«Люмпен-бедняки», «люмпен-богачи»…

o Отрывки из романа В.Брюсова «Семь земных соблазнов»  
o Дети погибают (Нед О`Горман, 1978 г.).
o Пасынки Америки (Ф.Боноски, 1980).

 «Истина властителей и истина слуг звучат по-разному» (П.Слотердайк).

Но проблема эксплуатации «прописана» не в области количественных расчетов  и размышлений. Кто способен «высчитать», где пределы терпения человека? Не существует также никакой арифметики самосознания. На протяжении тысячелетий у людей в военизированных и разделенных на классы обществах посредством «закаливающих», ожесточающих и внушающих покорность видов воспитания формировалась  установка позволять отнимать у себя прибавочную стоимость  под нажимом власти, и эти люди на бескрайних просторах сегодняшнего русского аграрного архипелага вряд ли другие, чем античные рабы и феллахи. Это требует не столько теории прибавочной стоимости, сколько АНАЛИЗА «ДОБРОВОЛЬНОГО РАБСТВА». (П.Слотердайк).

***

Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам, которые живут по разным законам… Богатые и бедные.

(Бенджамин Дизраэли из книги «Факт или вымысел?..»).

***

Иные утоляли страсти,

Достигнув почестей и власти;

Другие в копях, в мастерских

Всю жизнь работали на них,

Полмира, почитай кормили,

А сами, как илоты, жили…

(Б.Мандевиль «Басня о пчелах…»).

***

В обществе, которое открыло ноу-хау изготовления рога изобилия, несправедливость в распределении земных благ; перестав быть практической необходимостью, превратилась  в чудовищное моральное преступление. (Арнольд Дж. Тойнби, 1947).  

***

Социально-психологическая характеристика некоторых представителей

богатства у Аристотеля и «олигарха» у Феофраста.

(Р. Пёльман, «История античного коммунизма и социализма»).

Аристотель утверждает, что вообще установлен тот факт, что ЛЮБОСТЯЖАНИЕ БОГАТЫХ ОБЫКНОВЕННО ОКАЗЫВАЕТСЯ ОПАСНЕЕ для здорового в иных отношениях государства, ЧЕМ АЛЧНОСТЬ МАССЫ.

Классовое высокомерие и классовый эгоизм части плутократической буржуазии никогда не выражались до такой степени рельефно, как вышедшем именно из этих кругов памфлете против афинской демократии. Согласно усвоенному в этом памфлете плутократическому жаргону, существенным признаком понятия «порядочного» человека является наполненность его кошелька. С грубой откровенностью высказывается, что человек является чем-нибудь, лишь поскольку он что-нибудь имеет. Бедный оказывается, вместе с тем, и «подлым». Он не заслуживает ничего, кроме рабства! Проповедываемая в данном случае господская мораль просто клонится к принесению блага большинства в жертву благополучия немногих.

«Всякому бросается в глаза, - говорит Аристотель, - какие особенности характера создают богатство.  Коль скоро люди дают богатству повлиять на свои души, они впадают в высокомерие и кичливость. Им кажется тогда, что они обладают всевозможными преимуществами. Ведь богатство кажется тогда, мерилом ценности всех других вещей, так что кажется, будто бы за деньги можно купить все».

К этому присоединяется и пышность, хвастливое выставление богатства на показ и уверенность, что то, что подобные люди считают высшим благом, должно составлять единственную цель стремлений и для всех других.

Последний взгляд не лишен основательности, так как число людей, нуждающихся в богачах, велико. Вспомните Симонида, решившего вопрос о том, что предпочтительнее – богатство или образование, в пользу богатства! Ибо он видит мудрецов в передних богачей!

Далее, богатство порождает притязание на политическую власть, так как богач уверен, что он обладает именно тем, что дает право на господство.

К этому присоединяются всевозможные заблуждения, вытекающие из недостатка выдержки и обнаруживающиеся  в особенно оскорбительной форме у быстро разбогатевших выскочек (новоиспеченных миллионеров!).

Тип «олигарха» находится в близком родстве с типом денежного человека.  По мнению Феофраста, олигархический образ мыслей заключается  в «любви к власти, весьма дорожащей, вместе с тем, и выгодой».


[Пауперизм,  классовая нищета]

Слова «Бедности», произносимые ею в похвалу себе в известной Аристофановой комедии:

«Положение бедного таково, что он должен быть экономить и неослабно трудиться;

Правда, при этом у него ничего не остается, но у него никогда не бывает и  недостатка»,

свидетельствует о сильном оптимизме.

«Бедность» упускает из виду, что рабочий и ремесленник, которые не в состоянии что-либо сберечь, и которых предохранила от обеднения лишь их рабочая сила, должны были впадать в нищету, коль скоро их работоспособность пропадала вследствие безработицы, болезни и старости. Ведь поскольку труд оплачивался так, что заработной платы хватало на удовлетворение насущных потребностей в данный момент, В САМОЙ СИСТЕМЕ ТРУДА И ЕГО ОПЛАТЫ ЗАКЛЮЧАЛАСЬ ВЕЧНАЯ ОПАСНОСТЬ ОБЕДНЕНИЯ, от которой не мог избавиться даже и «неослабно трудящийся».

Такой рабочий имел бы право с горечью дать тот самый ответ, который у поэта приходится выслушать «Бедности».

«Клянусь дочерью Деметры, как счастлив по твоему описанию бедный,

Если, после всей экономии и всех этих трудов, нечем заплатить за похороны».

Вместе с тем, этот ответ подчеркивает неизбежно порождаемую классовым положением неимущих рабочих наследственность бедности.

Какую глубокую истину содержит в себе с этой точки зрения аттическая поговорка, гласившая, что «бедность и нищенство – родные сестры».

И становится понятным, как Продик мог говорить о «рабочих и ремесленниках, которые мучатся от одной ночи к другой и при этом едва оказываются в состоянии поддержать свое существование, горюя о своей доле и проводя бессонные ночи в жалобах и слезах!»

