трусом… Кулак – нам совесть…». Более циничное развитие Ричардовой мысли обнаруживается в «Буре»: «Совесть? А что это? Мозоль? Так я хромал бы. Нет, я такому богу не молюсь…». 

В «Тимоне Афинском» отшельничающий Тимон находит клад.  Создается образ «желтого раба», «всеобщей шлюхи человечества»; золото приобретает в монологе Тимона метафорическую функцию возмездия, «убийцы королей», разрывающего «союз сына и отца», «доблестного Марса», «осквернителя чистейшей постели Гимена». Шекспир рисует панораму жизни, пронизанной жаждой обогащения… разбойники согласились было безмерно красть, но испугались чудовищности предложения:

Все в мире – вор! Закон – узда и бич

Для вам подобных – грабит без опаски

В циническом могуществе своем.

Прочь! Грабьте же друг друга, ненавидьте

Самих себя. Вот золото еще:

Берите, режьте глотки без разбору.

«КНИЖКА ЧЕКОВ». «БУМАЖКИ РАЗНОЦВЕТНЫЕ В КАРМАНЕ…»

Что может выйти из него, кроме человека, который нужен в делах Ивана Кузьмича – как сила, как дрова, как тряпки?... («Книжка чеков»).

Г.И.Успенский в рассказе «Книжка чеков» сопоставляет архаический и современный типы предпринимателей. Образные уточнения позволяют представить во всей полноте жизнь и коммерческое творчество «старомодного купца», что живет обманом, богатство наживает «темными путями», руководствуясь поговоркой «Не обманешь – не продашь» и женится не на женщине, « а на сундуке»  с одной лишь целью – увеличить состояние.  Автор пишет, что свойствен купцу и талант обманщика, умеет он «заговорить  зубы» покупателю и «всучить тем временем гнилое и линючее» или, щеголяя ловкостью и обходительностью, обвесить зазевавшегося посетителя. Будучи уверенным, что «дело его нечисто», считал он своей глубокой «обязанностью радеть ко храму божию», что подтверждается знакомой читателям по персонажам произведений Гоголя готовностью героев ставить пудовую свечку к образу.

Мотивы поведения «старомодного» представителя торгового люда вытекают из размытости законов, которые вольно интерпретируются властями от будочника до губернатора. Вынужденные пожертвования, взятки, лицемерные подношения хлеба-соли, званые обеды и совсем изысканные поборы «в честь» и «в пользу» представляются нормой общежития, формой благодарности «за снисхождение». «Квартальный, городничий, частный пристав, брандмейстер, судейский крючок, ходатай и т.д. – все это шло к нему в дом, в лавку и брало деньги, ело икру, рыбу, пило водку, постоянно грозилось…».

Любовные утехи, доступные женщины появляются на ранних стадиях развития купеческого сюжета очень редко – слишком занят торговым и взяточным делом человек, чтобы оставалось время и силы на разудалое опереточное времяпровождение.

По мысли Успенского, современная генерация купцов заслуживает особых красок и интонаций.  Из портрета персонажа уходит генетический страх перед властями, смелая уверенность в своей правоте чувствуется в каждом жесте. Вооружившись необходимыми бумагами и патентами, Иван Кузьмич Мясников «без заискивания смотрит на местное начальство, не ведая особой вины» Напротив, «взгляд его прям и прост», какой может быть у человека, уверенного в своей пользе, оживляющего капиталами «мертвые местности». «Старый тип считал свое дело в глубине души «не совсем чтобы по – божески», а новый, напротив, ничуть не сомневается в том, что его дело настоящее…». Печать, общественное мнение упрочивают его в самоуважении. И не на бога полагается Мясников, а на шестиствольный револьвер, добрый помощник в путешествиях по «непочатым углам» матушки России.

Авторская сатира переплетается с ужасом от созерцания происшедшей метаморфозы, когда под топором всесокрушающего капитала «лес исчез.., разбежался зверь.., стадо превращается в мясо, в солонину, в сало, в шкуры, в пуды, в фунты – и все это скоро исчезает, уезжает на скрипучих  возах, оставив после себя пустое пастбище да БУМАЖКИ РАЗНОЦВЕТНЫЕ В КАРМАНЕ Ивана Кузьмича, тотчас идущие на какое-нибудь новое дело… Но какого бы рода дело это ни было, всегда что-то очень похожее на опустошение, на исчезновение, на смерть чего-то, что было и чего не стало, остается по приведении этого дела к окончанию». Это масштаб поистине мифологических превращений из живого в мертвое.

«Иван Кузьмич просто и прямо оценивал: «что чего стоит», - и скоро стало известно, что «купец снял» у барина «все» - и лес дремучий, и реки, и поля, все все до нитки. Скоро новораспоясовцы узнали, что и их Иван Кузьмич «тоже снял», всех до единого: «полтина в сутки пешему и рубль конному»; «кто хочет по этой цене идти на станцию за пятнадцать верст принять оттуда паровик – иди».

Такова была прокламация Ивана Кузьмича к народу.

«Человек-полтина» - вот суть его теории, принесенной им в распоясовскую среду… Насчет каких бы то ни было «правов» тут разговору быть уже не могло. Просто: хочешь полтину – иди, не хочешь – не надо. Все это потерявшему внутренний смысл распоясовцу было как нельзя лучше по душе: у него после долгого нравственного разгрома оставались целыми руки, ноги, мускулы и желудок. Иван Кузьмич только того и требовал, назначив желудку полтинник в сутки и самое главное – водку…

«Иван Кузьмич напился чаю…

- Иван! – сказал он как-то серьезно.

Явился лакей.

- Что на толчее?

- На толчее ноне плохо, Иван Кузьмич.

- Как плохо?

- Всего две бабы, и то старухи… Вот на мельнице  - есть.

- Кто такая?

- Андронова – из Больших Озер.

- Ну, хорошо…

-Муж с ей…

- Сунь ему зеленую!..

Все это еще недавно была вещь вполне невозможная. Но после того как человек стал цениться в рубль, в полтинник – И ПОЛТИННИК И РУБЛЬ СТАЛИ ВСЕ!

- Иди – иди, любезная!.. Торопись, матушка! Потаскай-ка вот этакую пасть с собой – узнаешь, каково они сладки, платки-то красные да мелочь-серебро…

Так говорила какая-то женщина с ребенком на руках, проходившая мимо дома Ивана Кузьмича в то время, когда вслед за его лакеем бегом вбегала по ступеням крыльца какая-то женщина.

