Общество и свобода. «Жертвы собственной агрессивной обыденности».

«Всегда существует социальное излучение человеческой личности, даже в наиболее интимных своих мыслях она несет людям освобождение или порабощение (Н.Бердяев).  

o Общество и свобода. (Н.Бердяев «О рабстве и свободе человека»).
o Буржуазный мир. «Мы полые люди…» (из книги «Литература США XX века…»).
o «Механизация мира…» (П.Слотердайк, «Критика цинического разума»).
o Человек и общество потребления (выдержки из работ Эриха Фромма).
        § Рыночная личность.  «Я таков, каким ты хочешь меня купить».
        § «Человеческая история началась с акта неповиновения, и не исключено, что закончится она благодаря акту послушания» (Э.Фромм).  
        § Экономическая необходимость изменения человека.
        § Гуманистический социализм.
o Деньги с неба. (статья из газеты «Аргументы и факты», № 29, 19-25 июля, 2017 г.).  
o «Состояние после оргии?..» (философское осмысление современного мира по Бодрийару, 1990).
o Гуманистический протест   («Иметь или быть», Э.Фромм).

 ***

Цитаты:

Принципы “sapere aude” и  “de omnibus est dubitandum”  - «смей быть умным»  и «стоит сомневаться во всем» - стали проявлением отношения допускавшего и поощрявшего способность говорить «нет».

Скучающего,  беспокойного, несчастливого человека в современном индустриальном обществе учат думать, что он счастлив и испытывает удовольствие. (Э.Фромм).

 «Общество святых не нуждалось бы  ни в каких социальных актах защиты слабого против сильного, эксплуатируемого против эксплуататора» (Н.Бердяев).

«Качественно различные, неравные личности не только в глубинном смысле равны перед Богом, но равны перед обществом, которому не принадлежит права различать личности на основании привилегий, т.е. на основании различия социального положения». (Н.Бердяев).

«Вещи в седле и погоняют человека». (Эмерсон).

 «Когда человек освободился от власти Бога, он, пожалуй, еще не мог подозревать, что однажды – вполне логичным образом – вещи освободятся от его власти» (Эрнст фон Саломон. Анкета).

 ***

«ПРЕДМЕТ ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЯ.

Человек ведет одновременно две жизни.  Одну честную, когда он думает только о том, чтобы сделать свою работу как можно лучше, даже если работа не приносит ему ничего, кроме долгов и унижений. И вторую жизнь, когда он думает, как бы побольше заработать, как бы сделать для общества что-то такое,  за что общество с лихвой с ним расплатится. Во второй жизни его хозяева – общество, и думает он только о том, как бы побольше взять и поменьше дать. В первой – как бы отдать все самое лучшее, не получив взамен даже благодарности». (Сэмюэль Батлер, из книги «Факт или вымысел?..»).

***

Среди идей, воплощенных Бертраном Расселом в жизни, возможно, первой следует упомянуть право и обязанность человека не покоряться. Он писал: «Люди боятся мысли больше, чем чего-либо на земле: больше катастрофы, даже больше смерти. Мысль имеет подрывной и революционный характер, она деструктивна и ужасна; мысль безжалостна к привилегиям, установлениям, удобным привычкам; мысль анархична и беззаконна, безразлична к авторитетам, бесцеремонно обращается с проверенной веками мудростью. Мысль без страха заглядывает в глубины ада. Мысль величественна, быстра и свободна, она – свет мира, величайшая слава человека.

Однако если мысль должна стать собственностью многих, а не привилегией меньшинства, нужно разделаться со страхом. «Следует ли рабочему свободно размышлять о собственности? Что тогда станет с нами, богатыми? Следует ли молодым мужчинам и женщинам свободно думать о сексе? Что тогда сделается с моралью? Следует ли солдатам свободно рассуждать о войне? Что тогда будет с военной дисциплиной? Долой мысль! Обратно в тень предрассудков!  Пусть лучше человек будет глуп, ленив, жесток, чем его мысль станет свободной. Ведь если мысли людей станут свободными, люди могут думать не так, как мы. Это несчастье должно быть предотвращено любой ценой»

«Ибо ничего и никогда не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы…»

(Ф. Достоевский).

***

ОБЩЕСТВО И СВОБОДА. (Н.Бердяев «О рабстве и свободе человека»).

СОЦИАЛЬНОЕ ПРЕЛЬЩЕНИЕ И РАБСТВО ЧЕЛОВЕКА У ОБЩЕСТВА.

«Общество предполагает раздельность его членов, изначальная слиянность не есть общество, и в ней нет личности» (Эспинас).

 

Человек живет как бы в социальном гипнозе.

svoboda4.jpgОбщество как бы говорит человеку:  ты мое создание, все, что у тебя есть лучшего, вложено мной, и потому ты принадлежишь мне и должен отдать мне всего себя. Герцену принадлежат слова: «Подчинение личности обществу, народу, человечеству, идее – продолжение человеческих жертвоприношений». И это святая истина.

Можно сказать, что только индивидуум есть часть общества и подчинен ему, личность же не есть часть общества, наоборот, общество есть часть личности.

Рабство человека у общества находит себе выражение в органических теориях общества. Органическое понимание общества гораздо шире, чем учение об обществе как организме в собственном смысле слова. Органическое понимание общества всегда иерархично. Общество представляется как бы личностью более высокой иерархической ступени, чем личность человека. Но это делает человека рабом. Идея примата общества над личностью принадлежит Ж. де Местру и де Бональду. Это унаследовал и О.Конт, которым вдохновляется Ш.Моррас. Социологи, которые утверждают примат общества над личностью и учат о формировке личности обществом, в сущности реакционеры. Эта реакционность есть и у Маркса, хотя Маркс не считал общество организмом.

В основании организации общества должна была бы быть положена ИДЕЯ ЦЕЛОСТНОГО ЧЕЛОВЕКА, а не целостного общества. Органический идеал общества есть порабощающая ложь. Общество совсем не есть организм, общество есть кооперация.

o Общество свободных людей, не рабов должно быть создано не по образу космоса, а по образу духа, т.е. не по образу иерархизма, а по образу персонализма, не по образу детерминации, а по образу свободы, не по образу господства силы и сильного, а по образу солидарности и милосердия.

o Все, что исходит от общества, - порабощающее, все, что исходит от духа, - освобождающее. Правильная ступенность – в примате личности над обществом, в примате общества над государством. И за этим стоит примат духа над миром.

o Свобода духа не есть отвлеченное провозглашение прав, а  есть высшее состояние, которое должен достигнуть человек. Рабы должны быть освобождены путем социального акта, но они внутри могут остаться рабами, победа над рабством есть духовный акт. Социальное и духовное освобождение должно было бы идти рука об руку.

o Не только гений, всякий человек выше общества, выше государства, и  чисто человеческий интерес выше интереса общественного и государственного.

o Порядок целого нужен не для целого, не потому, что целое есть высшая ценность, а для личностей.

o Общество держится верованиями, а не силой.

Эта переоценка ценностей и есть освобождающая революция, которая должна совершиться в  мире. Это и есть раскрытие христианской правды об обществе.

Персонализм основан на равенстве всех людей перед Богом. Правда революции есть правда свободы и достоинства каждого человека, не всех, а каждого. «Всех» есть общее, «каждого» есть личное индивидуальное. Есть две цели в социальной жизни – уменьшение человеческих страданий, бедности и унижения и творчество положительных ценностей. Возможен конфликт между этими целями, но в конце концов они соединимы, потому что уменьшать человеческие страдания, бедность и унижение – значит раскрывать человеку возможность творить ценности.

Социальные мифы.

В основании общества всегда лежат социальные мифы и символы, без них не могут существовать народы. Когда консервативные мифы и символы разлагаются и умирают, начинают разлагаться и умирать и общества.  Происходят революции, выдвигающие новые символы и мифы, например миф о суверенитете народа, общая воля которого безгрешна (Руссо), миф о пролетариате как классе-мессии, освободителе человечества (Маркс), миф о государстве, миф о расе и пр. Мифы и символы приспособляются к среднему человеку. Ничтожество и глупость политических мыслей вожаков общества связана с этим приспособлением к среднему человеку.

Настоящее освобождение есть освобождение от всех порабощающих символов и мифов, переход к подлинно человеческой реальности.

ПРЕЛЬЩЕНИЕ И РАБСТВО КОЛЛЕКТИВИЗМА.

Человек принадлежит к разным социальным группировкам -  семье, сословию и классу, профессии, национальности, государству  ит.д.  Объективируя эти группировки, он представляет себе их коллективами,  в которых он чувствует себя подчиненной частью и в которых он растворяется.

Коллективизм всегда авторитарен, в нем центр сознания и совести помещен вне личности в массовых, коллективных социальных группировках, например в войске, в тоталитарных партиях. Кадры, партии могут довести сознание личности до паралича. Возникают разного рода коллективные сознания, которые могут сосуществовать с личным сознанием. Человек может  обладать личным сознанием и личными суждениями, и вместе с тем это личное сознание может ограничиваться и даже порабощаться коллективными эмоциями и суждениями. При этом массовые эмоции могут вызывать жестокость и кровожадность, но могут вызывать великодушие и жертвенность.

Есть очень большая опасность в том, чтобы видеть в какой-либо организации конечную цель, а в остальной жизни средства, орудие. Таковы были иезуитский орден, некоторые тайные общества, тоталитарные партии, как коммунистические или фашистские. Все сильные и влиятельные организации имеют эту тенденцию, но иногда это принимает форму образования универсального коллектива, Левиафана.

Всякая организация требует известной дисциплины, но, когда дисциплина требует отказа от личного сознания и совести, она превращается в тиранию коллектива. Церковь, государство,  нация, класс, партия могут превратиться в тиранию коллектива.

Коллективизм есть всегда одержимость ложной идеей отвлеченного единства и тоталитаризма. Такое единство есть рабство человека. Освобождение человека предполагает не единство, а кооперацию и любовь разнородных элементов. Духовный федерализм должен быть противопоставлен духовному централизму.

Ложна не только идея единства, но и идея отвлеченной справедливости. Есть парадокс справедливости. Справедливость сама по себе не индивидуальна, она утверждается, как «общее», общеобязательное, универсальное. Но отвлеченная, не индивидуальная справедливость, как господство общего над индивидуальным, делается несправедливостью. Настоящая справедливость есть справедливость индивидуальная. Справедливость делается дурной, когда она не связана с целостной личностью и свободой, с жалостью и любовью.

Причины прельщения коллективизма:

  • В коллективе у человека ослабляется страх перед опасностью и потребность в гарантии безопасности.
  • Коллектив всегда предлагает личности усиление ее энергии в борьбе. Изолированная личность с трудом может бороться за жизнь.
  • Коллективизм, в сущности,  порожден нуждой и беспомощностью человека. Более нормальное, менее беспомощное и страдальческое состояние приводит к индивидуализации.

Когда обвиняют рабочих в том, что они не понимают верховной ценности личности, подозрительно относятся к правде персонализма и полагаются исключительно на коллективы, то забывают, что изолированный рабочий совершенно беспомощен и раздавлен, в профессиональном же союзе или социалистической партии он делается силой и может бороться за улучшение своего положения.

Ступени общности людей.

Существуют разные ступени общности и солидарности людей: общечеловеческая, национальная, классовая, персоналистически-человеческая. Преобладание  общечеловеческой и персоналистически-человеческой общности над национальной и классовой означает также победу личности, личного достоинства и личной ценности над объективированным коллективом.

Человек должен достигнуть состояния, в котором он больше не будет классироваться, т.е. пригвождаться к какому-либо коллективу. Социальные группы могут и расширять и суживать объем личности. Но преобладание социальной группы над личностью, детерминация личности социальной группой в конце концов лишает личность свободы и мешает достижению универсального содержания жизни.

Утопии.

«Отчего верить в Бога смешно,  а верить в человечество не смешно; верить в царство небесное глупо, а верить в земные утопии умно? (Герцен).

Слова эти направлены против всех утопий. И вместе с тем в утопии есть правда. Во все времена человек строил разного рода утопии и стремился к реализации утопий. Утопии гораздо более осуществимы, чем это кажется. Самые крайние утопии оказывались актуальнее и в известном смысле реалистичнее, чем умеренно-разумные планы организации человеческих обществ. Средние века в христиански трансформированном виде осуществляли утопию Платона. Нет ничего утопичнее теократии, но теократические общества и теократические цивилизации были осуществлены и на Западе и на Востоке.