***

svinka2.jpg

***

Люмпенизация – социально-регрессивное явление, характерное, как правило, для общества катастрофного типа и заключающееся в полном выпадении людей из социальной жизни и одновременным  формированием  обширного «социального дна», состоящего из обездоленных, обнищавших слоев населения («Новейший социологический словарь»).

***

Мир, стоящий на высокой ступени внешней культуры, но таящий  в своем организме губительные язвы, грозящие самому его существованию (В.Брюсов).

Ведь когда священники становились пикетчиками и обличали своих епископов и кардиналов,  это было равносильно тому, что Патриция Херст (внучка Уильяма Рэндольфа Херста, мультимиллионера) назвала своего отца «капиталистической свиньей».

(«Пасынки Америки», Филип Боноски, 1980).

***      

- ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ  ПИТЕР ВАРСТРЕМ?

(отрывки из романа В.Брюсова «Семь земных соблазнов»).

 [Юноша, приехавший в Столицу  с предсмертным письмом своей матери к ее брату,  Питеру Варстрему.

Диалог в дешевой гостинице со случайным посетителем].

- О молодость! – вскликнул старик. – узнаю тебя… Я сам думал так же, когда мне было двадцать лет… Я дорого заплатил за свою отвагу, как вы видите, потому что мог бы быть королем биржи и бросать министрам, как подачку, миллионы, а вместо этого я – маленький, темный делец, который хвастает, когда выработает сто франков!

Ах, юноша, моя жизнь – это эпопея, возвышенная эпопея скорби и ужаса, и вы содрогнулись бы, если бы я приподнял пред вами краешек того покрывала, которым покрыто мое прошлое…

Да вы содрогнулись бы, а кое-кто, может быть, затрепетал бы по-другому, если бы я вздумал  во всеуслышание рассказать все, что видел и что знаю. Потому что жизнь моя, как это ни покажется вам странным, связана крепкими нитями со многими из тех, кого называют сейчас сильными мира.

Но вы не подумайте, что с вами говорит пустой хвастун или, того хуже, сумасшедший, нет! Я только человек, которому Рок судил изведать все превратности судьбы и с вершины почестей пасть в грязь и позор – не нравственный позор, юноша, ибо честь моя не запятнана ни единой брызгой, но в унижение бедности и безвестности.

Да, я не совсем то, чем кажусь с первого взгляда! Я ныне  - старый Тобби, и ничего больше, но когда-то меня знали под другим именем, и звучало оно по-другому, и произносили его иначе.

- Моя покойная мать была родной сестрой Питера Варстрема. С братом она была в ссоре, и они не видались больше двадцати лет.

- Но, дитя мое! – с какой-то нежностью воскликнул старик. – Вы знаете, что такое Питер Варстрем?

- Знаю: человек очень богатый, владелец одного из величайших  в мире банков.

- Очень богатый! Он говорит: очень богатый! Питер Варстрем  миллиардер и даже архимиллиардер! Он может купить всю Европу, и у него останется достаточно денег, чтобы построить себе дворец на вершине Монблана и содержать двор в тысячу человек! Он может тратить по полмиллиона ежедневно и будет проживать только свои доходы!

Питер Варстрем – король мира, потому что правительства всех стран – его должники и готовы повиноваться его малейшему жесту. Если он скажет сегодня: хочу, чтобы Азия пошла войной на Европу, - завтра все железные дороги с Востока на Запад будут заполнены желтокожими, и через месяц во всех столицах Европы будут править манджурские губернаторы!

- Я точно племянник того человека, которого вы величаете королем мира. Но действительно, в то время, как он властвовал над правительствами всех стран  и замышлял дворцы на вершине Монблана, его сестра, а моя мать, бедствовала в маленьком городке на Дунае, зарабатывала гроши стенографией и умерла если не с голоду, то все же от разных лишений, расстроивших ее здоровье…

 

[«Социологический музей»].

Уже вечерело, когда я вошел в один из музеев, около которого случайно оказался. То был мало посещаемый, почитаемый «скучным», «Социологический музей».

На стенах висели диаграммы, наглядно показывающие накопление богатства в руках немногих, сравнительные бюджеты рабочих разных стран, распределение населения по роду труда и т.под. В витринах были выставлены образцы домиков для рабочих, выстроенные разными фабрикантами-благотворителями, модели машин и орудия производства, изображения обычной обстановки жизни разных классов общества, впрочем исключительно неимущих.

Было там еще несколько портретов, которые должны были увековечить черты знаменитых «друзей человечества», боровшихся с вековой «социальной неправдой»: лица умные, благородные, но как-то странно чужие, не сроднившиеся с нашим воображением так, как лица иных поэтов, путешественников или полководцев.

Я был в таком настроении, что на меня этот музей произвел впечатление громадное. После того, как я только что рассматривал городские дворцы столичных богачей, любовался на одетых в шелк и  золото  красавиц, гадал о назначении тысячи предметов утонченной роскоши – это воспроизведение подробностей рабочей жизни было контрастом разительным.

Я вдруг представил себе миллионы людей, которые, поколение за поколением роются в шахтах, льют расплавленный чугун, присматривают за ткацкими и прядильными машинами, шлифуют алмазы, набирают книги, работают в сотнях других производств, все это лишь затем, чтобы сколько-то тысяч счастливцев, по прихоти рока родившихся в иных условиях, могли всячески услаждать свое тело и свой дух.

Великая утонченность столичной жизни, радость бытия для взысканных судьбой – и великое рабство всего остального населения земли, страдания и унижения для пасынков судьбы: почему?

Пусть там, на вершинах, куются культурные ценности, пусть досуг, дарованный «избранным», позволяет им двигать вперед науку и искусство, пусть эти «избранные» являются истинными представителями планеты земли во вселенском состязании миров –

o но разве же это  оправдывает телесную и духовную гибель миллионов других?

o Разве по древнему изречению, «цель оправдывает средства»?

o И на должно ли узнать  у этих погибающих, хотят ли они служить тем черноземом, на котором вырастают красивые цветы земной культуры?