- О дуры, дуры набитые! – вздыхая, говорила женщина с ребенком. – Одной есть нечего, а тут и другое горло таскай… Чай, он отцом-то не хочет быть…

Слово «он» относилось к Ивану Кузьмичу. Ребенок апатично смотрел через плечо матери куда-то вдаль.

Что ждет его?

Никаких золотых нарядов, которые сулила своему сыну размечтавшаяся крестьянка, фабричная женщина сулить не может; она знает, что цена ее мальчонке долгое время будет гривенник, потом двугривенный  и так до рубля, а уж ДАЛЬШЕ НИЧЕГО, НИЧЕГО НЕ БУДЕТ! Сама она про себя знает, что цена ей ничтожная, что хватает только прокормиться… что она скажет своему мальчишке? Что может выйти из него, кроме человека, который нужен в делах Ивана Кузьмича – как сила, как дрова, как тряпки?...

***

 «БУРЖУЙ». БЕНЕФИС ВАНЬКИ ХРЮШКИНА.

Свиньи, склонные к бесчинству,

На земле, конечно, есть.

Но уверен я, что свинству

Человечества не съесть. 

(С.Маршак).

  vanka3.jpg

Успенским создается обобщенный образ буржуя ВАНЬКИ ХРЮШКИНА, прародителя явления, известного России конца XX века под именем «новые русские», современные «Ваньки» в более выгодном положении – все недостойные качества их натур были органично вычислены из дурной социальной наследственности, поклоняющейся утопическим идеалам.

Объекту сатиры Успенского не так повезло, порочный генезис подобных Хрюшкину людей не прочитывался в традициях отечественной жизни; они появились «вдруг», «неожиданно» в период экономического чуда, которое Россия ожидала почти каждое поколение, и которое в очередной раз принесло кучку сверхобогатившихся и подавляющее большинство обманутых. Вчера еще помещик, ожидавший теткиного наследства, купчишка, торгующий мелочью, инженер, приворовывающий шоссейную щебенку, благодаря вовремя и нахрапом набранным кредитам, сегодня они превратились в новых хозяев жизни. Прошлое для них нелепо, чуждо, глупо: «тестообразное сословие» Ванек Хрюшкиных, обретая бешеные деньги, пытается извлечь из жизни «одни удовольствия», не имея нервов, достаточно «прихотливых», «капризных», «культивированных» для восприятия элегантных наслаждений.

Буржуй Успенского  не знает, чего можно было бы пожелать… Караси в сметане не «идут в горло», а «удовольствие бормотать с дамочками» и «закатывать» по неделям «по питейной части» утомляет.   Рыцарственное служение даме сердца недоступно пониманию «буржуя», следующего во всех случаях единственному побуждению – «КУПИТЬ!»;  «купить чужую жену, купить балетчицу.., купить начальство, купить выборщиков, - словом, ничего, кроме купить».

Против обличений Успенского можно найти немало убедительных контраргументов, в обилии предоставляемых литературой… Не все купцы… походят на Ваньку Хрюшкина, достаточно вспомнить персонажи Мамина-Сибиряка. Можно упрекнуть автора в радикализме оценок «буржуя». К этому допустимо присовокупить и один из самых казуистических вопросов, на который ответа так и не найдено: «Почему такой бедный, если такой умный?» и усилить продолжением: «А что мешает другим обогатиться и тратить деньги на общественно полезные нужды…».

Ситуация усложняется тем, что сословие нуворишей своим образом жизни  бракует традиционные ценности, ежедневно демонстрирует власть денег, вводит на себя моду, развращая окружающих, прививая ироничное отношение  к трудом заработанной копейке.

Успенский полемизирует заочно и с экономико-социальной мифологией России конца XX  века, задействовавшей рекламные построения в распространении тезисов: «Каждый может заработать большие деньги, если он не лентяй», «Крупные состояния по силам очень трудолюбивому человеку, который не спит, не ест, во всем себе отказывает и т.д.», «Любой может добиться успеха на своем поприще» и т.п. Общий смысл призывов достаточно ясен, но неприменим на практике. Бесчисленные литературные примеры, а тем более социопрактические, изобилуют не лентяями, но все же не добившимися того уровня, который свидетельствовал бы о богатстве.

Актуальность рассказа Успенского опять-таки для всех времен российской истории заключена в идее разрушения образа чистого богатства, воздвигнутого упорством и талантом благородного коммерческого гения. Писатель, как и Салтыков-Щедрин знает, а будущее с вящей убедительностью подтвердит, что история простит тем, кто сможет заплатить за индульгенцию, которая теперь воплощается и в  церковном тарифе за отпущение грехов, и в изощренных формах субсидирования искусства, уподобленного в XIX веке религии.

Ваньки Хрюшкины, остепенившись, станут меценатами, впишут свои имена на скрижали великого подвига во имя Отечества.

И ПРОСТИТСЯ  ВСЕ: монументы, здания, галереи КОМПЕНСИРУЮТ ЖИЗНИ МИЛЛИОНОВ И МИЛЛИОНОВ МАЛЕНЬКИХ И МАЛОИНТЕРЕСНЫХ ЛИТЕРАТУРЕ И ИСТОРИИ АНОНИМНЫХ ЛЮДЕЙ.

Когда торжествует сомнительная правда, что «искусство вечно, а жизнь коротка», то объяснимо любое насилие над ничтожными, с точки зрения вечности, существами. Нет ничего предосудительного ни в меценатстве, ни в деньгах, заработанных на последующую благотворительность, ни в том, что Ванька Хрюшкин или Иван Кузьмич из «Книжки чеков» конвертируют свое порочное существование в картины и статуи, увековечивая себя на эстетическое благо потомков.

Мало утешительно другое – сам процесс движения капитала через унижение человека, поруганные жизни, уничтоженные  судьбы к тем гуманистическим актам финансового самопожертвования (благотворительности) меценатства, которые покроют забвением иную вечную истину: ДЕНЬГИ ПАХНУТ.

…Венера, воплощающая надвременную возможность «быть прекрасной», возможно, как и все остальные произведения, создавалась на деньги древнего Ваньки Хрюшкина.  Слишком велика дистанция, отделяющая момент создания скульптуры от современности, чтобы попытаться исчислить ее стоимость в человеческих жизнях. И слишком развратной видится современность, чтобы писатель мог усмотреть в ней генезис меценатов… слишком великой кажется цена, заплаченная за сохранение искусства.