Все большие революции доказывают, что именно радикальные утопии реализуются, более же умеренные идеологии, которые казались более реалистическими и практическими, низвергаются и не играют никакой роли. Во французской революции победили не жирондисты, а якобинцы, и они пытались осуществить утопию Руссо, совершенного, естественного и разумно порядка. В русской революции победили коммунисты, а не социал-демократы, социалисты-революционеры или просто демократы, и они пытались осуществить утопию Маркса, совершенного коммунистического строя.

Когда я [Н.Бердяев] говорю, что утопии осуществимы, что они осуществлялись в теократиях, в якобинской демократии, в марксистском коммунизме, я не хочу сказать, что они действительно осуществлялись в наиреальнейшем смысле слова. Это осуществление было также неудачей и вело в конце концов к строю, который не соответствовал замыслу утопии. Такова вообще история.

Но в утопии есть динамическая сила, она концентрирует и напрягает энергию борьбы, и в разгар борьбы идеологии  не утопические оказываются слабее. Утопия всегда заключает в себе замысел целостного, тоталитарного устроения жизни. По сравнению с утопией другие теории и направления оказываются частичными и потому менее вдохновляющими. В этом притягательность утопии и в этом опасность рабства, которое она  собою несет.

Тоталитаризм всегда несет с собой рабство. Только тоталитаризм Царства Божия есть утверждение свободы. Тоталитаризм же в мире объективации всегда есть рабство. Объективированный мир частичен, и он не поддается целостному, тоталитарному устроению.

Утопия совершенного общества в условиях нашего мира, утопия священного царства и священной власти, утопия совершенной и абсолютной общей воли народа или пролетариата, утопия абсолютной справедливости и абсолютного братства сталкивается с верховной ценностью личности, с личной совестью и личным достоинством, со свободой духа и совести.

Свобода духа, свобода личности предполагает дуалистический момент, различение Божьего и кесарева. Утопия же хочет уничтожить этот дуалистический момент, превратить кесарево в Божие. Такова была и теократическая утопия, и утопия священной монархии. Освобождение человека означает отрицание какой-либо священности в объективированном историческом мире. Священное есть лишь в мире существования, в мире субъективности. Когда утопии пытаются реализовать, то является мечта о несовершенной жизни, как более свободной и человечной. Утопия хочет совершенной жизни, принудительного добра, рационализации человеческой трагедии без действительного преображения человека и мира.

Возможен ли социализм персоналистический?

Может ли социализм быть социальной проекцией персонализма, возможен ли социализм персоналистический? Упрощенное мышление легко склоняется к мысли, что социальная проекция персонализма есть либерализм. Это очень большое заблуждение. Либерализм в жизни экономической и социальной был идеологией капитализма, персонализм же есть непримиримое отрицание капиталистического строя.

o Персонализм в своих оценках сходится с подлинным, неизвращенным христианством.

o Персонализм не может примириться  с тем извращением иерархии ценностей, на которой покоится капиталистический мир, с оценкой человека по тому, что у него есть и какое положение он в обществе занимает.

o Персонализм не может также примириться с безличной властью денег над человеческой личностью.

o Персонализм не допускает превращения человеческой личности в вещь и товар.

o Существование пролетариата есть несправедливость и зло. Пролетаризация есть отчуждение человеческой природы, ограбление ее.

o Рабочие не могут быть орудием индустриального развития. Режим заработной платы есть рабий режим.

o И то, что есть дурного в социализме, - примат экономики над духом, непризнание человеческой личности верховной ценностью – есть наследие капитализма.

o Ложный коллективизм, угнетающий личную совесть, есть порождение капиталистической индустрии.

o Персоналистический социализм должен быть не классовым, а народным, человеческим, т.е. свободным от власти классового общества. Общество неизбежно должно быть дифференцировано, но дифференцировано не в смысле социальных классов. Дифференциации, различия, неравенства должны быть человеческие, личные, а не социально-классовые.

o Классовое различие буржуазии и рабочих есть ложное, не человеческое, не личное различие, оно должно исчезнуть. Все должны быть рабочими, все должны быть дворянами, но не буржуа и не пролетариями. Персонализм не допускает классового унижения человека.

o Социально-уравнительный процесс нужен не для уравнивания и обезличивания людей, а как раз для дифференцирования и разнообразия, для выявления личных качественных различий, которые скрываются и подавляются классовым строем общества.

o Бесклассовое общество совсем не есть утопия, оно есть неотвратимая реальность, оно означает гуманизацию общества.

o В основе лучшего персоналистического общества лежит не идея гражданина и не идея производителя, не идея политическая или экономическая, а духовная идея целостного человека.

В социальной мысли XIX века приближались к персоналистическому социализму у нас Герцен, на Западе Прудон. Развитие некоторых мыслей молодого Маркса могло бы к нему привести, но дальнейшее развитие марксизма пошло в противоположном направлении.

Подлинно человеческое, человечное общество есть общество братское, в нем по-другому будут определяться различия людей, В НЕМ ЛУЧШИЕ, КАЧЕСТВЕННО ВЫСШИЕ БУДУТ ОПРЕДЕЛЯТЬСЯ НЕ ПРАВАМИ, А ОБЯЗАННОСТЯМИ. Братское общество требует духовной высоты людей.

Социальный вопрос не решается завоеванием власти, как думает большинство направлений нашей эпохи – коммунизм, фашизм, парламентская демократия. Завоевание власти означает примат политики и ту или иную форму этатизма. Но политика есть в значительной степени власть фикций над человеческой жизнью, в этом она походит на власть денег.

Социальный вопрос решится молекулярными процессами народной жизни, перерождающими ткань общества, решится снизу, а не сверху, из свободы, а не из авторитета.

Осуществление справедливости  предполагает и принудительные социальные акты, но братская общность людей, коммюнотарность создается из свободы, из глубинных молекулярных процессов. Персонализм есть царство правды.

***

БУРЖУАЗНЫЙ МИР. «МЫ ПОЛЫЕ ЛЮДИ…» (из книги «Литература США XX века…»).

В 1905 г. Генри Адамс писал Генри Осборну Тэйлору: «Если темпы прогресса, установившиеся с XVII века, сохранятся, не потребуется и столетия, даже полустолетия, чтобы все наши представления о миропорядке  перевернулись с ног на голову. Закон исчезнет, поскольку его начнут рассматривать как нечто априорное; он уступит место силе. Мораль сделается синонимом политики. Взрывы насилия приобретут глобальный характер. На место целостности явится распад».

Своеобразным вариантом подхода к вопросу о позиции личности, которая отвергает окружающий буржуазный мир, можно, думается, считать обращение к идеалам христианства, которые стали идейной платформой творчества Т.С. Элиота после его собственного «обращения»… С яростью обрушивается Элиот на современный мир, погрязший в суетности и  скверне. Рисуя апокалиптические видения крушения этого ненавистного ему мира, поэт без тени сомнения или сочувствия предрекает его близкий конец:

Вот как кончается мир

Вот как кончается мир

Вот как кончается мир

Не взрыв, но всхлип.

(«Полые люди», 1925).

Собственно, мир этот уже во многом кончился, - происходит лишь его окончательный распад, гниение. Повсюду вокруг себя замечает он кошмарные видения разрушения и смерти:

В лиловый час под сводом крыльев стук

Нетопыри свисают книзу головами

И с башен опрокинутых несется

Курантов бой покинутое время

И помнят голоса пустоты и иссякшие колодцы.

Это пустая часовня, жилище ветра,

Окна разбиты, качается дверь.

                («Бесплодная земля», 1922).

В этом гнусном, отвратительном мире даже соловьи, певцы красоты, - символ красоты классической поэзии –

Поют, как пели в кровавом лесу,

Презревши Агамемноновы стоны,

Пели, роняя жидкий помет

На саван и без того оскверненный.

                («Суини среди соловьев»).

Но еще более разрушительные опустошения произвело время (а за ним можно угадать поступь буржуазного прогресса) в человеческом сознании. Герой одного из стихотворений «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока» (1916)  произносит открытую «антигамлетовскую тираду»:

Нет! Я не Гамлет и не мог им стать;

Я из друзей и слуг его, я тот,

Кто репликой интригу подтолкнет,

Подаст совет, повсюду тут как тут,

Услужливый, почтительный, придворный,

Благонамеренный,  витиеватый,

Напыщенный, немного туповатый,

По временам, пожалуй, смехотворный –

По временам, пожалуй, шут.

Явленный в несколько витиеватом красноречии Пруфлока современный человек действительно не может вызвать восхищения, но лишь язвительную насмешку, которой пригвождает его Элиот. Впоследствии оно сменяется страшной в своей безысходности автохарактеристикой другого его персонажа, строящейся на голой констатации факта:

Я утратил зрение, слух, обоняние, вкус, осязание.

                                               («Геронтион», 1920).

Процесс развития видится Элиоту как неуклонное отторжение, изъятие из целостного организма личности важнейших качеств. В конце концов она превращается в бездушную, бездумную марионетку, скопление элементарных рефлексов.

Мы полые люди,

Мы чучела, а не люди,

Склоняемся вместе –

Труха в голове,

Бормочем вместе.

Тихо и сухо,

Без чувства и сути,

Как ветер в сухой траве

Или крысы в груде

Стекла и жести.

Нечто без формы, тени без цвета

Мышцы без силы, жест без движенья.

                                               («Полые люди»).

Расстрел рабочих, вышедших на демонстрацию с красными флагами, - тема стихотворения Луиса Унтермайера «Воскресенье». Обыватели, молящиеся по воскресеньям в церкви, с яростью обрушиваются на рабочих, видя в их шествии угрозу существующему порядку. На улицах тихого городка Лоренса начинается оргия жестокости:

Мчались орды Гнева, все пред собой сметая,

К ним примкнули Жестокость и Зло, а также и Ужас,

Ярость стреляла из ружей, Безумье кололо и выло…

На одичалых кровавых улицах дрожащего Лоренса

Металась беспомощно Паника, и долго, жестоко

Бешенство скакало, топча; мирные раньше люди

Сражались ожесточенно во имя Закона,  Порядка.

Об этом типе американца обывателя-реакционера писал Синклер Льюис еще в 1921 г. в «Неопубликованном вступлении к «Бэббиту». Этот тип – обыкновенный как будто бы американец, преклоняющийся перед мифом об американских пионерах, действующий из самых лучших побуждений и верящий в собственную правоту. Но в этом типе, обнаруживается немощность своей культуры, проявляется властитель и тиран; он становится как бы «жертвой собственной агрессивной обыденности». Власть такого «архангелоподобного чудовища» вызывает трагические последствия.

Типом  «Профессионального Среднего Человека», «Среднего Американского Обывателя» называет Синклер Льюис героя романа «У нас это невозможно» (1935) вульгарного и безграмотного сенатора Бэза Уиндрипа, прототипом которого был губернатор Луизианы Хьюи Лонг. Как и последний, Бэз Уиндрип пытался зянять пост президента США. Если Хьюи Лонгу это не удалось, то Бэз Уиндрип добивается своего в 1937 г.

***

«МЕХАНИЗАЦИЯ МИРА…» (П.Слотердайк, «Критика цинического разума»).

 [Вальтер Ратенау, «Механизация мира»].

«Механизация мира» - такую четкую и запоминающуюся формулу нашел для обозначения общемирового процесса убитый в 1922 году Вальтер Ратенау.

Книга Ратенау «К критике эпохи», вышедшая в свет в 1912 году, представляет собой незаурядную попытку буржуазного политика, который был в то же время успешным крупным предпринимателем и достойным уважения философом, объяснить себе и своим современникам сущность современного общества.

Однако то, из чего он исходил, описывая механизацию мира, было не армией, а большим городом:

«По своей структуре и механике все большие города на белом свете одинаковы.  Располагаясь в центре рельсовой паутины, они выстреливают твердые, как камень нити своих дорог через всю страну. Видимые и невидимые сети транспортного движения пронизывают на земле и под землей ущелья улиц и по два раза в день перекачивают поток человеческих тел… Вторая, третья, четвертая сеть распределяют воду, тепло и энергию, электрическая нервная система транслирует продукты духа…

Человечество строит дома, дворцы и города; оно строит фабрики и склады. Оно строит дороги, мосты, железнодорожные линии, трамвайные пути, суда, каналы…  Для чего нужен этот неслыханный размах строительства?..»

(Ratenau W. Gesamtausgabe. 1977. Bd 2. S. 22…).

Механистическое производство создало новую «неутолимую страсть, безмерную «жажду приобретения товаров». Выводы, сделанные Ратенау, в точности соответствуют квинтэссенции социологических теорий отчуждения: «Механистическое производство превратило себя в самоцель».