И если спросили бы меня тогда, что же делать, как все это поправить, неужели лучше рисковать гибелью этой самой культуры, я бы ответил: что делают, когда видят несправедливость? Когда на ваших глазах взрослый, пользуясь своей силой, истязает ребенка? – не спрашивают, но, подчиняясь голосу чувства, спешат на помощь слабому.

Пусть будет, что будет, но этот голос чувства кричит нам, что совершается несправедливость. Пусть же рушится великая Столица, пусть обращаются в прах каменно-стальные дворцы, пусть гибнут библиотеки и музеи, исчезают памятники искусства, горят кострами книги ученых и поэтов, пусть даже совершается тысяча новых несправедливостей, только бы освободиться от этой, которая, как чудовищный кошмар, давит мир тысячелетие за тысячелетием!

Я отправился на следующий день в банк, чтобы вновь приняться за свое дело счетчика. В тот же день я должен был переехать жить в особый отель, построенный Петером Варстремом специально для служащих его банка.

Начались дни моей службы.

Каждое утро, к 7 часам я, среди своих сотоварищей, уже был в «сборной», где мы перед работой уныло шутили и курили утренние папиросы.

По звонку мы раздевались, вешая свое платье в особые нумерованные шкапы с запором. Как я говорил, работать мы должны были совершенно обнаженными. В прежних государствах так работали преступники на монетных дворах.

Наша рабочая комната была огромным залом с широкими окнами, завешанными палевыми гардинами. У каждого из нас был свой мраморный стол, за которым он и проводил весь день. Мой стол был № 26, и сам я был уже не человеком, не лицом, но таким же № 26.

Подъемные машины беспрерывно поднимали из нижнего этажа запечатанные ящики с монетами. Распорядитель высыпал их на стол. Наше дело было просматривать эти монеты, откладывать негодные или неполновесные, сортировать и считать хорошие и закатывать их в бумагу столбиками, на определенную сумму. На грифельной доске мы отмечали сумму сосчитанных монет, и редкий день итог каждого из нас не превышал миллиона франков…

o от постоянного блеска золота утомлялись глаза;

o от однообразных движений утомлялись руки;

o ум тупел от машинального складывания цифр.

o Ненавистная работа казалась еще ненавистнее из-за того, что орудием ее были деньги, громадные суммы денег, безмерные богатства, проливавшиеся сквозь наши пальцы, чтобы дать нам право в конце месяца на ничтожные гроши вознаграждения.

[Cмертельные чары Спрута-банка]…

В шесть часов вновь звонил колокол: трудовой день был кончен. Но мы не освобождались из-под смертельных чар Спрута-банка. «Король» Варстрем не хотел отказаться от власти над своими подданными и после того, как они выполнили принятые на себя обязанности. Он желал купить не только нашу работу, но и нашу жизнь.

warstrem.jpgПод предлогом дать своим служащим дешевые и удобные квартиры Варстрем построил особый отель, в котором должны были жить все служащие его банка. За цену, действительно очень недорогую, они получали там помещение и постель. Женатым и занимающим более значительные должности предоставлялись целые квартиры, одиноким и мелким служащим – отдельные комнаты. Отель был обставлен со всеми удобствами, даже не без роскоши; в нем были ванны и курительные комнаты, своя прачечная, своя парикмахерская, своя аптека; при отеле состояли особый врач и юрист для консультации; были в отеле библиотека и читальня, зал для любительских спектаклей, гостиные для больших приемов.

Но жизнь в отеле была обставлена длинным рядом стеснительных правил, предусматривавших чуть ли не каждый наш шаг. Мы должны были возвращаться домой к определенному часу или брать особые отпуски, мы не имели право пить вино в своей комнате, нам было запрещено принимать у себя гостей позже полуночи, в случае болезни мы были обязаны обращаться к нашему врачу и т.д. Все это обращало отель в комфортабельную тюрьму, и, конечно, многие, если не все, предпочли бы пышной клетке самую жалкую обстановку, только бы чувствовать себя «у себя», на воле, в своем доме, где можешь распоряжаться по-своему.

И направляясь, после девятичасовой работы, в «отель Варстрем», мы ощущали все, что от одной формы рабства переходим к другой, и не было у нас беззаботной веселости труженика отработавшего урочные часы и идущего отдыхать «домой», в круг семьи, где он сам себе господин и где уже нет над ним «директора».

Гордость говорила мне, что мне давно пора освободиться от позорного положения. Я сознавал, что выполняемая мною работа убивает во мне все умственные силы, разрушает мое нравственное существо. Окруженный людьми ничтожными, исполняя труд механический, каждый день подвергаясь постыдному обряду обнажения, я спускался на какую-то НИЗШУЮ СТУПЕНЬ СУЩЕСТВОВАНИЯ.

Иногда с ужасом спрашивал себя, не потерял ли я свою душу уже невозвратимо, незаметно для самого себя?

[обнаженные животные?]

Мы только что принялись вновь, после обеденного отдыха за работу, как наш «старший», переговорив по телефону, объявил нам, что сейчас нас посетит г-жа Варстрем, супруга главного директора, осматривающего все учреждения банка.

Без исключения все мы смутились. Раздались крики  с разных сторон, должно ли нам одеться.

- Нет. Г-жа Варстрем желает видеть самый ход работ, как он совершается обыкновенно.

Женщина – в нашем мужском монастыре! Это было так необычно, что мы чувствовали себя потрясенными. Думаю, что многим, как и мне, хотелось убежать куда-то. Это посещение казалось пределом оскорбления: НАС СЛОВНО НЕ СЧИТАЛИ ЛЮДЬМИ. Так древние римлянки не стыдились смотреть на обнаженных рабов, так мы не стыдимся смотреть на не одетых животных…

Может быть, наш глухой протест принял бы более определенные формы, но у нас не было времени. Тотчас за заявлением «старшего» послышался скрип подъемной машины. Еще через минуту отворилась дверь, которая открывалась только для работающих в счетном отделении, и в нее вошла женщина.

Г-жа Варстрем была моложе мужа лет на десять. Но заботы о теле и искусство массажистов и институтов красоты придавали ей вид двадцатипятилетней девушки. Цвет ее лица был безукоризненный; шея – как бы из белого, чуть-чуть розоватого атласа; ее тело, стройно обтянутое модной юбкой, напоминало мне грацией движений мою любимую пантеру.