Близкий комментарий вопроса предлагается Толстым в «Люцерне». Голодный музыкант вызывает лишь насмешки людей, привыкших к мысли, что истинное искусство всегда мертво, а все остальное – подделки…  Толстовская концепция социального благополучия связана прежде всего с идеей общественной и духовной независимости человека. Писатель с гордостью признается, что он аристократ, ему не совестно вспоминать предков: «Я… воспитан с детства… в любви к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и во всех мелочах жизни». 

И, пожалуй, самой главной причиной благодарности происхождению называется тот факт, что «ни отец, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждой, не имели необходимости никому, никогда ни завидовать, ни кланяться, не знали потребности образовываться для денег».

ВСЕГДА НОВЫЙ ВАНЬКА ХРЮШКИН:

То, как распределены богатство, деньги, высокое положение и другие блага, которые предоставил нам Господь, и то, какому сорту людей они чаще всего достаются, ясно показывает, насколько ничтожными считает творец все эти преимущества (Жан де Лабрюйер).

Все голыши, разбогатев, становятся либо скупцами, либо мотами – это общее правило. (Лесаж).

У приговоренных людей стесняешься спросить, за что они приговорены; так и у очень богатых людей неловко бывает спрашивать, для чего им так много денег, отчего они так дурно распоряжаются своим богатством… (А. Чехов).

Богатство тем и опасно, что оно портит не только его обладателя, но и людей, соприкасающихся с ним. (Б.Ауэрбах).

ЭСТЕТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА МАТЕРИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ.

Герцогиня в разговоре с Фабрицио [«Пармская обитель» Стендаль]:  «Поверь мне, и ты, и я умерли бы с тоски в Америке», там «…царит культ одного божества – доллара».

Протестантизм рассматривает земную биографию человека, мирскую профессию, по мысли М.Вебера, «как наивысшую задачу нравственно жизни», не пренебрежение миром с высот монашеской аскезы, а управление «благами, доверенными ему милостью Божьей».

Культура создает две модели отношения к богатству: европейскую и американскую.

Различие двух концепций богатства заключается в инерционности европейской культуры, интерпретирующей образ денег в традиции противопоставления патриархальных ценностей и романтического тщеславия бонапартистски настроенных молодых людей. Для социокультурной ситуации Америки был чужд идеал любовно-бытового и философского изящества поведения героев; конкретная потребность диктовала конструирование практической системы ценностей, уравнивающей Бога, доллар и изобретение полковника Кольта.

Внутри европейской – это либо старец, «скупой рыцарь» пришедший из XVIII века. «Власть прельщает неистовых и гордых, - писал С.Джонсон, - богатство – уравновешенных и робких. Вот почему юность стремится к власти, а старость пресмыкается перед богатством», либо юный наследник, чьи амбиции или любовные планы требуют денег еще до смерти родителя.

Американская же модель характеризуется идеей саморожденного Адама, в которой добродетель тесно  связана с деньгами. Франклин в «Автобиографии» утверждает главенство деловой цели над бесконечными абстракциями, столь беспокоящими Старый Свет. Прагматизм возводится в систему миропонимания… Франклин намечает четкий план жизни, «дабы впредь жить во всех смыслах как подобает разумному существу». Из четырех пунктов жизненного проекта два напрямую касаются финансовой схемы.

При чтении «Автобиографии» не покидает ощущение, что автор пытается высчитать стоимость добродетели, а когда это не удается, то, напротив, подобрать деньгам этический эквивалент.  Подобные операции всегда у Франклина убедительны, но непривычны для другой культурной традиции. Вот, к примеру, жизненная сценка, которую Франклин наблюдает в Лондоне: однажды утром он увидел перед дверью своего дома бедную, изможденную голодом и нуждой женщину, подметающую крыльцо. Он поинтересовался, кто поручил ей это сделать, и получил ответ: «Никто. Просто я женщина бедная, хворая, вот и подметаю у господских дверей, авось, думаю, что-нибудь да подадут». Читателю русской литературы известна близкая социальная мизансцена – парадный подъезд и столпившиеся перед ним просители. Из этой сценки может родиться «размышление у парадного подъезда» Некрасова, с обязательными обобщениями о безысходной отечественной жизни.

В американском варианте события развиваются иначе. Франклин велит женщине подмести всю улицу, платит за выполненную работу шиллинг и принимается рассуждать о том, как быстро мог бы справиться с благоустройством общественного места здоровый, дюжий мужчина, а затем переходит к размышлениям об административно-гигиенических мерах, которые в скором времени изложит в виде реорганизации городского хозяйства.

Франклин вырабатывает катехизис добродетели, в котором бережливость хоть и занимает пятое место, после воздержанности, молчаливости, любви к порядку,  решительности, зато опережает трудолюбие, искренность, справедливость, умеренность, чистоплотность, спокойствие, целомудрие, кротость.

Предложенные понятия безупречной добродетели тематически связаны с «Теорией нравственных чувств» и «Исследованием о природе и причинах богатства народов» А.Смита. Франклин и Смит убеждены, что экономическая деятельность человека так же угодна Богу, как и любая другая.

В 1732 году Франклин под псевдонимом Ричард Саундерс начинает выпускать «Альманах простака Ричарда». Популярность календаря для бедных объясняется тем обстоятельством, что знаменательные даты, призванные просвещать, сопровождались назидательными пословицами, «главным образом рисующим трудолюбие и бережливость как средства для приобретения богатства, а тем самым и добродетели, ибо человеку неимущему труднее всего поступать честно».

«Книги Франклина, написанные в основном в предреволюционные годы, полны самых лучших намерений: помочь «бедняку Ричарду» избавиться от нищеты. На практике же они стали евангелием дельцов и предпринимателей, все благосостояние которых зиждется на умении эксплуатировать «бедняков Ричардов». Страстным почитателем Франклина был, например, Томас Меллон, основатель одного из крупнейших банкирских домов в Америке. Он признавался, что знакомство с «Автобиографией» было поворотным моментом его жизни: прочитав эту книгу, он покинул отцовскую ферму, поселился в городе и стал давать деньги в рост. Открыв впоследствии свой собственный банк, Меллон установил перед входом статую Франклина. Под старость он приобрел тысячу экземпляров «Автобиографии» и раздавал их вместо денег тем, кто обращался к нему за помощью» (из книги «Литература США  XX век»).