«Труд не является больше естественной функцией жизни, приспособлением тела и души к силам природы, он в значительной степени превратился в дело, чуждое целям жизни, в приспособление тела и души к механизму… Труд больше не представляет собой только и единственно борьбу с природой, он есть борьба с людьми. Но эта борьба – борьба в сфере приватной политики; это в высшей степени каверзное дело, которым занималось менее двух столетий лишь горстка государственных мужей – искусство разгадывать чужие интересы и ставить на службу собственным, искусство видеть ситуации в целом, толковать волю эпохи, искусство вести переговоры, заключать союзы, искусство изолировать и наносить удары – без этого искусства не может сегодня обойтись не только финансист, но, в каком-то отношении, и мелочный торговец. Механизированная профессия воспитывает, делая политиком…» (S.67-68.).

Там, где Я не хочет стать только лишь колесиком сверхогромной отчужденной машины, оно должно вывернуться наизнанку и обучиться искусству, которым владели ранее только крупные политики; на протяжении долгих лет ему придется обучаться ПОЛИТИЧЕСКОМУ ЦИНИЗМУ.

Это едва ли идет на пользу нашим интеллектуальным и психическим способностям:

«Ум, который поддерживается в напряжении тем возбуждением, которое постоянно приносит день, требует все время находиться в движении и участвовать в постоянной гонке за впечатлениями – лишь бы эти впечатления были более жгучими и захватывающими, чем те, которые довелось испытать ранее… Возникают раздражения самого неожиданного, сенсационного толка, поспешно-торопливые, банальные, роскошные, неистинные и отравленные. Эти радости граничат с отчаянием… Образ выродившегося умения наблюдать природу – автомобиль в нескончаемой погоне за количеством километров…

Но даже в этих безумствах и сверхраздражениях есть  нечто машинное. Человек, играющий в общем механизме роль водителя и машины одновременно, при растущем напряжении и разгоряченности отдал то количество энергии, которое у него было, маховику всемирного производства…» (S.69.).

Проявляя немалые способности физиогномиста, Ратенау рисует психологический образ производящего-потребляющего человека. Он разгадывает загадку банальности «абстрактного тщеславия», движущего человеком наравне со столь же отвлеченной от всякой конкретики жаждой обладания товаром.

«Это абстрактное тщеславие представляет собой загадку потому что все восхищение вызывает маска, а эта маска не связана внутренней связью идентичности с тем, кто ее носит…» (S.74.).

Акты приобретения товаров начинают создавать сеть между алчными масками – сеть, по которой движутся суррогаты и суррогаты суррогатов, проходя через руки потребителей. В буржуазном быту дело заканчивается инфляцией предметов, потреблением которых, как кажется, исчерпывается все существование человека.

«Американский мальчишка школьного возраста окружен, как правило, большим количеством вещей, чем дюжина эскимосов. Список инвентаря кухни, столовой, спальни, подвала для хранения угля мог бы привести в изумление даже самого склонного к роскоши вельможу, жившего 500 лет назад…» (S.313.).

На истощение традиционных источников веры человек-потребитель может реагировать только пассивно; он хотел бы держаться веры и ценностей, перестав быть тем, для кого они еще действительно значимы.

«Теперь он намеревается вернуть утраченное, прибегая к хитрости, и взращивает мелкие святыни в своем механизированном мире подобно тому, как взращивают садики на крышах заводских корпусов. Из инвентаря минувших эпох извлекаются на свет там – культ природы, здесь – суеверия, общинный образ жизни, наигранная наивность, деланная веселость, идеал силы, искусство провидеть будущее, очищенное христианство, подражание старине, стилизация…» (Ratenau W.Op. cit. S. 93).

[Герман Раушнинг, «Маски и метаморфозы нигилизма»].

Воззрения, о которых говорит Ратенау, рассматривает и  Герман Раушнинг в своей книге «Маски и метаморфозы нигилизма» (Rauschning H. Masken und Metamorphosen des Nihilismus. Wien, 1954), где этот бывший собеседник Гитлера дает очерк философской теории фашизма.

Он показывает, что настроенные против современности умы в момент кризиса имеют склонность цепляться как раз за то, из чего берет свое начало нигилизм: за крупные общественные институции, за государство, экономику и вооруженные силы. Именно они широковещательно заявляющие, что вернут миру смысл, преимущественно и «распространяют бессознательный нигилизм за фасадом кажущегося порядка  и насильно насаждаемой дисциплины» (S.121.).

Один из современных писателей, который отрицал за собой малейшую склонность к метафизическим спекуляциям, описал этот… процесс одним-единственным метким предложением: «Когда человек освободился от власти Бога, он, пожалуй, еще не мог подозревать, что однажды – вполне логичным образом – вещи освободятся от его власти» (Эрнст фон Саломон. Анкета).

«Человек стал материалом для экономического процесса, простым средством для государства. <…>

Институции, порядки, аппараты, поддерживающие порядок в обществе, органы западной культуры перестали быть вспомогательными средствами человека в процессе полагания им смысла. Они средства и инструменты нигилизма. Не они повисли в воздухе, скорее, повисло в воздухе все человеческое существование в целом, лишившись почвы, на которую опиралось, и теперь оно судорожно цепляется за превратившиеся в самоцель средства существования – как за ту единственную соломинку, за которую только и можно еще ухватиться в водовороте мира, лишившегося сущности» (Rauschning H. Op. cit. S. 123, 130).

[«Цинические структуры» Бертольда Брехта].

То, что было сказано философствующими государственными мужами, подтверждается в произведениях писателей-современников. Среди них выделяется Бертольд Брехт. Ведь он, как никто другой, в своих произведениях выставил напоказ, осмыслил, подверг критике и экспериментам тот поворот в понимании буржуазно-индивидуалистического Я, который был ославлен как нигилизм.

Он настоящий виртуоз «цинической структуры». Он действительно постигает ее как возможный образ действий и как шанс для поэзии. Как бы ни оценивалась мера его причастности к субъективному цинизму, ему удалось сделать из него средство для изображения действительности. Он был в  свою эпоху непревзойденным мастером цинической интонации, и почти с каждой его пьесой, от «Ваала» до «Мероприятия», все более прочной становилась его репутация художника, владеющего тем языком, в котором выражает «себя время».

И у Брехта вновь проявляется та исходная установка: бросаться в поток данностей и давать ему увлекать себя – в тот поток, которому уже не противопоставляется никакая поза, оправдываемая пустопорожней болтовней об идеях и твердости характера. Постижение того, что происходит с нами, важнее, чем самосохранение. «Деловитость, реальная близость к вещам» выступает как  способ двигаться вместе с ними, как форма бытия-во-времени: не отставать, не плестись в хвосте, не копить в себе обиду и неприязнь, не печься о старых ценностях, а посмотреть, какова ситуация в настоящий момент и что следует в ней делать. Мы не можем жить добрым старым; будет лучше, если мы вплотную займемся плохим новым.

Здесь проявляется новое качество иронии и не-соглашательская форма, позволяющая, однако, принимать данное. Скорее, это ирония битого и видавшего виды, попавшего в шестерни огромного механизма Я (вспомним Чарли Чаплина в «Новых временах»), - ирония Я, которое пачкает свои руки в той мере, в какой того требуют существующие отношения, и, оказываясь в самой гуще происходящего, заботится только о том, чтобы достойно, сохраняя юмор и присутствие духа, встретить и засвидетельствовать реалии жизни.

И у Брехта заявляет о себе сообразная современности бойцовская ирония – киническая ирония. Она не противостоит действительности, развивая в противовес ей «фантазии», она оказывает ей сопротивление в форме несопротивляющегося приспособления.

Образец такой иронии Брехт дал в известном авторском прологе к комедии «Что тот солдат, что этот»:

Господин Бертольд Брехт утверждает:

Что тот солдат, что этот.

И это – нечто такое, что может доказать каждый.

Но господин Бертольд Брехт докажет также после этого,

Что с человеком можно сделать сколь угодно много.

Здесь сегодня вечером человек будет перемонтирован

словно автомобиль,

И при этом ровно ничего не потеряет.

Мы по-человечески сблизимся с  человеком и лучше

познакомимся с ним

Мы настоятельно, но не вызывая у него досады,

Попросим его приспособиться к ходу времени

И отпустить его прирученную рыбку на волю.

И во что бы его ни перемонтировали,

В нем никак нельзя будет ошибиться.

Если мы не будем хорошенечко присматривать за ним,

Его, чего доброго,  превратят нам и в убийцу – в два счета,

                               не успеем мы и глазом моргнуть.

Господин Бертольд Брехт надеется, что Вы заметите,

Как почва у Вас под ногами уходит, словно тающий снег,

И, наблюдая за грузчиком Гэли Гэем, Вы заметите,

Что жизнь на земле – дело опасное.

В своем сценическом эксперименте Брехт дает мягкому и милому семейному человеку превратиться в кровожадного воина, «воодушевленного» «желанием вонзить… зубы в горло врага, первобытным инстинктом – убивать кормильцев семей, исполнять свою миссию».  Каждый может, вне собственного Я, функционально быть еще  и Другим, который всего в несколько приемов может быть превращен в «человеческую  военную машину».

Брехт сумел превзойти взывающие к прошлому жалобы на отчуждение – тем, что со  всей жестокостью признал психологический функционализм. Вся соль заключается в том, что он здесь вовсе не хочет продемонстрировать редукцию цивилизованного человека к дикому зверю, а желает показать, если использовать его собственное бесстрастное выражение, перемонтирование, переделку гражданского обывателя в солдата, то есть вовсе не «регрессию», а простую передвижку компонентов, при которой «ровно ничего не теряется».

Признание ценности индивида происходит лишь косвенно: драматург обращается к интеллекту зрителя и стремится побудить его отказаться быть «прирученной рыбкой», воспитанной буржуазной культурой, чтобы такой ценой вырваться из сети консервативных торможений и с головой погрузиться в столь же отвратительную, сколь и бьющую живым ключом современность.

***

ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО ПОТРЕБЛЕНИЯ (выдержки из работ Эриха Фромма).

 

«Он может делать все, что хочет, потому что хочет только того, что может сделать» (один из персонажей Ибсена).

«Впервые в истории физическое сохранение человечества ставится в зависимость от радикальных изменений человеческой души».  (Э.Фромм).

***

korzina.jpgНеужели действительно экономическое процветание и раскрытие человеческой сущности несовместимы?  

Сможем ли мы уничтожить разрыв между нашими великими интеллектуальными достижениями и своей эмоциональной и моральной отсталостью?

Что станет с  человеком и куда он пойдет, если мы продолжим двигаться по дороге, избранной нашей индустриальной системой?

Как те элементы, благодаря которым наша система преуспела в разрешении некоторых экономических проблем, ведут ко все возрастающей неспособности разрешить человеческие проблемы?

o Политические идеи демократии, какими их создавали отцы - основатели Соединенных Штатов, не были чисто политическими. Они основывались на духовной традиции, унаследованной нами из пророческого мессианства, из евангелий, из гуманизма философов века Просвещения. Все эти идеи и движения сосредоточивались вокруг одной надежды: что человек в ходе истории сможет освободиться от нищеты, невежества и несправедливости и создать общество гармонии, мира и согласия между людьми и человеком и  природой.

Что же случилось с идеей совершенствования человека и общества? Она выродилась в плоскую концепцию «прогресса», к стремлению ко все большему и большему производству вещей вместо того, чтобы вести  к рождению обладающего жизненной силой и продуктивного человека.  Сегодня наши политические концепции утратили свои духовные корни.  Они стали вопросом удобства, оцениваемыми по тому критерию, способствуют ли они  достижению более высокого уровня жизни и более эффективному политическому администрированию.

В XIX веке те, кто правил, действовали открыто, через прямое правление: короли, правительства, священники, начальники.  С изменением методов производства  в основном благодаря увеличению роли машин, а также вследствие замены концепции тяжелой работы и экономии на концепцию потребления («счастья»)  явное подчинение определенной персоне было заменено подчинением структуре – бесконечному конвейеру, гигантским предприятиям, правительствам, КОТОРЫЕ УБЕДИЛИ ЧЕЛОВЕКА В ЕГО СВОБОДЕ, В ТОМ, ЧТО ВСЕ ДЕЛАЕТСЯ В ЕГО ИНТЕРЕСАХ, что он народ и есть реальный начальник.  Именно из-за гигантской силы и размеров бюрократического аппарата государства, армии, промышленности, замене персонифицированного начальника неперсонифицированной бюрократией человек стал еще более бессилен, чем был раньше, но сейчас он не осознает свое бессилие.

o Концентрация капитала ведет к формированию гигантских предприятий, управляемых иерархически организованными бюрократиями. Все эти бюрократии не имеют планов и видения будущего. Когда человек превращается в вещь, им и управляют, как вещью; управленцы сами превращаются в вещи, а вещи не имеют ни воли, ни видения, ни планов. Огромные массы рабочих трудятся совместно, будучи частью необъятной производственной машины, которая чтобы работать вообще, должна работать гладко, без трения, без перерывов. Промышленный рабочий и клерк становятся винтиками этой машины.