Она вошла одна, потому что вход в счетное отделение посторонним был строго воспрещен. Среди мраморных столов заваленных грудами желтого золота, среди обнаженных тел работающих мужчин, в палевом свете дня, слабо поникавшем сквозь плотные занавески, она была в простом, но пышном платье, в своей причудливой прическе выходцем из иного мира. Словно живой человек, новый Дант во образе женщины, сошел в один из кругов ада.

Проходя между столов, г-жа Варстрем обращалась к нам с расспросами; которые сама, конечно, считала милостивыми. Одного она спрашивала, утомляется ли он, другого, не слишком ли жарко в комнате, третьего, есть ли у него родные и т.д. Сознаюсь, что большинство отвечало ей совсем неприветливо. Чувствовалось подавленное раздражение в душах всех. Казалось, что нарастает мятеж, готовый каждую минуту разразиться, как удар грозы.

Г-жа Варстрем делала вид, что не замечает этого настроения залы. Она осматривала обнаженные тела с любопытством, которое доходило до непристойности. Я не сомневался, что ее привело к нам темное желание подразнить свое утомленное сладострастие. То, что я слышал о нравах этой женщины, которую называли Мессалиной, утверждало меня в моем предположении. Мне казалось,  что я подмечал, как ее ноздри раздувались и как румянец волнения проступал сквозь искусственную краску лица.

Приблизившись ко мне, г-жа Варстрем спросила мое имя. Я ответил.

- Так вы – мой племянник, - сказала она, - очень рада узнать вас.

Она протянула мне руку. Но я сделал вид, что не замечаю этого движения, и сказал резко:

- Не знаю, мистрис. Ваш муж действительно состоял в каком-то родстве с моей матерью. Но я полагаю, что в моем положении я не имею права считаться с этим родством.

Мои товарищи изумленно посмотрели на меня, так как я никогда не говорил им о своем родстве с директором. А г-жа Варстрем, тоже сделала вид, что не заметила моей грубости, продолжала:

- Напротив, мы должны это родство восстановить и познакомиться ближе.

Пожалуйста, приходите ко мне завтра вечером, в 8 часов. Я с удовольствием узнаю вас получше. Помнится, мне муж даже говорил о вас и очень хвалил вас.

Я холодно поклонился, тут же дав себе слово, что не воспользуюсь приглашением.

Г-жа Варстрем, не рискнув вторично протянуть мне руку, пошла дальше. Но после одного ответа, особенно резкого, она поняла, что оставаться ей дольше среди нас небезопасно. Любезно поклонившись нам, она попросила «старшего» освободить нас сегодня на час раньше.

- Ваше приказание, миледи, закон! – отвечал тот.

Шурша шелковыми юбками, г-жа Варстрем удалилась. Дверь закрылась за ней, и мы вновь остались одни, угрюмые, подавленные, не смея выразить свое мнение в присутствии «старшего». Работа продолжалась, но как-то вяло, тяжело…

***

В ГЛАЗАХ ЗАСТЫЛА БЕЗНАДЕЖНОСТЬ…

 

Бедность – это замкнутый круг, можно сказать физическое состояние угнетенных народов; Люди  становятся пассивными, заранее считают себя побежденными. (Нед О`Горман, 1978 г.).

Наследственная нищета во многих поколениях приобретает зловещую власть над людьми.

(Нед О`Горман, 1978 г.).

***

ДЕТИ ПОГИБАЮТ (Нед О`Горман, 1978 г.).

(Нед О`Горман- американский поэт, автор пяти сборников стихов и двух книг о детских приютах в Гарлеме).

Размышления мои,  пожалуй, следует предварить несколькими замечаниями. Прежде  всего, должен сказать, что я белый и пишу о негритянской общине. Сам я не принадлежу к числу тех бедняков, среди которых работаю. Я не живу в Гарлеме. 25 сентября 1975 года наш детский сад на Восточной 129-й улице в доме 42 в Нью-Йорке был сожжен дотла. Перед нами стоял вопрос: оставаться или уходить? Решили остаться и еще раз восстановить уничтоженное. Я работаю в Гарлеме одиннадцать лет, с июля 1966 года.

Я называю наш детский сад Лагерем Свободы, ибо наша основная цель – помочь малышам свободно развиваться. Горько мне наблюдать все эти годы, как чувство  безысходности уже с самых ранних лет подчиняет себе ребенка… Я стараюсь заложить в них здоровое начало, научить бороться со злом и с мертвящей апатией в самих себе. На меньшее я не согласен. Ради такого чуда и существует наш детский сад.

Великану Саймону год и три месяца. Он живет на четвертом  этаже  шестиэтажного доходного дома  на 129-й улице. Дом принадлежит негритянской церкви. Церковь допускает, чтобы дом приносил ей доходы, допускает также, чтобы проживающие в нем люди мерзли, страдали от нашествия крыс, от пожаров; она населила дом наркоманами, но не воздела рук к небесам и не просила за все прощения у бога.

Я узнал о существовании Великана Саймона, когда вдруг протек потолок в помещении, которое мы в этот момент ремонтировали под наши ясли-сад… Хочу поразмыслить о его судьбе. Чем одарила она его при рождении?   Как ни стараюсь я быть осторожным  в высказываниях, я все же думаю, что ДЕТИ БЕДНЯКОВ – ЛЮБЫХ: черных, белых, североафриканских, индийских – ИЗ ПОКОЛЕНИЯ В ПОКОЛЕНИЕ НАСЛЕДУЮТ ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ К АПАТИИ, ДЕГРАДАЦИИ, МЕДЛЕННОЙ ГИБЕЛИ.   

Вспомним хотя бы предков Саймона: все они, от самых далеких,  знали лишь рабскую долю, и это вошло в их плоть и кровь, проникло в глубины сознания.  Я вовсе не хочу сказать, что Великан Саймон родился не таким, как дети в благополучных семьях, - менее понятливым, менее способным. Но Саймон родился с рубцами, с душевной травмой, полученной им по наследству. Я знаю, насколько деликатна и щекотлива тема наследственности, и все же полагаю, что наследственная нищета во многих поколениях приобретает зловещую власть над людьми.