Ричард Саундерс:

«Послушай, отец Авраам, что ты думаешь о наших временах? Разве эти высокие налоги не разорят страну? Как мы их сможем платить? Что ты нам посоветуешь?» Отец Авраам встал и ответил: «Коли хотите знать мой от­вет, то я скажу вам очень коротко, потому что ум­ному — намек, глупому — толчок, как говорит Бедный Ричард».

o …Лень, как ржавчина, разъедает быстрее, чем труд изнаши­вает; ключ же, которым пользуются, всегда блестит, как говорит Бедный Ричард. Если любишь жизнь, не трать время зря, потому что жизнь состоит из време­ни.

o Подгоняй свои дела, чтобы они тебя не подгоняли. Кто рано ложится и рано встает, тот всегда здоров, богат и умен, как говорит Бедный Ричард.

o В дом рабочего человека голод заглядывает, но не смеет войти. Судебный пристав и полицейский тоже не войдут, потому что трудолюбие уплачивает долги, а отчаяние увеличивает их.

o Кажется, я слышу, что кто-то из вас сказал: «Раз­ве человеку нельзя иметь досуг?» Я скажу тебе, мой друг, что говорит Бедный Ричард: как следует исполь­зуй свое время, если хочешь, чтобы у тебя был досуг; и если ты не уверен в минуте, не трать понапрасну целый час. Досуг — это время для того, чтобы делать что-нибудь полезное; старательный человек добьется такого досуга, а ленивый человек никогда, потому что жизнь без дела и праздная жизнь — это одно и то же…

o Если хочешь быть богатым, то думай и о сохране­нии, а не только о приобретении. Вест-Индия не обо­гатила Испанию, потому что ее расходы больше, чем ее доходы.

o Отбрось свои дорогостоящие причуды, и у тебя не будет так много причин жаловаться на трудные вре­мена, высокие налоги и семью, которые требуют боль­ших забот, потому что

o Женщина и вино, игры и обман

o Уменьшают богатство и увеличивают нужду…

***

Конфликт, известный Старому Свету не одно столетие, в американской литературе приобретает параметры формулы, выраженной в одном из названий глав книги Луиса Харца «Либеральная традиция в Америке»: «Жажда наживы: совесть и аппетиты». Европейская оппозиция  богатство-бедность американизируется, оформляется парадоксом: идеи конкурентной борьбы, рождающей удачливого человека, сталкиваются с чудовищными эксцессами действительности, радужные иллюзии индивидуализма опровергаются общественной практикой жизни в кредит. Эпоха «позолоченного века» рождает хвастливое признание: «два года назад у меня  не было ни гроша, а сейчас у меня долгов на два миллиона».

«В ВОЗДУХЕ ПОВИСАЕТ ВОПРОС: КАК МОЖНО ПОСТОЯННО УДЕРЖИВАТЬ БОЛЬШИНСТВО ОТ ПОКУШЕНИЯ НА ПРАВА МЕНЬШИНСТВА.  И это прелюдия только к одному: связать большинство институционными ограничениями» (Луис Харц «Либеральная традиция в Америке»). Законы, снимающие моральную противоречивость социальной практики, начинают поддерживаться массовой литературой.  Имя Хорейшо Элджера получает сенсационную известность после выхода романа «Оборванец Дик, или Жизнь на Нью-йоркской улице среди чистильщиков сапог» (1868). Далее последовали многочисленные истории о всевозможных продавцах, мороженщиках, подметальщиках и других оборванцах, целеустремленных и трудолюбивых, постепенно становящихся любимчиками фортуны и в эпилоге превращающихся в миллионеров.

Лентяи, неудачники и невезунчики не приглашались в социально-финансовую мечту Америки.

***

«МАРТИН ИДЕН» (Джек Лондон, отрывок).

- Вот, мистер Батлер, - сказала она однажды, - у него сначала ни в чем не было удачи. Его отец был банковским кассиром, но, прохворав несколько лет, умер от чахотки в Аризоне, так что мистер Батлер остался совершенно один. Он поступил в типографию и сначала зарабатывал в неделю всего три доллара, а теперь зарабатывает в год до тридцати тысяч. Как достиг он этого? Он был честен, трудолюбив и бережлив. Он отказывал себе в удовольствиях, которые обычно так любят молодые люди. Он положил себе за правило откладывать сколько-нибудь каждую неделю во что бы то ни стало. Конечно, скоро он стал зарабатывать больше трех долларов в неделю, и чем больше становились его доходы, тем больше становились его сбережения.

Днем он работал, а по вечерам ходил в вечернюю школу. Он постоянно думал о будущем. Потом он стал посещать вечерние высшие курсы. Семнадцати лет он уже получал хорошее, сравнительно с другими наборщиками, жалованье, но он был честолюбив. Он хотел сделать карьеру, а не биться из-за куска хлеба, и шел на всякие жертвы ради будущего. Когда он поступил в контору моего отца, - подумайте! – он получал всего четыре доллара в неделю. Но он научился быть экономным и даже из этих четырех долларов ухитрялся откладывать.

Руфь остановилась на мгновение, чтобы перевести дыхание и посмотреть, как Мартин воспринимает все это. Его лицо изображало интерес к судьбе молодого мистера Батлера, но брови его слегка нахмурились.

- Должен сознаться, туговато ему приходилось, - сказал он. – Четыре доллара в неделю! Как же он мог на них прожить? Готов поклясться, что ему было не до франтовства. Я плачу пять долларов в неделю за квартиру и, ей-богу, не имею за это ничего хорошего. Он, вероятно, жил, как собака, Он, вероятно, ел…

- Он сам себе готовил на керосинке, - прервала она его.

- Он, вероятно, ел так же скверно, как матросы на судах дальнего плавания, а это уж значит хуже нельзя.

- Но подумайте, чего он достиг теперь! – вскричала она с восторгом. – Подумайте, чего он только не может себе теперь позволить!

Мартин посмотрел на нее сурово.

 - Здесь есть одна загвоздка во всем этом, - сказал он. – Я не думаю, что мистер Батлер теперь сумел бы повеселиться. Он так плохо питался все прошлые годы, что у него, конечно, желудок ни к черту не годится.