При бюрократическом управлении людьми демократический процесс вырождается в ритуал. Касается ли это собрания акционеров большой компании, политических выборов или собрания профсоюза, индивид утратил почти всякое влияние на принятие решений и лишен возможности активно в нем участвовать.

o Производство направляется принципом: вложение капитала должно приносить прибыль; то что производится определяется вовсе не реальными потребностями людей.

o Индивидом управляют и манипулируют не только в сфере производства, но также в сфере потребления. Касается ли это пищи, одежды, сигарет, кинофильмов, телепрограмм, действует мощный аппарат внушения,  преследующий две цели: постоянно увеличивать жажду новых объектов потребления  и направлять эту жажду по каналам, приносящим наибольший доход промышленности. Людьми манипулируют, заставляя потреблять то, что вредоносно для духа, а иногда и для тела.

Страсть к потреблению, которую Фрейд называл «орально-рецептивным  характером», делается доминирующей психической силой в современном индустриальном обществе.

Homo consumens – это человек, основной целью которого является в первую очередь не владение вещами, а все большее и большее потребление, компенсирующее внутреннюю пустоту, пассивность, одиночество и тревожностьСамой важной областью, в которой действует иллюзия личной свободы, является сфера потребления. ОН ПРИНИМАЕТ АЗАРТ И ВОЗБУЖДЕНИЕ ЗА РАДОСТЬ И СЧАСТЬЕ, материальный комфорт – за бодрость;  удовлетворение потребностей становится смыслом жизни. Человек превращается в «потребителя», вечного сосунка, у которого единственное желание, потреблять все больше и все «лучшие» предметы.

Потребитель – это король супермаркетов и автомобильных рынков. Множество брендов каждого товара состязаются за его благосклонность.  Они долгие месяцы  пытались соблазнить его с телеэкранов, и он кажется себе могущественным человеком, когда делает выбор между мыльным порошком А, В или С, и все умоляют его отдать им свой голос на политических выборах. Король – покупатель не знает, что он не влияет на то, что ему предлагается, и его предполагаемый выбор и не «выбор» вовсе, так как различные бренды в основном схожи.

***

«РЕЛИГИЯ ИНДУСТРИАЛИЗМА»

Подлинная христианизация Европы началась в XII-XVI веках. Церковь попыталась провести свои заповеди и утвердить их во всех областях: в вопросах собственности, цен, в поддержке бедных и обездоленных и т.д. Многие проповедники, особенно еретики и сектанты, требовали  возврата  к христианским заповедям, включая осуждение собственности. В этом гуманистическом, антиавторитарном движении большую роль сыграл мистицизм, который достиг апогея  в эпоху Майстера Экхарта.

Для характеристики духовной атмосферы высокого и позднего Возрождения  я процитирую  Фредерика  Б. Артца, который дает весьма убедительную картину.

► «В области общественной жизни великие мыслители Средневековья считали, что перед Богом все люди  равны и даже самый маленький человечек составляет бесконечную ценность.

► В области экономики они учили, что труд – источник человеческого достоинства, а не путь  к деградации, что ни один человек не может быть использован в целях, которые идут вразрез с его личным благом, и что поощрение должно назначаться по принципу справедливости.

► В области политики они считали, что государство должно выполнять этическую функцию, что законы и их применение должны соответствовать духу христианской справедливости и что отношения между правящими и подчиненными должны быть основаны на принципах взаимных обязательств.

► Государство, собственность и семья по Божьей воле отданы в руки тех, кто ими правит, и те, кому это доверено, должны выполнять это дело в соответствии с волей Божьей».

► К средневековым идеям можно отнести, наконец, убежденность в том, что все нации и народности составляют огромную общность людей

Если бы история Европы развивалась  в духе XIII века,  а наука медленно шла вперед  без скачков и потрясений (также в духе XIII века), то сегодня, возможно, наше положение было бы лучше, чем оно есть на самом деле. Однако, на место разума пришел манипулятивный интеллект, а индивидуализм перерос в эгоизм. Краткий период христианизации закончился, и Европа вернулась  к своему первоначальному язычеству.

Человеческое общество может быть организовано двояко: либо по принципу патрицентризма (патриархат), либо по принципу матрицентризма (матриархат). Материнская любовь объединяет милосердие  и сострадание. Любовь отца можно соотнести со словом «справедливость».

Эти два принципа (материнско-женский и отцовско-мужской) не только фиксируют то факт, что каждый человек объединяет в себе мужское и женское начало, но еще подтверждают, что каждый человек нуждается и в милости, и в справедливости. Наиболее благоприятным  для личности будет такой синтез этих противоположностей, когда полюса полностью утрачивают свой  антагонизм и лишь дополняют и оттеняют друг друга.

Лютер установил в Северной Европе  чисто патрицентристскую форму христианства, опирающуюся на среднее городское сословие и власть светских князей. Главной чертой нового социального характера стало подчинение патриархальному авторитету, а усердный труд стал единственным способом завоевать любовь и признание.

За фасадом христианства возникла новая потаенная религия – «религия производства», которая составляет один из глубинных элементов в структуре личности современного человека, но никем не признается открыто как религия. Религия производства несовместима с настоящим христианством. Она сводит на нет всю специфическую сущность человека, оставляя ему лишь роль придатка к экономике и технике, обслуживающего персонала тех машин, которые были созданы руками  человека.

Религия индустриализма опирается на новый социальный тип, в структуре которого располагаются следующие элементы: страх перед мужским авторитетом и подчинение ему; комплекс вины в случае неповиновения; разрушение связей, символизирующих человеческую солидарность; преобладание эгоизма и конкуренции. В этой религии есть свои кумиры, которые свято оберегаются: это работа, собственность, власть и прибыль. Считается, что эти идолы способствуют укреплению духа индивидуализма и свободы личности.

Путем превращения христианства в сугубо патрицентристскую религию удалось одеть религию индустриализма в мундиры христианской терминологии.

***

РЫНОЧНАЯ ЛИЧНОСТЬ.  «Я ТАКОВ, КАКИМ ТЫ ХОЧЕШЬ МЕНЯ КУПИТЬ».

Человек такого типа все время суетится, у него только одна цель: всем нравиться, делать все как можно лучше, с максимальной эффективностью. Если, например, его спросить, зачем такую-то работу надо выполнить немедленно, он и не подумает искать честный ответ, но поспешит с рационализацией любого рода, например: «Чтобы создать больше рабочих мест» или:  «Это необходимо в целях расширения фирмы», или что-нибудь в этом духе.

Ему никогда в голову не придет вопрос философского или вообще духовного свойства: для чего человек живет? почему общество движется в этом направлении, а не в противоположном?  У него есть свое «большое» ЭГО, которое постоянно меняется, потому что у него нет стержня, нет ощущения своего ядра, «самости», самосознания.

«Личностный кризис» современного общества состоит в том, что члены его превратились в безликие инструменты, их главная ценность состоит в причастности к огромному концерну  (или другой бюрократической машине), и индивидуальный примитивизм скрывается за корпоративной принадлежностью определенному клану.

Сущность «рыночной личности» дает нам ключ к пониманию загадочного феномена, который состоит в том, что люди сегодня охотно  покупают и потребляют, но не испытывают никакой привязанности к приобретенным вещам и легко с ними расстаются, приобретая новые. Так оно и есть: «рыночная личность» по определению равнодушна к вещам как таковым. Важнее мода, престиж и комфорт. При этом сменить можно все: одежду, мебель, друзей, жен, любовниц, партнеров по бизнесу, ничего незаменимого нет.

Рыночная личность не умеет любить и ненавидеть. Эти «старомодные» чувства не умещаются в ее структуру, которая функционирует исключительно на рассудочном уровне и поэтому избегает как положительных, так и отрицательных эмоций. Чувства мешают индивиду функционировать в алгоритме «мегамашины», частью которой он является.

Цель «рыночной личности» - оптимальное функционирование в данных обстоятельствах – обусловливает и средства: все реакции такой личности исключительно рассудочны и прагматичны. Поскольку считается, что чувства не помогают, а скорее мешают оптимальному функционированию системы, сфера чувств не развивается и остается на инфантильном уровне. Вследствие этого «рыночная личность»  обычно отличается удивительной наивностью в области чувств. Иногда их тянет к «эмоциональным людям», но из-за своей наивности они не могут разобраться в искренности этих людей. Этим, возможно, объясняется тот факт, что в духовной жизни – в религии, в идеологии – жулики и мошенники легко добиваются успеха, а также то, что «рыночная личность» легко поддается обаянию, политика, который прикидывается человеком эмоциональным. Этим же можно объяснить, что такой человек не умеет отличить подлинного христианина от современного дельца, который, пользуясь приемами пиаровских технологов, только изображает религиозность.

Конечно, термин «рыночная личность» - это не единственное обозначение данного человеческого типа. Его можно назвать Марксовым понятием «отчужденная личность», ибо люди этого типа действительно испытывают отчуждение от своей работы, от своих соотечественников, от природы и даже от своего я.

Исследование Майкла Маккоби (анализ личностной структуры 250 менеджеров и инженеров) подтверждает мои представления о «кибернетическом человеке», особенно такие характеристики, как преобладание интеллектуальной сферы и атрофия эмоциональной составляющей.

Статистические данные, полученные Маккоби в ходе его собственных опросов, позволяют начертить портрет этого социального типа.

- Глубокие научные интересы, желание разобраться в динамике трудового процесса. -----0%

- Сосредоточенность, гордость своими успехами, склонность к ремесленничеству, но без глубокого научного интереса к природе вещей.------22%

- Работа стимулирует интерес, но ненадолго. ------58%

- Умеренно продуктивный, несосредоточенный. Интерес к работе прагматический: надежность и заработок.------18%

- Пассивный, с низкой производительностью.-------2%

- Полное отрицание реальности мира, отказ от труда.-------0%

Два момента очевидны:

1. Отсутствие желания вникнуть в суть вещей.

2. У подавляющего большинства есть заинтересованность в труде, но она не отличается устойчивостью и мотивирована исключительно экономическими соображениями.

Прямо противоположную картину дает «шкала любви» (как ее называет Маккоби):

- Любящий, чувственный, творческий .------5%

- Мягкий, заботливый, но не способный на сильное чувство. -------5%

- Средний интерес к другим людям, но не лишенный способности любить. ------40%

- Конвенциональный интерес к ближнему, порядочность, соответствие своей социальной роли. -------41%

- Пассивный, равнодушный к другим людям. ------13%

- Жестокий, ярый противник любви. --------1%

Хотя 5% обозначены, как «любящие», но на самом деле мы видим страшную картину полной эмоциональной деградации.

«Кибернетическая религия» рыночной личности соответствует всей ее личностной структуре. Можно сказать так: «Мы обожествили машину и сами приравняли себя к богу, поскольку мы обслуживаем эту машину». Мы уже больше не хозяева техники, мы – ее рабы; и если раньше она помогала творчеству, то сегодня у нее совсем иной лик – это богиня разрушения (подобая индийской богине Кали), которой мужчины и женщины готовы принести в жертву себя и своих детей.

Хотя наша система обогатила человека материально, она сделала его нищим в человеческом смысле.

o Современный человек стал слабым, беспомощным существом, зависимым от машин и, следовательно, от руководителей, стал зависимым от налаженного бизнеса; он до смерти боится потерять все эти точки опоры, боится быть «человеком без званий и титулов», просто жить и искать ответ на вопрос «кто же Я»?

o Его чувства и мысли атрофировались, он боится любых серьезных общественных перемен, потому что любое нарушение его равновесия  с обществом, как ему кажется, ведет  к хаосу и гибели пусть не физической, но гибели его как личности.

o Люди делаются более образованными, однако они менее разумны, все реже обладают собственным мнением и убеждениями. В лучшем случае повышается их интеллект, но разумность, то есть способность проникать глубже поверхности и постигать движущие силы индивидуальной и общественной жизни, все больше обедняется.

o Мы говорим о свободе и демократии, однако все больше людей боятся ответственности, которую несет свобода, и предпочитает рабство хорошо накормленного робота; люди не верят в демократию и счастливы предоставить принятие решений политическим экспертам.

o Мы создали разветвленную систему коммуникаций при помощи радио, телевидения и газет. Однако люди получают дезинформацию и промывку мозгов вместо знаний о политической и социальной реальности.

o Из-за того, что человек поклоняется вещам и утратил благоговение перед жизнью, как своей, так и жизнью других людей, он лишен не только моральных принципов, но и способности рационально мыслить в интересах собственного выживания.

o Система нуждается в людях, которыми можно руководить  без насилия, которых можно вести без лидеров, перед которыми можно не ставить никакой цели, кроме как вести упорядоченный образ жизни, пошевеливаться, не останавливаться.