Убиение невинных идет полным ходом. Я сужу со всей суровостью о том, что приходится видеть:  медленное безжалостное обескровливание малолетних по воле власть имущих. Я замечаю это каждый день как на детях, приходящих ко мне в сад,  так и на тех, что встречаются мне на улицах. Их отчужденный взгляд, неряшливый вид, шаткая походка – все выражает неизъяснимую печаль и  отчаяние.  И мне представляется побитое морозом в пору цветения  плодовое деревце, которое преждевременно сохнет и уже не даст плодов.

Бедность – это замкнутый круг, можно сказать физическое состояние угнетенных народов; люди  становятся пассивными, заранее считают себя побежденными. так действует алкоголь, исподволь подтачивающий самые стойкие натуры… Я имею в виду не наследственную слабость, а приобретенное, психологически обусловленное слабоволие, которое сковывает все существо человека и толкает его в бездну.

Доналд был первым из детей, которых я  узнал в Гарлеме. Я познакомился с ним в начале осени. Помнится, был день холодный, ребенок сидел в кроватке в одних трусиках, худенький тихий и сосал большой палец. Ему было тогда два года… Я стал приходить к Доналду ежедневно, водил его на прогулку, брал с собой к друзьям,  ездил с ним за город, и после нескольких недель он наконец заговорил и начал улыбаться. У Доналда был брат Джереми, хромой, полуслепой, умственно отсталый; он никогда не сидел на месте, точно бешеный кидался на пол, бился о стены, тянулся когтистыми лапками к любому, кто мог бы обнять его и приласкать. Это всегда делала бабушка Руби. Отец детей являлся домой не каждый день – явится, переспит  с женой,  поколотит ее и уйдет. Это был страшный, жестокий человек, торговец наркотиками, которые сам тоже потреблял. И Люсьена пристрастилась к наркотикам. После смерти Руби семья распалась. Секс и наркотики теперь были главным для матери Доналда. Она то и дело переезжала с квартиры на квартиру… Я нашел их в ужасном логове на 123-й улице. В подъезде и на лестнице толпились наркоманы и кололись прямо  на ступеньках. По улице сновали мужчины в женских одеждах, проститутки, сутенеры, торговцы наркотиками… У него теперь родилась маленькая сестренка; все трое детей с матерью и ее веселой компанией жили в ужасающих условиях, пока наконец однажды утром Джереми не обнаружил рядом  с собой в кровати мертвого наркомана. Вот тогда только власти дали о себе знать и, забрав детей у матери, разместили их в домах приемных родителей.

Сейчас Доналду 12 лет. Он кажется таким же отчужденным, как тогда, когда я увидел его в первый раз. Так же сосет палец... В глазах застыла безнадежность.

У меня сохранилась фотография, сделанная в тот зимний день. Проваленная старая кровать, стена с обвалившейся штукатуркой, затоптанный старый линолеум на полу. На грязной дырявой простыне сидят мать и сын, хмурые, усталые, безразличные, и смотрят пустым взглядом в объектив.

Почему он потерян, этот ребенок?..

Дети,  с которыми я работаю, населяют колониальный «аванпост» Американской империи. На моих глазах все здесь приходит в упадок, в то время как нация, часть которой Гарлем составляет, становится все богаче и могущественнее. Похоже, что Гарлем, подобно Биафре или трущобам Калькутты, признали несуществующим в структуре нашей национальной жизни.

***

ПАСЫНКИ АМЕРИКИ

(Филип Боноски – американский писатель, публицист… Начал печататься в 1947 г.  Настоящий очерк написан в 1980 г.)

Ни одно поколение американцев не относилось с таким жгучим презрением к вызолоченным целям, на достижение которых все предыдущие поколения затрачивали столько тяжелейших усилий…

Дети невольно спрашивали себя: чем же их «предки» заслужили свое богатство? откуда оно у них?

svinka8.jpgАмериканских детей можно условно подразделить на три  категории. Две из них – дети черных и других  национальных меньшинств, а также дети трудящихся – официально оставались «невидимыми» и в американской литературе, как правило, мелькали где-нибудь на заднем плане, хотя в реальной жизни занимали весьма заметное место. Третья категориябуржуазный ребенок, дитя, так называемого «среднего класса» из белой, протестантской, англосаксонской семьи – благодаря искусству и литературе захватила в общественном сознании Америки центральные позиции…

Гарриет Бичер-Стоу, выпустив свой обличающий рабство роман «Хижина дяди Тома» («Так вы – та маленькая женщина, из-за которой началась эта война!» - будто бы сказал ей Авраам Линкольн), открыла для литературы типичные характеры американских негров: образ дяди Тома и образ Топси. Дядя Том стал символом покорного и смиренного раба (хотя, вопреки сложившимся о книге представлениям, он ведет себя в ней с большим мужеством и твердостью). А вот Топси:

«- Кто была твоя мать?

- У меня никакой матери не было, - заявила девочка, снова улыбаясь до ушей.

- Как так не было?  Где ты родилась?

- А я и не родилась вовсе, - стояла на своем Топси. – Просто взяла и выросла… Потому что я плохая. Уж такая я плохая, а ничего с собой поделать не могу».

Топси просто «взяла и выросла», и сотню лет после выхода книги миллионы таких Топси «просто вырастали» и были «плохими».

…Черные рабы существовали на земле – а точнее, в демократической Америке, -  потому что их неоплачиваемый труд позволял белым наживать огромные богатства. А поскольку официально признать этот факт, эту истину было невозможно, паутина лжи, сплетенная для ее сокрытия, продолжала с тех пор загрязнять душу Америки.

Стереотип черного ребенка – невежественного, забитого и нелепого, без роду и племени, без каких-либо социальных корней – продолжал жить в американской буржуазной мифологии вплоть до наших дней [1970-1980-е годы], когда Голливуд запустил в массовое производство чернокожий персонаж наподобие Фарины, появившегося в серии короткометражных комических детских фильмов «Наша шайка», позже переработанной  в телевизионный сериал «Маленькие озорники».