Она отвела глаза, не выдержав его взгляда.

- У него, наверное, теперь диспепсия.

- Да, - согласилась она, - но…

- И я уверен, - продолжал Мартин, - что он теперь старый, сердитый, как филин, и никакой радости нет ему от этих тридцати тысяч. Он, наверное, и смотреть не любит, как веселятся рядом. Так или нет?

- Она кивнула утвердительно и хотела объяснить:

- Он не из таких людей. Он по натуре угрюм и серьезен. Он всегда был таким.

- Еще бы ему не быть! – воскликнул Мартин. – На три да на четыре доллара в неделю!..

- Вы знаете, - прибавил он, - мне жаль его, этого мистера Батлера. Он, конечно, тогда был слишком молод и не понимал, что сам у себя украл все радости ради этих тридцати тысяч. И теперь он на эти тридцать тысяч уж не купит того счастья, которое мог тогда купить за десять центов, когда был еще мальчишкой, - ну, там леденцов каких-нибудь, или орехов, или билет на галерку!..

- Но я еще не кончила своего рассказа, - сказала она. – Он работал, по словам отца,  с таким рвением, с каким не работал никогда ни один конторский мальчик… Он изучал бухгалтерию, научился печатать на машинке…скоро он сделался клерком и был в своем роде незаменим… Он уже несколько раз отказывался от места в сенате Соединенных Штатов и мог бы стать, если захотел, членом Верховного суда. Такая жизнь должна всех нас окрылять. Он доказывает, что человек с упорством и с волей может всего добиться в жизни!

- Да, он выдающийся человек, - согласился Мартин совершенно искренне.

И все же ему казалось, что во всем этом есть что-то, что не вяжется с его понятиями о жизни и красоте. Он никак не мог найти достаточного обоснования для всех тех лишений и нужд, которые претерпел мистер Батлер. Если бы он это делал из-за любви к женщине или к красоте, Мартин бы его понял, - но не  за тридцать тысяч долларов в год! Тридцать тысяч долларов – это, конечно, неплохо, но диспепсия и неспособность чувствовать человеческие радости уничтожала их ценность.

***

 «ПОСЛЕДНИЕ ДЕНЬГИ», ГЕРОЙ И БОЛЕЗНЕННЫЕ ИДЕИ.

«Униженные и оскорбленные», «Бедные люди» и, прежде всего «Преступление и наказание» в анализе философской концепции денег разрабатывают  проблему безысходной нищеты. Лейтмотив «последние деньги» исчерпывает все связи человека с миром.  Деньги манипулируют людьми, и обобщенный социальный опыт  выражается в форме не развивающихся по смыслу констатаций: «… тут бедненький вынул все свои деньги…», «…Разве я не вижу, что вы на меня разоряетесь, последнюю копейку ребром ставите,  да на меня ее тратите?», «Пишете вы, что последнее продадите, а меня в нужде не оставите», «… хоть сколько-нибудь достаньте денег…» («Бедные люди»).  В «Преступлении и наказании» денежные суммы очеловечиваются, они конкретны (полтора рубля, двадцать три рубля сорок копеек, пятнадцать рублей…) и соподчинены теме проживания в преступлении.

Копейки лишаются значения драматического обобщения жизни, трагическая ситуационность выбора, в которой погружены все герои, овеществляется «медными деньгами», мелочью, едва достаточной для перехода из одной кризисной ситуации в другую: « Уходя, Раскольников успел просунуть руку в карман, загреб сколько пришлось медных денег, доставшихся ему с разменянного в распивочной рубля, и неприметно положил на окошко…», «За детей медью платят. Что на копейки сделаешь?»…

Индивидуальное сознание персонажей формируется на границе между медью нищеты и кровью идеи. Безденежье выступает тем раздражающим обстоятельством, что пересматривает известное с классической античности «Деньги не пахнут» и приводит к переоценке мифологической обязательности причинно-следственных отношений: ИДЕИ НАЧИНАЮТ ПАХНУТЬ НИЩЕНСКОЙ МЕДЬЮ И КРОВЬЮ.

Тема втаптывания денег в грязь появляется в русской литературе в «Станционном смотрителе» Пушкина. Тема берет начало с евангельской (Матф. 6, 19-21)  мысли о тщетности накоплений на земле. Герой расстается с отступными деньгами,  что косвенно указывает на иудины сребреники. Однако тема втаптывания денег в грязь может нести и иную смысловую нагрузку, когда грязь, земля выполняет роль дарительницы материальных благ. В средневековой литературе распространен сюжет найденного клада, который пошел на строительство монастыря…

В западноевропейской литературной традиции уже,  начиная с античности, практиковался образ деньги-грязь, он активно используется в смеховой культуре эпохи Возрождения… Русская культура избегает прямого заимствования и открывает его в специфическом опыте отступных денег, которые исступленно втаптываются в  землю. Грязные деньги в западной  традиции воспринимаются через метафору туалетных приборов с соответствующей гаммой запахов. Русская литература реализует метафору нечистых денег, обращаясь к образам грязи и песка – символическим эмблемам драматического испытания (библейская реминисценция) и нежизнеспособности: тема дорожной грязи гротескно перекодирует тему матери-земли, рождающей в поте и труде крестьянина жалкое его благополучие.

О МАРКСЕ, ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ И ИДЕЯХ.

Вопрос о собственности, бедности и богатстве  активно дискутируется в последние три столетия. Гуго Гроций, к примеру, различает естественное и общегосударственное право, уделяет большое внимание правилам и законам, регулирующим совместную общественную жизнь людей, утверждает, что установление частной собственности было результатом явно высказанного либо молчаливого соглашения между людьми. Связь собственности с развитием производства игнорируется Гроцием, основное место в его теории занимают личные склонности и нравственные качества людей, приходящих ко взаимному соглашению. Какие-либо нарушения социально-исторического баланса, убежден Гроций, исключаются.

Бесспорна природная основа общественного договора, а соответственно, распределения собственности и для Джона Локка: «То, что человек извлек из предметов, созданных и предоставленных ему природой, он слил со своим трудом, с чем-то таким, что ему неотъемлемо принадлежит, и тем самым делает это своей собственностью». Своеобразие «трудово-природной собственности» у Локка состоит в том, что она допускает акты захвата чужой собственности, защищает законность прав того, кто успел первым получить чужое.