КАК ПОЛУЧАЕТСЯ, ЧТО ОБЩЕСТВУ УДАЕТСЯ ДОБИТЬСЯ ЛОЯЛЬНОСТИ большинства своих членов несмотря на то, что они страдают под его властью, даже когда разум говорит им, что их лояльность идет им во вред?

Почему их реальные интересы как человеческих существ не перевешивают вымышленные, созданные всевозможными идеологическими воздействиями и промывкой мозгов?

Ответ на эти вопросы лежит в феномене социального характера. Как только обществу удается придать структуре  характера среднего человека такую форму, что ему начинает нравиться то, что он должен делать, он становится удовлетворен теми условиями, которое общество ему навязывает. Как сказал один из персонажей Ибсена, «он может делать все, что хочет, потому что хочет только того, что может сделать».

Человек на самом деле – одна из наиболее податливых природных сил; его можно принудить служить почти любой цели, его можно заставить ненавидеть или содействовать, покоряться или противостоять, наслаждаться страданиями или благополучием.

Социальный характер – это та особая структура психической энергии, форма которой определяется каждым данным обществом таким образом, чтобы быть полезной для функционирования именно этого общества. Социальный характер – это форма, в которую отливается человеческая энергия для использования в качестве производительной силы в социальном процессе. Средний человек должен хотеть делать то, что он должен делать, чтобы его действия позволяли обществу использовать его энергию в своих целях.

Член примитивного племени, живущего за счет нападений на соседние племена и грабежа, должен обладать характером воина, любить воевать, убивать, грабить. Капитализм нуждается в людях, стремящихся работать, людях дисциплинированных, пунктуальных, чей главный интерес заключается в получении денежной выгоды и чей главный жизненный принцип – доход в результате производства и обмена. В XIX веке капитализму были нужны люди, которым нравилось накопление; в середине  XX века ему понадобились люди, испытывающие страсть к  тратам и потреблению.

Нет необходимости говорить, что социальный характер, который, например, удовлетворен подчинением, - это характер ущербный. Однако, ущербный или нет, он служит целям общества, которому для должного функционирования  требуются покорные люди.

Чем более ущербным делает человека общество, тем более он становится нездоровым, даже если при этом сознательно и бывает  удовлетворен своей судьбой.  Однако бессознательно человек удовлетворения не испытывает, и именно эта неудовлетворенность заставляет его со временем менять социальные формы, делающие его ущербным. 

Сознание представляет «социального человека», порожденного данным обществом; бессознательное представляет универсального человека в нас, добро и зло, цельного человека, к которому приложимы слова Теренция: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо».

Изменения в обществе вызываются не только производительными силами, вступающими в конфликт с прежними формами организации общества, но и противоречиями между негуманными социальными условиями и неотъемлемыми человеческими потребностями.

Каждое общество должно делать все от него зависящее, чтобы не позволить своим членам или представителям определенного класса осознать импульсы, которые, будь они сознательными, могли бы вести к социально «опасным» мыслям или действиям. Эффективная цензура действует не на уровне печатного или произнесенного слова, а благодаря препятствованию определенным мыслям когда- либо стать осознанными,  благодаря подавлению опасного сознания. Подавленный импульс должен оставаться подавленным и быть заменен идеологией, его отрицающей или утверждающей противное. Скучающего,  беспокойного, несчастливого человека в современном индустриальном обществе учат думать, что он счастлив и испытывает удовольствие. Как говорил Адам Смит, «экономический человек ведом невидимой рукой к цели, которая не входит в его намерения».

***

«Человеческая история началась с акта НЕПОВИНОВЕНИЯ,

и не исключено, что закончится она благодаря акту ПОСЛУШАНИЯ» (Э.Фромм).

В век кибернетики человек становится совершенно «конформным» существом и привыкает к тому, что любое поведение, поступок, мысль и даже чувство, отклоняющееся от стандарта, будет иметь  для него отрицательные  последствия; он результативен лишь в том, что от него ожидают. Если же он будет настаивать на своей уникальности, то в полицейском государстве он рискует потерять не только свободу, но и жизнь; в некоторых демократических системах он рискует своей  карьерой, иногда  - потерей работы, а важнее всего -  он рискует оказаться в изоляции.

Хотя большинство людей не осознают своего внутреннего дискомфорта, они все же испытывают неопределенное чувство страха перед жизнью, они боятся будущего, тоски и бессмысленности своего существования.  Они чувствуют, что их собственные идеалы не находят опоры в социальной реальности. Б.Ф. Скиннер превращает кибернетический  ад изолированного, манипулируемого индивида в райские кущи прогресса.

«Психология» Скиннера – это наука манипулирования поведением; 

ее цель – обнаружение механизмов «стимулирования», которые помогают обеспечивать необходимое «заказчику» поведение.

Скиннер считает, что похвала, вознаграждение  являются более сильными действенным стимулом, чем наказание. Скиннер доказал, что путем правильного применения позитивных  «стимулов» можно в невероятной степени менять поведение как животного, так и человека.

Прометей, похитив у богов огонь, заложил основание эволюции человека. Если бы не «преступление» Прометея, человеческой истории не возникло бы. Он, как Адам и Ева, был наказан за свое непослушание, однако не раскаялся и не стал просить прощения. Напротив, он гордо говорит: «Я предпочитаю быть прикованным к этой скале, чем остаться покорным слугой богов».

Почему человек так склонен к покорности и почему ему  так трудно не подчиняться?

o Пока я послушен власти государства, церкви, общественного мнения, я нахожусь в безопасности, чувствую себя  защищенным. Человек может стать свободным через акт непослушания, научившись говорить «нет» власти. Однако не только способность к непослушанию является условием свободы – свобода в свою очередь является условием непослушания. Действительно, свобода и способность к непослушанию неразделимы.

o На протяжении большей части человеческой истории покорность отождествлялась с добродетелью, а непослушание – с грехом. Причина этого проста: многие века большинством управляло меньшинство. Такое правление становилось необходимым потому, что жизненных благ хватало немногим, а большинству доставались крохи. Послушание может быть достигнуто грубой силой. Однако такой метод имеет много недостатков. Поэтому покорность, обеспечиваемая лишь силой страха, должна быть заменена такой, которая коренится в сердце человека. Человек должен хотеть подчиняться. Чтобы этого достичь, власти следует выглядеть всеблагой и премудрой, она должна стать всезнающей.

Под непокорностью  я понимаю не беспричинное бунтарство человека, который не подчиняется потому что не имеет другого интереса в жизни, кроме как говорить «нет». Я говорю о человеке, который говорит «нет» потому, что имеет убеждения и может отказывать в повиновении как раз потому, что способен подчиняться своей совести и своим принципам.

Наш век – век иерархически организованной бюрократии в правительстве, бизнесе, профсоюзах. Она одинаково управляет предметами и людьми; она следует определенным принципам; в особенности экономическому принципу баланса,  максимальной производительности и прибыли, и функционирует в основном подобно компьютеру, запрограммированному в соответствии с этими принципами. Индивид становится цифрой, превращается в вещь. Но именно потому, что открыто действующей власти не существует, что человек «не принуждается»  к покорности, у индивида возникает иллюзия, будто он действует по своей воле, следует указаниям только «рациональной» власти. Кто может не подчиниться «резонному»? Кто может ослушаться компьютера – бюрократии? Кто может не повиноваться, если он даже не осознает, что повинуется?

То же самое происходит в семье, в системе образования. Извращение теорий прогрессивного образования привело к тому, что ребенку не говорится, что он должен делать, ему не отдаются приказания, он не наказывается за то, что не выполняет распоряжений. Ребенок просто «самовыражается». Однако с первого дня жизни он наполняется порочным стремлением к конформизму, страхом перед тем, чтобы оказаться «другим», боязнью выделиться из толпы. «Человек организации», воспитанный таким образом семьей и школой, завершивший образование в большой организации, имеет мнения, но не убеждения, он развлекается, но несчастлив, он даже готов пожертвовать своей жизнью и жизнью своих детей, добровольно подчиняясь безличной, анонимной силе.

***

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ ИЗМЕНЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА

«Того, кто отбирает у другого одежду, называют вором; а как назвать того, кто может одеть бедняка, но не делает этого, разве он достоин иного имени? (Василий Великий)

Некоторые черты, порожденные нашей социально- экономической системой (то есть нашим образом жизни), являются патогенными и в конечном счете формируют больную личность, а следовательно, и больное общество.

Новое общество возможно только в том случае, если в процессе его становления будет формироваться новый человек или, иными словами, если в структуре личности современного человека произойдут кардинальные трансформации.

Праведная жизнь уже не рассматривается как исполнение морального и религиозного требования. Впервые в истории физическое сохранение человечества ставится в зависимость от радикальных изменений человеческой души, которые, впрочем, нужны и возможны лишь в той мере, в какой серьезные экономические и социальные перемены дадут каждому смертному шанс, а также необходимые мужество и волю, чтобы успешно осуществить эти перемены.

 Пока проблемы социальной реконструкции не займут в мыслящих умах современности такого значительного места, какое ныне занимают наука и техника, то есть пока наука о человеке не станет столь же важной, как естественные и технические науки, до тех пор не возникнет возможность увидеть или представить себе реальные альтернативы ныне существующим общественным системам.   

***

В XIX веке и до начала первой мировой войны социализм был наиболее значительным гуманистическим и   духовным движением в Европе и в Америке.

Что же произошло с социализмом?

Он покорился духу капитализма, на смену которому хотел прийти. Вместо того, чтобы видеть в нем движение за освобождение человека, многие и сторонники, и противники социализма  стали видеть в нем  исключительно движение за улучшение экономического положения рабочего класса.  Гуманистические идеи социализма были забыты или стали признаваться лишь на словах, а на деле, как и при капитализме, весь упор делался на достижение экономической выгоды.  Как идеалы демократии утратили свои духовные корни, так и социализм лишился своей самой глубокой основы – пророчески- мессианской веры в мир, справедливость, братство людей.

Так социализм превратился в средство завоевания рабочими своего места внутри капиталистической структуры вместо того, чтобы вести за ее пределы; вместо того, чтобы изменить капитализм, социализм был поглощен его духом. Упадок социалистического движения стал полным, когда в 1914 году его вожди отказались от интернациональной солидарности и предпочли экономические и военные интересы собственных стран интернационализму и миру, записанным в их программе.

***

ГУМАНИСТИЧЕСКИЙ СОЦИАЛИЗМ

Гуманистический социализм – добровольный логический исход действия человеческой природы в рациональных условиях.  Он – реализация демократии, имеющей корни в гуманистической традиции человечества, в реалиях промышленного общества. Он – социальная система, действующая без насилия – ни физического, ни гипнотических внушений, когда человека вынуждают к поступкам без осознания их. Такая система основывается на вере в способность человека построить истинно гуманный мир, в котором обогащение жизни и развитие  индивида – главные цели общества, а экономике отводится приличествующая ей роль средства обеспечения достойной жизни.

o Гуманистический социализм ратует за свободу. Он ратует за свободу от страха, бедности,  угнетения, и насилия, ради активного участия в принятии  и ответственности за все решения, касающиеся граждан, ради наиболее полного развития личного человеческого потенциала.

o Высший принцип социализма заключается в превосходстве человека над вещами, жизни над нищетой и тем самым – труда над капиталом; власть должна  проистекать из творчества, а не владения;  человек должен не управляться обстоятельствами, а управлять ими.

o Производство  и потребление должны быть подчинены потребностям развития человека, а не наоборот. Вследствие этого все производство должно определяться принципом социальной полезности, а не материальной выгодой отдельных лиц или корпораций. Различия в доходах не должны создавать  такой разницы в материальных условиях, чтобы уровень жизни одного оказывался недоступен для другого и тем самым порождал отчуждение.

o При социалистическом производстве целью является  достижение не высочайшей экономической продуктивности, а высочайшей человеческой продуктивности.  Это значит что способ, которым человек тратит свою энергию, как на работе, так и в свободное время,  должен быть для него осмыслен и интересен.

o Хотя для того, чтобы жить по человечески, необходимо удовлетворять  основные материальные  потребности, потребление не должно стать самоцелью.

o В  отношениях между людьми каждый человек должен рассматриваться как самоцель и никогда не должен превращаться в инструмент достижения целей другого человека.

o Гуманистический социализм – это система,  при которой человек управляет капиталом, а не капитал – человеком.

o Функции централизованного государства должны быть сведены к минимуму; основным механизмом общественной жизни должна стать  свободная деятельность добровольно объединяющихся граждан.

o Переход от существующего централизованного государства к полностью децентрализованной форме общества невозможен без переходного периода. Необходимо, чтобы  а) государство находилось под эффективным контролем граждан; б) большие корпорации были лишены социальной и политической власти; в) с самого начала поощрялись все формы децентрализованных добровольных ассоциаций в производстве, торговле, местной социальной и культурной деятельности.