У этих черных детей нет даже имен, а только клички, как у собак (например, «Фарина» - это название крупяного концентрата). Забавная Топси, забавный Фарина в разных своих вариантах сродни созданному голливудским актером Степином Фетчином предельно карикатурному образу ленивого, невежественного, суеверного, но преданного хозяину черного раба – публика смеется, ощущая в то же время полную безопасность: этакий клоун, уж конечно, никогда не примкнет к «Черным пантерам»!

«Маленькие женщины» и «Маленькие мужчины» - написанные  после войны Севера с Югом повести Луизы Мей Олкотт,  с их идеалом мелкобуржуазной «типичной» американской семьи, подарили американцам сентиментальное и уже ностальгическое  представление о себе, льстившее их самосознанию и «облагораживавшее» их классовые притязания. Америка все еще следовала – во всяком случае, официально – пуританским верованиям и нормам поведения, которые сулили успех всем (или, по крайней мере, многим), кто будет трудолюбив, честен в личных отношениях, бережлив, скромен и непритязателен.

Монополии еще не стянули Америку своей удавкой, и вплоть до первой мировой войны американский оптимизм, миф об Америке как о стране безграничных возможностей для всех и каждого оставался популярным в буржуазном общественном сознании, отказывавшемся замечать, что:

Для гольфа поле пролегло

Под самой заводской стеной

Глядят детишки от станков

На взрослых, занятых игрой.

На шестистах промышленных предприятиях в Филадельфии и ее окрестностях 29 мая 1903 года забастовало 100 тысяч рабочих, и в том числе 16 тысяч детей.  В борьбе участвовала легендарная матушка  Джонс, знаменитый профсоюзный агитатор. В своей «Автобиографии» она писала:

«Я вывела на возвышение перед филадельфийской ратушей маленьких мальчиков с разможженными кистями рук, без пальцев. Я показала собравшимся их искалеченные руки и сказала, что филадельфийские особняки воздвигнуты на раздробленных костях, на измученных сердцах и немощных руках этих детишек…

Я призвала миллионеров-фабрикантов прекратить эти нравственные убийства и крикнула представителям власти, смотревшим из окон: «Настанет день, когда хозяевами ратуши станут рабочие, тогда ни один ребенок не будет больше приноситься в жертву на алтарь прибыли»… Они поскорее закрыли окна – как всегда закрывали свои глаза и сердца».

С точки зрения предпринимателей, все шло как положено. Хотя бы потому, что нищета рассматривалась как чисто личное несчастье: ведь классов  в Америке официально не существовало и люди делились просто на «бедных», «богатых» и «среднего достатка», а эти последние объявлялись главной опорой и ведущей силой страны.

Дети работали на шахтах, на заводах, на ткацких фабриках, на полях. Работали нередко без единого дня отдыха, с утра до ночи, подвергались побоям, безжалостно эксплуатировались, а платили им жалкие гроши, да еще всячески обсчитывали.

Детский труд был распространен очень широко, и только в 1941 году конгресс наконец принял закон, запрещающий его; в 1977 году, впрочем была внесена поправка, в угоду предпринимателям разрешившая привлекать «детей с десяти лет к сезонным работам – уборке урожая». Защитники этой поправки, вновь превращавшей маленьких детей в батраков, «рисовали идиллическую картину: счастливые ребятишки, дети сельскохозяйственных рабочих, с удовольствием собирают ягоды, чтобы заработать деньги и в субботу отправиться в кино» («Вашингтон пост» от 14 мая 1978 г.).

В результате, как писала «Вашингтон пост» 24 ноября 1978 года: «Министерство труда под давлением фермеров решило игнорировать предупреждение собственных медицинских экспертов и других врачей и прошедшим летом дало разрешение тысячам детей в возрасте от 10 до 12 лет работать на полях, буквально залитых ядохимикатами, о чем свидетельствуют официальные документы».

Доктор Питер Инфент, старший онколог министерства труда, протестовавший против такого разрешения, в одном из своих докладов назвал действия министерства труда «верхом бессовестности».

«ПОКОЛЕНИЕ САМЫХ ЛЕЛЕЕМЫХ…»

Ну, а поколение самых лелеемых, самых опекаемых, самых избалованных белых буржуазных детей, которым предстояло сменить своих отцов в правлениях компаний и банков, в судах, в конгрессе и даже в Белом доме? Что происходило в его рядах? Выяснилось, что многие рассматривали такое будущее как проклятие. Ни одно поколение американцев не относилось с таким жгучим презрением к вызолоченным целям, на достижение которых все предыдущие поколения затрачивали столько тяжелейших усилий. Собственно говоря, эти цели объединялись в самое понятие «Америка», и вдруг дети, которым полагалось видеть в них смысл и венец своего существования,  с омерзением отвернулись от них.

Куда могло увести их такое полное отречение?

…Тогда, до начала второй мировой войны, преступность среди несовершеннолетних  считалась следствием скверных жилищных условий, дурного влияния плохих родителей, или плохих товарищей, или еще чем-нибудь. Ребенок рассматривался в первую очередь, как жертва обстоятельств, и эта теория была абсолютно приемлема, поскольку она отводила преступности ее «законное место» - в среде неимущих. Преступления порождались бедностью. Но что порождало бедность.

Однако прежде, чем этот вопрос получил четкий ответ, возникли новые факторы, которые перевели такие вопросы и ответы в иной контекст и придали им иное значение. Прежде были «нехорошие» мальчишки, и они были детьми бедных, детьми рабочих. Но они не были порочными или злобными. Порочным детям предстояло появиться на сцене тогда, когда разрешение общественных проблем не только перестало казаться возможным,  но и попытки разрешить их начали в свою очередь оборачиваться новыми проблемами.

Порочные же и злые оказались порождением не рабочего класса, но – против всех ожиданий – средней и крупной буржуазии.