Вольтер выступает против крайностей в распределении материальных благ, хотя считает нормальным имущественное неравенство, полагая, что потребности богатых обеспечивают бедняков работой. Гольбах настаивает на идее, по которой объемы богатства целиком зависят от силы, таланта, одаренности людей.  Руссо связывает неравенство с влиянием цивилизации на природу, когда увеличение производительности труда сделало возможным получение прибавочного продукта, стало началом эксплуатации: «радующие глаз нивы» после того, как  у человека появился запас пищи на двоих,  и исчезло равенство, дали урожай рабства и нищеты». В статье «Политическая экономия» он отмечает: «Несомненно, что право собственности – это самое священное из прав граждан и даже более важное в некоторых отношениях, чем свобода». В «Трактате о происхождении неравенства» допускается возможность ликвидации первоначального общественного договора, сложившегося путем исторического насилия, если права народа попираются.

Концепция Маркса более четко описывает отношение к частной собственности. Вопрос выходит за пределы размышлений о естественности прав и приобретает материалистическое решение; борьба классов, революционная практика переустройства общества, понятие самоотчужденного труда переводят дискуссию в сферу сугубо экономических категорий. Мистическая одиссея понятий богатства и бедности в редакции Маркса обязана завершиться уничтожением частной собственности.

УНИЖЕННЫЕ ЖИЗНЬЮ.

Бедняку везде беда (Овидий).

Отдайте мне мои деньги… я совсем бедный! Я год не был в бане. Я старый. Меня девушки не любят (И.Ильф, Е.Петров).

В романе Драйзера встречаются рассуждения о несчастных бедняках, похожих на «животных – терпеливых, заморенных, одичалых… Он думал, что… если можно для них что-нибудь сделать, так это дать им сравнительно приличный прожиточный минимум – не больше». Филантропические мечты Каупервуда несут отпечаток философии романтического капитализма – следствия извечной надежды культуры на то, что богач способен, проникшись состраданием, поделиться со страждущими.

Драйзер и сам сомневается в подобном решении, видит его философско-экономическую ущербность. Социальных антагонистов разделяет не столько различие дохода, СКОЛЬКО НЕПОХОЖИЕ ЗАМЫСЛЫ И ЖИЗНЕННЫЕ ПРИОРИТЕТЫ: «…разве могут они хоть в какой-то мере приобщиться к его блистательной судьбе, разделить с ним богатство, славу, власть?».

Противопоставление психологий бедности и богатства не ново в литературе, библейская и фольклорная мудрость решала их в пользу первого, исследовала внутренний мир обездоленных, доказывалось превосходство духовной природы не обремененных богатством людей. Литература второй половины XIX  - начала XX века убеждала в моральных преимуществах бедности, которая перестала быть «веселой  и честной», заявила свои права на обладание идеей.

Народные сцены  в романах Горького, Драйзера, Норриса эффектно заявляли возможность и необходимость изменения устоявшихся форм собственности… Несомненно, концентрация фантастически огромного количества денег в руках одного человека – это неестественно и порочно… Компромисс между бедными и богатыми, человеком и немыслимым масштабом денег не был найден.

Русская литература только в XIX веке впервые сталкивается с задачей осмысления меркантилизма как феномена. Для отечественной культуры XVII-XVIII веков подобной проблемы не существовало, даже когда она намечалась, то разрешалась в жанре христианской отповеди заблудшим.

Серафим Саровский в беседе с Николаем Александровичем Мотовиловым  о цели христианской жизни приходит к убеждению, что цель жизни состоит в стяжании Духа Святого через пост, молитву, добрые дела, отрицаются мирские формы стяжания («наживание денег, а у дворян сверх того – получение почестей, отличий…»). В беседе не ощущается присутствие реальности. Материал повседневности в высоком собеседовании обезличивается…

Светская литература в России слишком молода, чтобы воспринимать себя конкурентом религиозной литературы, и слишком поздно родился в России массовый читатель, чтобы идеал праведника объединился с образом общественного гражданина…

***

Отношение к бедности всегда было неоднозначным. Средние века в голиардических жанрах не признают за бедными права нести библейскую правду о подлом богатстве и святой нищете. Культура чаще всего с пренебрежением относится к крестьянам, порой доходя до нескрываемой враждебности. В многочисленных жестах осмеиваются нравственные качества бедноты. Голиарды (деклассированные клирики) рисуют вилланов моральными уродами. Жак Ле Гофф приводит пример из поэмы «Склонение крестьянское»:

Именит. ед. числа

 hic vilanus                     

Этот виллан

Родит.          

huius rustici                   

этой деревенщины

Дат.                                     

huic tferfero                  

этому дьяволу

Винит.                                

hunc furem                    

этого вора

Звательн.                          

o latro!                           

о, разбойник!

Творит.                              

ab hoc depredatore      

этим грабителем

Именит. множ. числа    

hi maledicti                     

эти проклятые

Родит.                                

horum tristium             

этих презренных

Дат.                                    

his mendacibus             

этим лжецам

Винит.                                

hos neguissimus           

этих негодяев

Звательн.                          

o pessimi!                       

о, подлейшие!

Творит.                              

ab his infidelibus           

этими нечестивцами.

Крестьяне не оставались в долгу и компенсировали насмешки клирикальной и куртуазной культуры в жанрах фольклора, апокрифических сказаниях о греховности богатства и Жакерии. Особую враждебность испытывали крестьяне к техническому прогрессу: сеньориальная монополия на сельскохозяйственные механизмы усиливала давление на вилланов, толкала их на бунт. XIII и XIV века отмечены многочисленными примерами разрушения ручных и водяных мельниц.

К другим инструментам сеньориального произвола  относится право устанавливать и хранить эталоны веса и меры. Многочисленные документы повествуют о наказании крестьян и ремесленников за использование фальшивых мер.

«Богатство возвышалось принижением бедности», подобная характеристика социальной ситуации Англии XVIII века является универсальной формулой сосуществования классов в Европе. Бедность перестает быть анонимной, она обретает образ мануфактурного рабочего, усталость которого передается и крестьянину. Роберт Блумфилд, продолжая традицию «Петра-пахаря» У.Ленгленда, изображает безотрадное существование батраков в поэмах «Сбор урожая», «Мальчик фермера». Роберт Бернс описывает тяжелый труд наемного работника, поэтизирует «честную бедность».