Гарантированный доход.

«Кто не работает, тот не ест». Эта угроза принуждала человека не только действовать в соответствии с тем, что от него требовалось, но и думать и чувствовать так, чтобы даже не возникло соблазна вести себя иначе.

Люди научились бы не бояться, если бы им не пришлось больше опасаться голода. (Это верно, конечно, только при условии отсутствия политической угрозы, ограничивающей свободу мысли, слова и действия.) Гарантированный доход не только установил бы истинную, а не на словах, свободу, он также утвердил бы принцип, глубоко укорененный в западной религиозной и гуманистической  традиции: человек имеет право на жизнь независимо ни от чего!

Переход от психологии нехватки к психологии изобилия – один из самых важных шагов в  развитии человека.  Психология нехватки порождает тревогу, зависть, эгоизм. Психология изобилия рождает инициативу, веру в жизнь, солидарность.

Мы должны изменить систему так, чтобы перейти от максимального к оптимальному потреблению. Резкий переход от продукции, предназначенной для индивидуального потребления, к производству объектов общественного пользования: школ, театров, парков, больниц, общественного транспорта, жилищ.

Не уничтожит ли гарантированный доход стимул к труду?

От природы человек не ленив, напротив, он страдает от бездеятельности. Люди могут стремиться не работать месяц или два, но потом огромное большинство станет умолять о работе, даже если она не будет оплачиваться.

Существуют и другие стимулы к работе: гордость, общественное признание, удовольствие от самой работы.

Наряду с экономическими исследованиями концепции гарантированного дохода следует предпринять изучение психологических, философских, религиозных, образовательных сторон вопроса. Полного воздействия принципа гарантированного дохода можно ожидать только при сочетании 1) изменения привычек потребления, трансформации homo consumens в продуктивную, активную личность. 2) создания нового, гуманистического - духовного отношения 3) возрождения истинно демократических методов.

***

ДЕНЬГИ С НЕБА.

Статья из газеты «Аргументы и факты», № 29, 19-25 июля.

Чем закончится европейский эксперимент по раздаче купюр?

Уже полгода в соседней Финляндии идет масштабный  социальный эксперимент. Две тысячи человек ежемесячно получают 560 евро без каких-либо обязательств. Каковы его результаты и возможно ли подобное в России?

Государство гарантирует.

Первыми участниками финского эксперимента стали  две тысячи местных безработных в возрасте от 25 до 58 лет, которых случайно выбрал компьютер. С 1 января 2017 года они ежемесячно получают от государства необлагаемые налогами 560 евро (что эквивалентно пособию по безработице) и сохранят эти деньги, даже если найдут высокооплачиваемую работу.

Эксперимент, который продлится два года, должен доказать эффективность концепции безусловного базового дохода, в рамках которого государство выплачивает своим гражданам определенную сумму, не требуя ничего взамен.

В управлении социального страхования Финляндии (Kela) рассчитывают подвести итоги в 2019 году и выяснить: подстегнуло ли это финских безработных к трудоустройству или к тунеядству. Но уже отмечают, что люди имеют возможность заниматься любимым делом и отказываться от невыгодных и неинтересных предложений на рынке труда. Если эксперимент пройдет удачно, то на втором этапе в нем будут участвовать уже 10 тысяч человек, а «пособие» составит 800 евро. В дальнейшем базовый доход сможет заменить собой существующую систему соцобеспечения.

Профсоюзы Суоми уже высказались категорически против такой инициативы. Заявив, что  «гарантированный минимум» влетит бюджету в копеечку, при этом деньги будут распределены не только среди нуждающихся, но и тех, кто вполне способен обеспечить себя сам. Кроме того исчезнет стимул работать, что снизит производительность труда.

Происки дьявола.

Сами финны  к нововведениям относятся с присущим им спокойствием.

- Как говорят в России, никакой погоды для нас это не сделает, - говорит житель Тампере Миика Тяппинен, работающий в сфере логистики. – Для Финляндии сумму в 560 евро – незначительная, учитывая, что средняя зарплата составляет 3500 евро. Поэтому среди тех, кто привык жить на уровне среднего класса, паразитизма подобные выплаты не вызовут.

Стоит отметить, что экспериментирует с раздачей денег не только Финляндия. Аляска выплачивает жителям около 2000 долларов в год, за счет доходов от продажи нефти. В итальянском городе Ливорно 100 человек уже получают каждый месяц более 500 евро. По 960 евро обещают выдавать жителям голландского города Утрехт, подобный эксперимент ждет и провинцию Онтарио в Канаде.

Деньги раздают даже в Африке: в Уганде 50 семей в течение двух лет будут получать по 8,6 долларов в неделю, а в Кении 6 тысяч жителей по 30 долларов в месяц на протяжении 10 лет.

Правда, кенийцы стали массово отказываться от денег. Как выяснила занимающаяся проектом благотворительная организация GiveDirectly, люди не могли поверить, что кто-то дает им наличные просто так. А некоторые и вовсе посчитали происками дьявола.

(Ольга Сальникова).

Мнение эксперта: У нас не получится.

Финансовый аналитик Роман Блинов:

- Подобные эксперименты могут сработать в странах с высоким уровнем ВВП, низкой безработицей и полным доверием к государству. Например, в Германии, где хорошо функционирует ряд социальных программ. Правда, все испортил поток беженцев, рассчитывающих на возможность жить за счет пособий. И сейчас Германия рискует, взяв на себя огромное число соцобязательств, оказаться с пустой казной.

Вообще, если в стране все функционирует, как часы, то и пособия там не нужны. Все работают ради общего благополучия. Не зря в Швейцарии отказались от «бесплатных денег» и на референдуме в 2016 году дружно проголосовали против гарантированных каждому жителю 2500 франков в месяц. Ведь «бесплатные деньги» обошлись  бы казне в 208 млн, которые взяли бы из карманов самих же швейцарцев.

Нашей же огромной стране подобные эксперименты точно не грозят. Население у нас в 30 раз больше, чем в Финляндии, и ДОВЕРИЯ У НЕГО К ГОСУДАРСТВУ НЕТ, при этом ВВП на душу населения в разы ниже, чем в Германии. Так что остается только смотреть на социальное чудо.

 ***

«СОСТОЯНИЕ ПОСЛЕ ОРГИИ?..»

Философское осмысление современного мира по Бодрийару, 1990.

 ***

«ПРОЗРАЧНОСТЬ ЗЛА» («La transparence du mal», Бодрийар, 1990).

 («Новейший социологический словарь»).

Как отмечает Бодрийар, «если бы мне надо было дать название современному положению вещей, я сказал бы, что это – состояние после оргии. Оргия – это  каждый взрывной момент в современном мире, это момент освобождения в какой бы то ни было сфере… Это была всеобъемлющая оргия материального, рационального, сексуального, критического и антикритического, - оргия всего, что связано с ростом и болезнями роста. Мы прошли всеми путями производства и скрытого сверхпроизводства предметов, символов, посланий, идеологий, наслаждений. Сегодня игра закончена – все освобождено. И все мы задаем себе главный вопрос: что делать теперь после оргии?»

По мысли Бодрийара, человечество спешит в пустоту, людей неотступно «преследует и мучает предвосхищение всех результатов, априорное знание всех знаков, форм и желаний».

Общество достигло такого состояния, когда ничто (даже Бог) не исчезает более, достигнув своего конца или смерти; нет больше фатальной формы исчезновения, есть лишь частичный распад как форма рассеяния.

По Бодрийару, после начальной, рыночной  и структурной стадий эволюции ценностей возникает стадия их «дробления» - стадия диффузии ценностей, когда уже не существует соответствия чего бы то не было чему бы то ни было.

Таким образом, по Бодрийару, «идея прогресса исчезла, но прогресс продолжается».

o «Идея богатства», которая предполагает производство, исчезла, но производство как таковое осуществляется наилучшим образом.

o Доминирует размножение путем «ракового деления», которое более не повинуется генетическому коду ценности: постепенно исчезают любовные приключения – приключения существ, наделенных половыми признаками; они отступают перед предшествующей стадией существ бессмертных и бесполых. Современные технологически оснащенные существа – машины, клоны, протезы – тяготеют именно к этому типу воспроизводства. Сегодня мечта клонического общества: максимум воспроизводства и как можно меньше секса.

o Прежде тело было метафорой души, потом метафорой пола. Сегодня метафора исчезает во всех сферах. Таков один из аспектов общей транссексуальности. Экономика, ставшая трансэкономикой, эстетика, ставшая трансэстетикой, сексуальность, ставшая транссексуальностью, - все  это сливается в универсальном процессе.

Согласно Бодрийару, «традиционная» сексуальность связана с наслаждением (это – лейтмотив освобождения), транссексуальность же – с искусственностью, будь то уловки, направленные на изменение пола, или присущая трансвеститу игра знаков, относящихся к одежде, морфологии, жестам. Образ жизни трансвестита, согласно Бодрийару, стал основой наших действий, даже тех, что направлены на поиск подлинности и различий.

o Кибернетическая революция подводит человека, оказавшегося перед лицом равновесия между мозгом и компьютером, к решающему вопросу: человек я или машина?

o Происходящая в наши дни генетическая революция подводит человека к вопросу: человек я или виртуальный клон?

o Сексуальная революция, освобождая все виртуальные аспекты желания, ведет к основному вопросу:  мужчина я или женщина? (Психоанализ положил начало этой неуверенности).

o Что же касается политической и социальной революции, послужившей прототипом для всех других, она, предоставив человеку право на свободу и собственную волю, с беспощадной логикой заставила его спросить себя, в чем же состоит его собственная воля.

Таков парадоксальный итог любой революции: вместе с ней приходит тревога, неопределенность, путаница. По окончании оргии освобождение поставило весь мир перед проблемой своей родовой и половой идентичности, оставляя все меньше и меньше возможных ответов, если учесть циркуляцию знаков и множественность желаний. Именно таким образом мы стали транссексуалами.

Бодрийар отмечает, что в любом смешении людей с их собственным кодом всегда есть угроза кровосмесительной вирулентности, дьявольского изменения, появляющегося с целью испортить этот столь красивый механизм. Это выход на поверхность принципа Зла в иной форме.

Формулируя проблему «куда же проникло Зло», Бодрийар фиксирует: зло проникло повсюду – анаморфоз всех современных форм Зла бесконечен.

В обществе, которое встав на путь профилактики и умерщвления своих естественных отношений методами эстетической хирургии, хирургического облагораживания отрицательного, не желает иметь дела ни с чем, кроме четкого управления и дискуссий о Добре, - в таком обществе Зло трансформируется в различные вирусные и террористические формы, преследующие нас.

Весь современный мир ислама стремится создать пустоту вокруг западной системы, пробивая время от времени единым действием или словом в этой системе бреши, через которые все наши ценности проваливаются в пустоту. Ислам довольствуется тем, что лишает Запад стабильности посредством вирусной атаки во имя принципа Зла, которому нам нечего противопоставить, а также путем постоянной угрозы внезапной разгерметизации и исчезновения воздуха ценностей, которыми мы дышим.

Мы, - пишет Бодрийар, - «больше не умеем произносить проклятия. Мы умеем произносить только речи о правах человека – об этой благоговейной, слабой, бесполезной, лицемерной ценности, которая зиждется на просвещенной вере в естественную силу Добра, на идеализации человеческих отношений (тогда как для Зла не существует иной трактовки, нежели само Зло)… Если в отношении той или иной вещи возникает необходимость установления права, то это означает, что сама эта вещь приближается к своей гибели…

Права человека теряют свой смысл с того момента, когда человек перестает быть существом безумным, лишенным собственной сути, чуждым самому себе, каковым он был в обществе эксплуатации и нищеты. Человек стал, в своем постмодернистском воплощении, самоутверждающимся и самосовершенствующимся… Индивидуум податливый, подвижный, многогранный перестает быть объектом права; он – тактик и хозяин своего собственного существования, он более не ссылается на какую-либо правовую инстанцию, но исходит из качества своих действий и достигнутых результатов.