Их преступность уже нельзя было объяснить нищетой и угнетением. Для них преступления стали игрой, развлечением, спортом.  Они были и порочными, и злыми, их преступные действия диктовались не нуждой, А извращенной жаждой сильных ощущений, оплаченной ценою рабского труда, голода, холода и лишений простых тружеников.

Таким образом, диалектика развития социальных отношений в буржуазном обществе привела к рождению двух, казалось бы, полярных разновидностей люмпенов: на дне – люмпен-бедняки и наверху – паразитирующая прослойка люмпен-богачей. И эти две разновидности люмпенов почувствовали свое родство, маскируемое только одеждой. В конце концов  дети богачей позаимствовали и одежду бедняков. У богатых люмпенов и у бедных люмпенов была одна мать – Америка XX века.

«Неужели дешево продавать и дорого покупать – это высший закон вселенной?»

В американской литературе злой ребенок впервые появился в рассказе Генри Джеймса «Поворот винта». Двое детей в рассказе рисуются как носители зла, тем более устрашающего и бесконтрольного, что оно не поддается определению как зло. В этом рассказе патологические элементы даны не как симптомы болезни, но как отражение смутных социальных взаимоотношений.  Неизвестно, болен ли мальчик в рассказе Джеймса или он сознательно творит зло. Вот тут и возникает дилемма. Что такое «болен»? Что такое «зло»? И еще: почему зло обнаруживается именно  в тех детях, которые до сих пор считались почти  подобием небесных ангелов?

Житейский опыт, классовая борьба (впрочем, не признаваемая официальной Америкой), расизм, тот  факт, что преуспеть в  обществе можно, лишь став частью общества… - любящие родители считали, что сумеют оградить свое чадо от всего с помощью особо чутких педагогических приемов, так что оно достигнет безопасного приюта достойной старости, не затронутое порчей буржуазной действительности.

В воспитании этих детей искусство и культура играли особую роль. Их героями становились не военные, не политики, уж конечно, не удачливые дельцы и даже не спортсмены, а художники, писатели, поэты – причем главным образом те, кто выражал их собственные ощущения свободы и творчества.

Однако никто не сообщил этому поколению обеспеченных белых детей, что власть, позаботившаяся о такой жизни для них – буржуазная власть, - зиждется на эксплуатации и угнетении. И никто не сообщил им, что благоденствие, в котором они купаются, объясняется только тем, что в отличие от остального мира Америка вышла из последней войны без существенных потерь… Даже война в Корее не открыла им глаза – ведь она длилась всего два года, и посылали туда только сыновей рабочих и представителей национальных меньшинств. Студенты от воинской повинности освобождались и следили за войной из безопасного далека.

Потребовалась война во Вьетнаме, чтобы они наконец осознали что есть что. От воинской повинности их больше не освобождали – обеспеченных мальчиков, которые при нормальных обстоятельствах пересидели бы и эту войну у себя в классе или в аудитории, теперь призывали в армию и незамедлительно отправляли в джунгли далекого Вьетнама…

Необходимо отметить еще один фактор: в большом количестве получаемые от родителей карманные деньги… Теперь по всей стране эти «карманные деньги» слагались буквально в миллиарды долларов, которые дети получали, палец  о палец не ударив… Были ли дети благодарны?  Они брали красивые дорогие костюмы, рвали их, обливали краской или вышвыривали в окно и одевались в одежду «бедняков» - синие джинсы с собственноручно нашитыми заплатами! Они не выражали ни малейшей благодарности родителям, которые «дали им все». Ибо родители не дали им только одного  - мира, в котором можно было жить. А потому в числе многого прочего они попытались вернуться к бедности, чувствуя, что добродетель обретается в ней, а не в обеспеченности. Их родители разбогатели после войны. Состояния, нажитые во время второй мировой войны, умножались за счет войны в Корее и во Вьетнаме…

Дети невольно спрашивали себя: ЧЕМ ЖЕ ИХ «ПРЕДКИ» ЗАСЛУЖИЛИ СВОЕ БОГАТСТВО? ОТКУДА ОНО У НИХ? Неужели на свете нет ничего важнее, чем лелеять мягкое  брюхо, неужели Америка – символ процветания вот таких мещан? Неужели дешево продавать и дорого покупать – это высший закон вселенной?

И они задавали вопрос: у меня есть все, что, по заверениям общества, должно дать мне счастье, - вкусная еда, собственная комната, машина, я только что получил права, самую лучшую одежду и так далее.  Так почему же я несчастен? Почему?

… К ДЬЯВОЛУ.

svinka11.jpgНи одно  из предыдущих поколений не играло со своим сознанием так, как эти дети, -  так рискованно, так сатанински, не заботясь о вреде, который они могут ему нанести. Они принципиально презирали сознание, разум, рассудок и обычные сферы умственной деятельности (при этом уровень развития многих из  них был заметно выше среднего)…

Эти  дети Америки – дети контркультуры 60-х годов – легко поддавались убеждениям людей вроде Томаса Лири, первосвященника культа наркомании: «отключаться, настраиваться, вырываться»… Девочки и мальчики из «хороших» (то есть буржуазных)  семей сплошь и рядом становились участниками действий, настолько преступных по всем юридическим нормам, настолько безнравственным по всем  меркам буржуазной морали, что их отцы и матери в отчаянии не могли найти этому никакого объяснения.  Их детей околдовали неведомые дьявольские силы! Дом, семья не могли научить их подобному!

Наиболее ярким примером может послужить дело Патриции Херст, внучки Уильяма Рэндольфа Херста, мультимиллионера, «короля» желтой прессы, реакционнейшего из рекционеров. Патриция воспитывалась, как воспитываются все очень богатые девушки, и тот факт, что она добровольно стала членом так называемой «Симбионистской  армии освобождения», принимала участие в грабежах банков, перестрелках с полицией, не поддавался никакому рациональному объяснению.