Дворянство поделилось с буржуазией и стойким неприятием со стороны черни. Бесчисленны упреки в адрес «счастливых классов»; Голдсмит в «Векфильдском священнике» печально замечает: «…богатым достаются все радости, бедным все неудобства». Г.Филдинг в «Истории жизни покойного Джонатана Уайльда Великого»  критикует экономические основы дворянско-буржуазной системы: «…скажите мне: из них, изо всех, овладевших этими благами, найдется хоть один, кто участвовал бы лично в их производстве?».

Философская мысль отчуждается от страстности  литературных негодований,  Дж.Толанд и А.Смит с просветительским высокомерием теоретиков комментировали сложившийся баланс социальных сил. Толанд размышлял о «презренной» толпе, погрязшей в невежестве, суевериях и предрассудках, Честерфилд в «Письмах  сыну» делился убеждением, что разум и здравый смысл отсутствуют у плебеев, а Смит настаивал, что государство существует только для защиты богатых от бедных. В КУЛЬТУРНОМ СОЗНАНИИ УКОРЕНЯЛОСЬ О ЛЕНОСТИ КАК О ПРИЧИНЕ БЕДНОСТИ.

Праздные и злонамеренные нищие – образы не менее распространенные в литературе, чем фигуры честного паупера, - популярны в литературе Просвещения. Попрошайки Диккенса, обитатели «Двора чудес» Гюго, представители чрева Парижа Сю – это персонажи, рожденные во многом социально- экономическими рассуждениями просветителей о бедности.

В литературе встречалось всегда предостаточно объяснений, как появляются богатые люди: лихой разбой, скопидомство, наследство, договор с дьяволом … Однако более закрытой для анализа оставалась проблема генезиса бедных. Ассортимент социальных сюжетов, приводящих к утрате убедительного социального и материального положения был хорошо изучен (прихоти безбожного сюзерена, погоня за модой, разбойники и т.д.), но оставались в стороне психологические причины сознательной ориентации на нищенское существование.

XVIII век обратил внимание на деклассированные элементы, разбой и хитрость сделавшие своей профессией. «Опера нищего» Джона Гея объединяет безыскусность английских народных баллад с пародией на итальянскую оперу, в результате создается необходимый эффект, подчеркивающий одинаковую порочность  благовоспитанных  джентльменов и представителей социальных низов. Близкое решение просматривается в описании «Двора чудес» в романе Гюго «Собор парижской Богоматери».

В изображении нищих западноевропейская литература во многом испытывает  влияние историко-культурной реальности нищенствующих орденов, и прежде всего францисканцев, настаивающих на неестественности денег и богатства и призывающих освободиться от земных пут самыми радикальными способами. Не меньшее влияние на формирование образа нищего оказали персонажи фольклорных песен, преследующих всех нечестиво обогатившихся. Особо любимы культурой примеры нищенства, отелесненные прекрасной внешностью бесчисленных кружевниц, модисток, прачек. Симпатии Мопассана, Бальзака, Золя именно на их стороне, хорошеньких, благородных и социально репрессированных.

«Из скота делают сало, из людей деньги».

Европейский религиозно-моралистический ригоризм, вывезенный в Америку, трансформировался в Новом Свете в смягченный вариант протестантизма. Церковная и мирская жизнь пересекаются, храм божий утрачивает значение вместилища духовности.  Трудно найти в американской  культуре сюжет «нищие на паперти», столь знакомый по литературе Европы. Реплика пушкинского персонажа – «Дайте милостыню, Христа ради» - абсурдна для Америки, так как противоречит фундаментальным основам общественной психологии. Прагматическая теологическая концепция подразумевает приоритет этики частных практических достижений над играми злодейки судьбы, которая учитывалась как один из безусловных факторов существования человека в Старом Свете.

С Богом объединяется комплекс добродетелей, среди которых немаловажное место занимают и деньги – показатели индивидуальной активности. Показательно замечание М.Вебера, путешествующего по Штатам в середине XIX века: «Из скота делают сало, из людей деньги» - формула жизненных ориентаций, незнакомая в таком жестком виде Европе, избравшей в качестве религиозно-культурной парадигмы просветительские идеи, а тем более России, даже в категоризме богоискательства склонной к проповеди иррациональной воли. М.Вебер писал о специфике духовности американцев: «… устремления всего народа направлены на достижение чисто количественного идеала, романтика цифр имеет неотразимое очарование».

В русской  традиции  - «На то Божья воля».

Герой же русской культуры очаровывается далью, сознанием принадлежности божественному началу, которое трудно сформулировать в пределах конкретных величин. Именно поэтому встреча с нищим рождает в русском человеке ощущение эмоционального неудобства, жалости… А просьба о милостыни («Мы люди не местные… «) и апелляцией к извечной боязни («Не дай и вам Господь такого…») идеально вписывается в архетип сознания.

В русской  традиции христианские идеалы не успели пройти через испытание натуралистической литературой или увлечение писателей физиологией тела. Культура далека от глумления над обиженным судьбой, здесь отсутствует прагматизм рекомендаций американцев. Рефреном отношений к сирым и несчастным становится печальный полувздох: «На то Божья воля».

Произведения русских писателей перенасыщены образами нищих, они бродят по дорогам романов Толстого, ищут счастливого в поэме Некрасова, без них оказался бы неполным мир Достоевского. Фоном идеологических исканий героев-дворян предстает нищий праведник-скиталец, несущий свою редко рассказываемую историю, а когда она озвучивается, то возникает панорамный образ всей страны, пораженной единой болезнью – нежеланием прагматизировать реальность и переводить ее на язык рациональных схем.

Горький пишет русскую «оперу нищих» «На дне» - анатомический театр трагического мотива деньги-человек-судьба. Горький разрушает мифологию праведной нищеты: классические персонажи предложены в неклассической для сюжета богатство-бедность ситуации – они собраны вместе.  Концентрированная бедность демонстрирует свою языковую агрессивность, нарушение словесного баланса между откровенной маргинальностью  и жизненной нормой приводит к разрушению высоких стандартов правды о человеке, ввергает мир в хаос духовной нетрезвости и исступленного самолюбования в трагедии. 