Однако именно сегодня права человека становятся актуальной идеологией во всем мире. Это единственная идеология, имеющаяся  в запасе на сегодняшний день. Это и говорит о нулевой степени в идеологии, об обесценивании всей истории. Права человека и экология – вот два сосца консенсуса. Современная  всемирная хартия – это хартия Новой Политической Экологии».

Критически оценивая метаморфозы в умонастроениях общественности Запада по поводу крушения коммунизма в качестве влиятельной и агрессивной геополитической системы, Бодрийар отмечал: «Несомненно, эта оттепель, имевшая место в восточных странах, это высвобождение свободы из-под глыб льда являет собой необычную ситуацию, но чем становится свобода после того, как она выведена из замороженного состояния? Рискованная операция с весьма двусмысленным результатом…

СССР и страны Восточного блока представляли собой, одновременно с морозильной камерой, испытательный стенд и экспериментальную установку для свободы, ибо именно там она была секвестирована и подвергнута высокому давлению. Запад же есть хранилище или, скорее свалка свободы и Прав Человека… На Западе Свобода, идея свободы умерла самой настоящей смертью, и ее исчезновение четко прослеживается во всех недавних воспоминаниях. На Востоке она была убита, но преступление никогда не бывает безукоризненным.

С экспериментальной точки зрения будет интересно увидеть, что делается со свободой, когда она снова появляется на поверхности, когда ее воскрешают, предварительно уничтожив все ее признаки… А что, если мы заметим, что единственное, в чем она проявляет поспешность – это в рвении к автомобилям, электробытовым приборам и даже к психотропным средствам и порнографическим фильмам..?»

По мнению Бодрийара, если страны Востока приведут в движение весь огромный запас свободы, который они удерживали, то тем самым лишится стабильности хрупкий метаболизм ценностей Запада, который желает свободы не как действия, но как виртуального согласованного взаимодействия, не как драмы, но как глобальной психологической драмы либерализма.

Внезапная инъекция свободы, как реальный обмен, как грубая и активная трансцендентность, как Идея, была бы целиком катастрофичной для нашей существующей в определенном режиме формы распределения ценностей. Однако это как раз то, чего мы от них требуем: свобода или видимость свободы в обмен на материальные символы свободы.

Получается поистине дьявольский договор, при котором одни рискую потерять свою душу, другие – свой комфорт.

Но, может быть, - заключает Бодрийар, - «так даже лучше для обеих сторон».

Бодрийар формулирует «теорему о проклятой стороне вещей», согласно которой «есть одно ужасающее последствие непрерывного созидания позитивного. Если негативное порождает кризис и критику, то позитивное, возвеличенное до уровня гиперболы, порождает катастрофу в силу невозможности выделить кризис и критику даже в гомеопатических дозах. Любая структура, которая преследует, изгоняет, заклинает свои негативные элементы, подвергается риску катастрофы…

Все, что извергает из себя проклятую сторону своей сути, подписывает себе смертный приговор».

Как полагает Бодрийар, всякое освобождение затрагивает в одинаковой степени и Добро и Зло. Оно приносит свободу нравов и умов, но оно же дает волю преступлениям и катастрофам.

«Освобождение права и наслаждения неотвратимо ведет к освобождению преступления; это очень хорошо понимал маркиз де Сад, чего ему так никогда и не простили», - завершает Бодрийар.

***

«СИСТЕМА ВЕЩЕЙ» («Le system des objets»,1968) –

одна из первых работ Бодрийара, представляющая собой развернутую критику «общества потребления».

(«Новейший социологический словарь»).

В то же время Бодрийара интересуют не столько сами вещи, «определяемые в зависимости от их функции или же разделенные на те или иные классы для удобства анализа, но процессы человеческих взаимоотношений, систематика возникающих отсюда человеческих поступков и связей».

По сравнению с традиционной обстановкой, где «действует тенденция занять, загромоздить все пространство, сделав его замкнутым», а согласованность и монофункциональность вещей символизирует семейные и социальные структуры патриархата обстановка современная состоит исключительно из вещей, приведенных к нулевой степени  и освобожденных в своей функции. «Буржуазная столовая обладала структурностью, но то была замкнутая структура.

Функциональная обстановка более открыта, более свободна, зато лишена структурности, раздроблена на различные свои функции».

«Таинственно уникальное» отношение к вещи, служившей знаком личности ее обладателя, сменяется конструктивным отношением организатора порядка и сводится лишь к размещению и комбинаторной игре вещей. Современная расстановка – это «кровать без ножек, занавесей и балдахина», разборная мебель. «Окон больше нет, а свет, вместо того, чтобы проникать извне, стал как бы универсальным атрибутом каждой вещи».

Повсеместно исчезновение зеркал, которое долгое время «не просто отражало черты индивида, но в своем развитии сопровождало развитие индивидуального сознания как такового».

«Человек расстановки» мыслит мир не как дар, который нужно раскрыть и увековечить, но как нечто приобретенное, как изделие, которое можно и должно калькулировать, трансформировать и контролировать.

«Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть ничего лишнего, так что человеку остается лишь исчезнуть с рекламной картинки. Его роль играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традиционная обстановка нормально включала в себя и фигуру хозяина,.. то в «функциональном» пространстве для этой подписи владельца уже нет места».

Яркая краска трансформируется в пастельные тона и выступает «более или менее сложным условием задачи в ряде других, одним из составных элементов общего решения». По мнению Бодрийара, «именно в этом состоит ее функциональность, то есть абстрагированность и исчисляемость». Поэтому даже традиционные, природные краски и материалы выступают лишь в качестве маркера идеи Природы, или «природности».

«Домашнюю среду преобразует не «настоящая» природа, а отпускной быт – это симулякр [знак-код] природы, изнанка быта будничного, живущая не природой, а Идеей Природы.

«В чем, собственно, «неподлинность» бетона по сравнению с камнем?» В этом смысле разнородные сами по себе краски и материалы в силу своей абстрактности  оказываются однородными в качестве знаков культуры и могут образовывать интегрированную систему. «Абстрактность делает их подвластными любым сочетаниям».

С другой стороны, сущность системы наиболее полно выражается в широком применении стекла. В стекле – нулевой степени материала – сосредоточена, по мнению Бодрийара, мифологическая «двойственность среды». Стекло означает близость и дистанцию, «прозрачность без проницаемости», благодаря чему оно становится идеальной упаковкой.

Посредством прозрачных стен «весь мир вводится  в рамки домашнего мирка как зрелище».

Но также и человеческое отношение, возникающее в структурах расстановки и среды, становится мифологизированным, определяется мерцающим чередованием интимности-дистантности и оказывается подвижно-функциональным, «то есть в любой момент возможным, но субъективно нефиксированным, разные типы отношений должны обладать свободой взаимного обмена» (позднее такое отношение было осмыслено Бодрийаром как «cool», или прохладное).

Статус современной вещи определяется оппозицией модели и серии.  Если в традиционных обществах модель не порождала серию, а свой статус вещь получала от общественного строя (т.е. трансцендентность модели совпадала со «стильностью»), то в современности серийная вещь не является ирреальной по отношению к идеальной модели, а модель больше не замыкается в рамках привилегированного меньшинства… Динамика модели и серии функционирует на некоем вторичном уровне, а именно уровне маргинальных различий, составляющих систему культуры.

Различия и нюансы между вещами столь многочисленны и одновременно незначительны, что покупатель, делая выбор, «личностно вовлекается в нечто трансцендентное вещи», персонализируя ее. Функция персонализации, по Бодрийару, «фактор не просто добавочный, но и паразитарный». Маргинальные различия, образуя моду, «служат двигателем серии и питают собой механизм интеграции». Но механизм этот абстрактен, в конечном итоге, модель трансформируется в идею модели.

Наряду с совершенствованием «идеальной модели» «модель реальная» и следующая из нее серия приходят в упадок.

Вещь для постоянного обновления системы моды и системы потребления изготавливается искусственно непрочной и недолговечной. Серия не должна ускользать от смерти.

«Главные» вещи предстают еще и под знаком кредита – «премии от всего строя производства», составляющей «права и обязанности гражданина потребителя». Если  «серия дает нам возможность опережающего пользования моделью», то кредит – «опережающего пользования вещами во времени».

В результате этого «магического» процесса человек оказывается отсрочен от своих вещей: ранее он был вынужден экономить, чтобы потом, купив вещь, рассчитаться со своим прошлым и с надеждой смотреть в будущее; сегодня наблюдается феномен «предшествующего будущего», когда потребление опережает производство.

Реклама действует согласно «логике Деда Мороза», т.е. логике вовлеченности в легенду – «мы в нее не верим, и однако она нам дорога». Тем самым реклама способствует инфантильной регрессии к социальному консенсусу и «непроизвольному усвоению смыслов социальной среды», тем более, что она всегда предоставляется в дар и «старается восстановить инфантильную неразличимость между предметом и его желанием, отбросить потребителя к той стадии, на которой  ребенок еще не отличает мать от ее даров».

В то же время реклама подавляет, изображая мир, приспособленный к потребностям индивида; поэтому функцией, по сути пустого, рекламного образа является «показывать и не даваться».

К тому же реклама как «самый демократический товар» упрощена до предела, она не образует языка, но лишь универсальный языковой код: образ отсылает только к образу, вовлекая в оборот и реальную жизнь.

***

По мысли Бодрийара, произошла «истинная революция» - революция симуляции знака-кода (симулякра). Симулякр формирует среду прозрачности, где ничего не может быть утаено или сокрыто. Все наоборот становится сверхвидным, приобретает избыток реальности. Бодрийар называет это гиперреальностью. Она порождена «техническим безумием совершенного и сверхточного воспроизведения» (образов, звуков и пр.). Бесконечная репродукция, микродетализация объектов, превращение их в модельные серии.

Вещи слишком правдивы, слишком близки, слишком детально различимы (детали пола порнографии, атомы звука в квадрофонии и пр.)

o Прозрачность упраздняет дистанцию, в «жадной прожорливости взгляда» мы сливаемся с объектом в непристойной близости.

Поэтому в гиперреальности безраздельно царствует новая непристойность: «Это какой-то раж… стремление все вывести на чистую воду и подвести под юрисдикцию знаков… Мы погрязли в этой либерализации, которая есть не что иное, как постоянное разрастание непристойности. Все, что сокрыто, что еще наслаждается запретом, будет откопано, извлечено на свет, предано огласке и очевидности».

Именно в непристойности Бодрийар видит суть социальной машины производства и потребления.

Ни диалектический или любой иной синтез, ни эквивалентность или тождество, но радикальная амбивалентность оппозиций создает мир симулякров и катастроф. Все стремится вырваться за пределы, стать экстремальным; все захвачено симулякром и превращено в бесконечную собственную гипертрофию: мода – более прекрасна, чем само прекрасное; порнография более сексуальна, чем сам секс; терроризм – это большее насилие, чем само насилие; катастрофа более событийна, чем само событие.

o Это более не трагедия отчуждения, а экстаз коммуникации.

Войдя в это экстатическое, пережив экстремальное свершение, все в мире гиперреальности, согласно Бодрийару, перестает быть собой. Вселенная становится холодной и объектной. Нет более никакой диалектики, есть движение к пределу и за предел – к смерти.

Главный актор этой культуры катастроф – средства массовой  информации и современных телекоммуникаций, экран как поверхность знака, компьютер и передовые технологии, молчаливое большинство масс. Параноидального  субъекта индустриальной эпохи «стирает» новый субъект-шизофреник, «больной» шизофренией имманентной распущенности, что вовсе не означает для него потерю реальности в клиническом понимании шизофренических расстройств -

o наоборот, речь идет о полном гипер-контакте с объектами. Шизофреник «становится чистым экраном, чистой абсорбирующей и ресорбирующей поверхностью…».

o Шизофрения не оставляет выбора: в нашем распоряжении только «фатальная стратегия» перехода на сторону объекта, признания его гениальности и его экстатического цинизма, вхождения в игру по его правилам. Объект должен нас совратить, а мы должны отдаться объекту.

o Очарование «совращения» и бессмысленности аннулирует метафизический «принцип Добра». Фатальная стратегия следует «принципу Зла», который находится вне логики стоимости и исключает позицию и категорию  субъекта – причинность, время, пространство, целеполагание и т.д.