Попытки множества психиатров, социологов, писателей, газетчиков, философов понять причины ее соучастия в «революционных» преступлениях окончились ничем. Ей «промыли мозги»! Ее «запрограммировали»! Ее подвергли «обработке» настолько таинственной, что крупнейшие специалисты не смогли установить, что и как было сделано!.. Их охватила настоящая паника… В конце концов она была арестована и, довольно быстро обретя настоящее лицо, начала давать показания против своих прежних товарищей…

Как-то утром в марте 1970 года в нью-йоркском районе Гринич-виллидж внезапный взрыв разрушил целый дом. Погибли три студента, изготовлявшие там взрывчатку, намереваясь сровнять с землей некоторые общественные здания. И погибшие, и уцелевшие принадлежали не просто к состоятельным, но к очень богатым семьям.

Поскольку никакие объяснения не пролили света на это и подобные ему невероятные явления, пришлось обратиться к черной магии, чтобы заодно объяснить и другие резкие социальные сдвиги. Ведь когда священники становились пикетчиками и обличали своих епископов и кардиналов,  это было равносильно тому, что Патриция Херст назвала своего отца «КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ СВИНЬЕЙ».

На сцене  «внезапно» появляется ребенок – совсем иной, не похожий на прежних. Это уже не малолетний преступник в старомодном смысле слова. И появляется он отнюдь не только среди низших классов, хотя и там становится другим, превращаясь из просто «нехорошего» мальчика в страшную опасность.

В Нью-Йорке в 1975 году, например, было арестовано за убийство 54 подростка моложе 16 лет, за грабежи – 5276 подростков,  а за изнасилование и извращения – 173 подростка, 1240 подросткам было предъявлено обвинение в разбойном нападении с оружием – пистолетом или ножом.

В Нью-Йорке же в 1969-1974 годах преобладающей причиной смерти подростков стало злоупотребление наркотиками. «На школьном выпускном вечере… в Уэймуте, штат Массачусетс, семнадцатилетний юноша поднялся на  эстраду, воскликнул: «Вот американский путь!» - и застрелился» («ЮС ньюс энд уорлд рипорт» от 10 июля 1978 года).

В возрастной категории от 15 до 24 лет число самоубийств с 1965 по 1976 «более чем удвоилось». В 1977 году в докладе сенатской подкомиссии указывалось, что около 70% школьников старшего возраста употребляют спиртные напитки и случаи серьезного пьянства среди них за последние 20 лет стали вдвое частыми («Нью-Йорк таймс» от 25 мая 1977 года). Причем 40% начали пить с 12 лет.

К 1976 году федеральное правительство выделило 12,6 миллиона долларов на борьбу с хулиганством и преступлениями в стенах школ. «Избиения, грабежи, вандализм стали в американских школах самым обычным явлением», - говорилось в докладе правительственной комиссии («Нью-Йорк таймс» от 19 марта 1976 года). К концу 60-х годов заметно возросла проституция среди несовершеннолетних, становящаяся все более доходной. Согласно сообщению «ЮС ньюс энд уорлд рипорт» от 15 января 1979 года, тысячам детей ежегодно требуется медицинское вмешательство после родительских побоев. Около 700 тысяч лишены пищи и крова. По оценке министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения, каждый год около пяти тысяч детей умирают от побоев или от того, что их не обеспечивали самым необходимым.

Ежегодно, говорится в той же статье, восемь миллионов детей (18 из 100) нападают на родителей, а 138 тысяч детей в возрасте от 3 до 17 лет, как показало недавнее обследование, пускали в ход оружие против брата или сестры. За тот же год около 21 тысячи детей и подростков пропали без вести, но полиция расследовала исчезновение только 5200 из них, поскольку возникло подозрение, что они стали жертвами преступлений. В остальных же случаях специальные розыски не проводились, поскольку, говорилось в полицейском докладе «мы убедились, что девять родителей из десяти не хотят, чтобы им вернули их детей».

КТО И ЧТО ТУТ ВИНОЙ?

Некоторые винят телевидение. Как сообщает «Дейли уорлд» (16 апреля 1977 года), к четырнадцати годам средний американский ребенок успевает увидеть по телевизору по меньшей мере 11 тысяч убийств, эмоционально в них соучаствуя. Джин Дай, мать шестерых детей, высказала сотрудникам Национальной ассоциации родителей и учителей следующее мнение: «В результате такой ежедневной обработки жестокостью ребенок утрачивает чувствительность и становится безразличным и равнодушным к человеческим страданиям».

Коль скоро различие между убийством, бунтом против условностей и самовыражением стерлось и на практике, и в теории, нет ничего удивительного в росте преступности среди подростков… Общество уже больше не знало, как ему справляться с преступностью и с преступниками.

…Все сводится к тому, что   в целом дети в Америке  стали никому не нужны. Они не работали. Они не зарабатывали денег, но тем не менее получали их. Ребенок стал в основном потребителем, он так или иначе поглощал доходы родителей. И всегда был рядом – как их отрицание. Ибо родители со все возрастающим отчаянием стремились продлить свой собственный подростковый возраст до седых волос – не только из-за американского культа юности, но и потому, что быть молодым – значит сохранить шанс не попасть в безработные. Кроме того, родители уже не могли передавать детям свой опыт. В современной Америке взгляды папы, а уж тем более дедушки никому не интересны.

И наконец,  они ненавидели своих детей, потому что их дети были правы. Весь их жизненный опыт ничего не стоил. После пятидесяти- шестидесяти лет, потраченных на то, чтобы наживать деньги, они не могли сказать ничего, что стоило бы услышать. Ибо  в свободной демократической  республике они показали себя совершенно беспомощными во всех критических вопросах, включая вопросы войны и мира. Они дали своим детям войну во Вьетнаме, и дети швырнули им ее в лицо.

Им предложили искать спасение «внутри себя». Но когда они заглянули внутрь себя, то нашли там – Зверя.

Они назвали его дьяволом.

Этот дьявол был ребенком – их собственным.

Если ребенок – «отец взрослого человека», то не является ли он и воплощением своего общества?

***

Литература:

Повести и рассказы / Валерий Брюсов. – Свердловск, Издательство Уральского университета, 1987.

Запад вблизи. Современная документальная проза. Сборник / Москва «Прогресс», 1982.

 КНИГА ОТЗЫВОВ