« Я – человек с характером… А хозяин на меня фыркает… А я такой человек, что… ничего не желаю! Ничего не хочу и – шабаш! На, возьми меня за рубль за двадцать! А я ничего не хочу. Давай мне миллион – н-не хочу!»; «Наш брат по рукам да по спине ценится. … Нет руки – и человека нет!;  «Много ли человеку надо? Вот я  - выпил и – рад!».

Русская культура не знала балаганного характера пикаро, фарсовых просителей-комедиантов, социальной реальности ордена нищенствующих монахов, сатирически-игрового возвышения заурядной действительности «Оперы нищих» Дж.Гея, странствующих поэтов. Все они,  рожденные западноевропейской культурой, заочно пародировали сверхсерьезное отношение российской общественной психологии к нищенству. Властью принимались законы, которые вносили мало изменений в раздражающую действительность, на место сосланным бродягам вставали все новые и новые, а причины были все те же – неурожай, пожар, голод… Нищенство стало в России поистине национальным бедствием, но и некоторой формой упорядоченной жизни. Пример обездоленного представал иллюстрацией того, чего следует опасаться каждому.

Многоликое нищенство:

Самый тягостный вид бедности – нужда среди богатства (Сенека Младший).

Лишь тот по-настоящему нищий, у кого ни ума, ни силы нет (Бенцель-Штернау).

Кормить нищих, - говорят нам – значит разводить воров; и наоборот, - препятствуя нищенству, мы уничтожим рассадник воровства… Я где-то читал, что нищие – это паразиты, которые льнут к богачу. Вполне естественно, что дети льнут к родителям. Но сии богатые  жестокосердные отцы знать их не желают и предоставляют беднякам самих себя кормить. (Ж.-Ж.Руссо).

Нищий, у которого отнимают его деревянную миску, так же опечален, как король, у которого отнимают корону (В.Шекспир).

Стала ли его одежда издавать зловоние, намокнув под дождем, или он без того был весь пропитан запахом нищеты, свойственным парижским лачугам… только все стоявшие рядом с ним отошли подальше, оставив его одного… в движении увядших век читалась глубокая драма. (О.Бальзак).

За нищету даже и не палкой выгоняют, а метлой выметают из компании человеческой, чтобы тем оскорбительней было. И справедливо: ибо в нищете я первый сам готов оскорбить себя (Ф.Достоевский).

«Растерянный, не сознавая, куда он идет, он очутился на мосту Святого Михаила. Окно в нижнем этаже одного из домов было освещено. Он приблизился. Сквозь тусклое стекло была видна комната, что-то смутно напоминавшая ему. В этой плохо освещенной комнате веселый, свежий белокурый молодой человек со смехом целовал девушку, не особенно скромно одетую. Около лампы старуха пряла и пела надтреснутым голосом. Когда юноша переставал смеяться, отрывки песни долетали до слуха священника. Это было что-то непонятное и ужасное:

Грев, лай, Грев, ворчи!

Вейся, вейся, моя пряжа,

Вейся веревкой палача,

Что свистит на площади.

Грев лай, Грев ворчи!

Прекрасная пеньковая веревка!

Сейте от Неси до Ванвра

Пеньку, а не рожь.

Вору не украсть

Прекрасную пеньковую веревку.

Грев, ворчи, Грев, лай.

Ты увидишь продажную девку

Висящей на паршивой виселице.

Окна будут что твои глаза.

Грев, ворчи, Грев, лай!..».

 («Собор Парижской Богоматери» В.Гюго).

***

«ЧТО ЗНАЧИТ СЕГОДНЯ «БЕДНЫЙ» И «БОГАТЫЙ»!..». (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

«Не говори обо мне, ты странный милый человек! – сказал Заратустра… Говори сперва о себе! Не тот ли ты добровольный нищий, который некогда отказался от большого богатства,

- который устыдился богатства своего  и богатых и бежал к самым бедным, чтобы отдать им избыток свой и сердце свое? Но они не приняли его».

«Но они не приняли меня, - сказал добровольный нищий, - ты хорошо знаешь это. Так что пошел я назад к зверям и коровам этим».

«Там научился ты, - прервал Заратустра говорившего, - насколько труднее уметь дарить, чем уметь брать, и что хорошо дарить есть искусство, и притом высшее, самое мудрое искусство доброты».

«Особенно в наши дни, -  отвечал добровольный нищий, особенно теперь, когда все низкое возмутилось, стал недоверчивым и по-своему чванливым: на манер черни.

Ибо ты знаешь, настал час великого восстания черни и рабов, восстания гибельного, долгого и медлительного: оно все растет и растет!

Теперь возмущает низших всякое благодеяние и подачка; и те, кто слишком богат, пусть будут настороже!

Кто сегодня, подобно пузатой бутылке, сочится сквозь слишком узкое горлышко, - у таких бутылей любят теперь отбивать горлышко.

Похотливая  алчность, желчная зависть, подавленная мстительность, надмевание черни – все это бросилось мне в глаза. Уже не верно, что нищие блаженны. Но царство небесное у коров».

«А почему же оно не у богатых?» - спросил испытующе Заратустра, отгоняя коров…

«К чему испытуешь ты меня? – отвечал он. – Ты сам знаешь это лучше меня.  Что же гнало меня к  самым бедным, о Заратустра? разве не отвращение к нашим богачам?

- к каторжникам богатства, извлекающим выгоды свои из всякого мусора, с холодными глазами и похотливыми мыслями, к этому отребью, от которого подымается к небу зловоние,

- к этой раззолоченной, лживой черни, предки которой были воришками, или стервятниками, или тряпичниками, падкими до женщин, похотливыми и забывчивыми: ибо  все они недалеко ушли от блудницы.

Чернь сверху, чернь снизу! Что значит сегодня «бедный» и «богатый»! Эту разницу забыл я, - и бежал  я все дальше и дальше, пока я не пришел к этим коровам»…

Литература:

Басня о пчелах, или Пороки частных лиц – блага для общества. / Б. Мандевиль. - М., 2000.

Бернард Мандевиль и его «Басня о пчелах». / Б.В.Мееровский, А.Л.Субботин.

Философские повести. /Вольтер.

Воспоминания о Сократе. / Ксенофонт. - Наука. М., 1993.

Богатство и бедность: Поэзия и проза денег/ А.Л.Ястребов. – М.: «Аграф», 1999.

Так говорил Заратустра/ Ф.Ницше. – ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014.

 КНИГА ОТЗЫВОВ