Следовать фатальной стратегии в «прозрачности Зла» и требует постмодерный мир, который Бодрийар характеризует, как состояние «после оргии».

***

С экспериментальной точки зрения будет интересно увидеть, что делается со свободой, когда она снова появляется на поверхности, когда ее воскрешают, предварительно уничтожив все ее признаки… А что, если мы заметим, что единственное, в чем она проявляет поспешность – это в рвении к автомобилям, электробытовым приборам и даже к психотропным средствам и порнографическим фильмам..?» (Бодрийар).

***

ГУМАНИСТИЧЕСКИЙ ПРОТЕСТ  («Иметь или быть», Э.Фромм).

Обесчеловечивание личности и распространение  религии индустриализма (или кибернетизма) вызвало к жизни движение протеста со стороны нового гуманизма, который восходит корнями к христианству и философскому гуманизму – от позднего Средневековья до эпохи Просвещения. Этот протест нашел выражение как в теистски-христианских, так и в пантеистских и философских концепциях. Он имел два источника: с одной стороны, его провозгласили политически консервативные романтики, а с другой – марксисты, социалисты и даже некоторые анархисты.

Левые и правые объединились в своей критике индустриального общества и того ущерба, который оно наносит человеку. Такие католические мыслители, как Франц де Баадер, и консервативные  политические деятели, как Бенджамен Дизраэли, нередко формулировали суть проблемы почти теми же словами, что и Маркс.

Расхождения касались способов борьбы с отчуждением, которое превращает человека в вещь. Романтики (правые) полагали, что единственный выход из положения в том, чтобы остановить безудержный «прогресс» индустриализма и вернуться к старым социально-экономическим формам (с некоторыми модификациями).

Протест левых  можно назвать движением радикального гуманизма, хотя иногда он выражен в теистских, а иногда в атеистических понятиях. Социалисты заявляли, что нельзя повернуть историю вспять, и потому спасение может состоять лишь в том, чтобы идти вперед и построить такое общество, в котором человек будет освобожден от отчуждения, от порабощения машинами и от угрозы дегуманизации.

Социализм явился синтезом религиозной традиции средневековья и постренессансного духа научного мышления и решимостью к политическим действиям. Подобно буддизму, он стал «религиозным» движением масс, которое по форме оставаясь светским и атеистическим, преследовало важную цель: ОСВОБОЖДЕНИЕ ЛЮДЕЙ ОТ ЭГОИЗМА И АЛЧНОСТИ.

[отрывок из Кодекса Маймонида…]

Необходимо дать хотя бы краткий комментарий к моему пониманию марксизма ввиду того, что учение  Маркса было полностью искажено как советскими коммунистами, так и западными социал-реформаторами и превращено в вариант вульгарного материализма, цель которого – достижение «богатства для всех».

Как отмечали в свое время Герман Коген, Эрнст Блох и ряд других ученых, социализм представляет собой нереализованное выражение пророческого мессианства. Вероятно, лучше показать это на каком-нибудь примере, процитировав, скажем, отрывок из Кодекса Маймонида, где дается характеристика мессианской эпохи:

«Мудрецы и пророки страстно желали прихода Мессии не для того, чтобы народ Израилев восцарствовал над всем миром, и не для того, чтобы подчинить себе иноверцев и возвыситься над другими народами, и не для того, чтобы он мог есть, пить, проводить время в веселье. Они уповали, что Израиль  пребудет свободным, и что народ его сможет посвятить себя изучению Книги и заключенной в ней мудрости, и не будет ни одного нарушившего Закон, ни гонителя его, и каждый будет достоин жить в мире грядущем.

И не станет тогда ни голода, ни войны, ни зависти, ни борьбы между людьми. Плоды земные явятся людям в изобилии, и каждый получит все, в чем он нуждается. И одно только занятие останется людям в целом мире – познавать слово Божье.  И станет тогда народ Израилев поистине мудр, и откроется ему все ныне от людей сокрытое, и придет он к такому пониманию всего, сотворенного Всевышним, на какое только способен разум человеческий.

Как писано: «Ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море» (Ис 11:9)».

В этом отрывке цель исторического развития определяется как предоставление каждому человеку возможности всецело посвятить себя изучению мудрости и познанию бога, а не достижение власти или богатства. Мессианское время – это время всеобщего мира, материального изобилия и отсутствия зависти между людьми.

[царство свободы по Марксу…]

Эта картина очень близка к тому пониманию цели жизни, которое сформулировано Марксом в конце третьего тома «Капитала».

«Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону собственно материального производства. Как первобытный человек, чтобы удовлетворить свои потребности, чтобы сохранять  и воспроизводить свою жизнь, должен бороться с природой, так должен бороться и цивилизованный человек, должен во всех общественных формах и при всех возможных способах производства.

С развитием человека расширяется это царство естественной необходимости, потому что расширяются его потребности, но  и в то же время расширяются  и производительные силы, которые служат для его удовлетворения. Свобода а этой области заключается лишь в том, что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила, совершают его с минимальной затратой сил и при условиях, наиболее достойных и человеческой природы, и адекватных ей.

Но тем не менее это все же остается царством необходимости. По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости как на своем базисе.

Сокращение рабочего дня – основное условие» (Маркс К., Энгельс Ф., т.25. ч. II с. 386-387).

Как и Майонид, - в противоположность христианству и иудаизму – Маркс не выдвигает окончательного эсхатологического решения; противоречие между человеком и природой сохраняется, но царство необходимости будет максимально подконтрольно человеку, «и все же это будет царство необходимости».

А цель состоит в том, чтобы «развитие человеческих способностей, которое является самоцелью, привело человека  в истинное царство свободы».

Убеждение Маймонида в том, что «единственной целью человечества будет стремление познать Бога», соответствует Марксовой формуле о «развитии человеческих способностей как самоцели».

Маркс пишет: «Частная собственность сделала нас столь глупыми и односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, то есть когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т.д., - одним словом, когда мы его потребляем…

Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств – чувство обладания. Вот до какой абсолютной бедности должно было быть доведено человеческое существо, чтобы оно могло породить из себя свое внутреннее богатство. (О категории обладания см. статью Гесса в сборнике «Двадцать один лист».)».

(Эта и следующие цитаты Маркса взяты из «Экономико-философских рукописей». См. Маркс.К., Энгельс Ф., Соч .т.42. с.120).

Марксова концепция бытия и обладания представлена в следующем обобщении: «Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь <…>  Всю <…> ту долю жизни и человечности, которую отнимает у тебя политэконом, он возмещает тебе в виде денег и богатства» (там же. с. 131).

Чувство обладания, о котором говорит здесь Маркс, - точь-в-точь такое же, как у Экхарта «чувство я», страсть к вещам и связанный с ней эгоизм. Маркс останавливается именно на модусе обладания (потребительской модальности бытия), а не на обычной (неотчужденной) частной собственности как таковой. По Марксу, и богатство, и роскошь – такое же наказание, как и нищета. Истинная цель – творчество.

А что такое акт творчества?

Это активное, неотчужденное приложение наших способностей к имеющимся объектам. Маркс продолжает: «Каждое из его человеческих отношений к миру – зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, мышление, созерцание, ощущение, желание, деятельность, любовь, словом, все органы его индивидуальности… являются в своем предметном отношении,  или в своем отношении к предмету, присвоением последнего. И это есть присвоение человеческой реальности…» (там же, с. 120).

Это совсем другая форма присвоения; в экзистенциальном модусе, а не в потребительском. Маркс выразил эту форму неотчужденной деятельности в следующем отрывке: «Предположи теперь человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т.д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли, проявлением твоей действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, то есть если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье» (там же, с.150-151).

Но вскоре идеи Маркса были переиначены, может быть, потому, что он родился на сто лет раньше, чем требовалось. И он и Энгельс были убеждены, что капитализм уже исчерпал свои возможности, и поэтому революция – не за горами. Это был ошибка, которую после смерти Маркса признал и сам Энгельс. Они провозгласили свое учение в период высочайшего расцвета капитализма, не предусмотрев, что больше ста лет пройдет, пока капитализм обветшает и начнется его окончательный кризис.

Видно, была в том историческая необходимость, чтобы провозглашенная в эпоху расцвета капитализма антикапиталистическая идея совершенно деформировалась и пропиталась духом капитала, только тогда она могла достигнуть успеха. Так и случилось на самом деле.

Если бы Маркс высказал свои мысли сегодня, когда начался кризис капитализма, то он имел бы больше шансов быть услышанным в первозданном виде, если вообще такая параллель дозволена. А сегодня мы можем констатировать, что слова «социализм» и «коммунизм» здорово скомпрометированы. Во сяком случае, каждая социалистическая или коммунистическая партия, заявляющая о своей приверженности марксизму, должна отдавать себе отчет в том, что социализм несовместим с бюрократической, ориентированной на потребление социальной системой, что он несовместим с тем материализмом и рационализмом, которые характеризуют как советскую, так и капиталистическую систему.

[радикальные гуманисты…]

Только искажением социализма можно объяснить тот факт, что нередко подлинно радикальные гуманистические идеи исходят от групп или индивидов, никогда не считавших себя марксистами, или даже от противников марксизма, которые нередко были активными деятелями коммунистического движения, но потом вышли из компартий.

Здесь невозможно перечислить всех радикальных гуманистов со времен Маркса, и все же я хотел бы назвать следующих авторов: Туро, Эмерсон, Альберт Швейцер, Эрнст Блох, Иван Иллич; югославские философы из группы «Праксис», среди которых – М.Маркович, Г.Петрович, С.Стоянович, С.Ступек, П.Враницки; экономист Э.Ф.Шумахер; политический деятель Эрхард Эпплер; кроме этого заслуживают внимания многие религиозные или радикально-гуманистические союзы, образовавшиеся в Америке в XIX-XX веках (“Kibbuzim”, “Hutteriten”,  “Communautees du Travail” и сотни других).

Несмотря на все различия (иногда прямо противоположные суждения) концепций радикальных гуманистов, их принципиальные позиции совпадают по следующим пунктам:

  • производство должно служить человеку, а не экономической системе;
  • отношения между человеком и природой должны строиться не на эксплуатации, а на кооперации;
  • взаимный антагонизм повсюду должен быть заменен отношением солидарности;
  • высшей целью всех социальных преобразований должны быть человеческое благо и предотвращение человеческих страданий;
  • не максимальное потребление, а лишь разумное потребление служит здоровью и благополучию человека, и к этому надо стремиться;
  • каждый человек должен быть заинтересован в активной общественной деятельности и вовлечен в нее.

[модель нового общества…]

Если политика и экономика  должны быть подчинены задаче развития человека, то модель нового общества должна включать в себя требования к созданию неотчужденного индивида, ориентированного на бытие, а не на обладание. Это означает, что люди смогут не бояться унизительной нищеты, которая все еще продолжает оставаться проблемой для большей части человечества. Это означает, что люди  не будут обречены на подчинение суверенным законам капиталистической экономики, которые стимулируют постоянный рост производства путем патологического, искусственно раздуваемого потребления, тогда неизбежно должна возникнуть совершенно новая социальная система:

Будет положен конец нынешней  ситуации, КОГДА ЗДОРОВАЯ ЭКОНОМИКА ДОСТИГАЕТСЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ЦЕНОЙ БОЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ. Нашей задачей должно стать создание здоровой экономики для здоровых людей.

Первым важным шагом в этом направлении должно быть сокращение производства до уровня «здорового и разумного потребления».

Нормальное здоровое потребление наступит лишь при таком условии, что мы сумеем решительно вмешаться в действия акционеров и руководителей корпораций и ограничить их права на установление характера и норм производства исключительно с позиций максимальной прибыли.

Мы только тогда сможем освободиться от ориентации на обладание, когда нам удастся в полной мере осуществить полную демократию в принятии экономических и политических решений. Таково убеждение большинства радикальных гуманистов.

Реально осуществление такой «индустриальной демократии» означает, что каждый работник промышленного предприятия должен играть активную роль в жизни своей организации: что он получает подробную информацию обо всем, участвует в принятии решения по всем вопросам, начиная от организации своего рабочего места, оказания медицинской  и страховой помощи и кончая самым высоким уровнем обсуждения общих направлений развития предприятия и отрасли. Притом важно, чтобы во всех совещательных органах были представители трудящихся от фирм, а не от профсоюзов.

Те же принципы относятся и к осуществлению политической демократии.

Демократия может противостоять угрозе авторитарного общества, если она из пассивной «демократии созерцателей» превратится в активную «демократию деятелей», такую социальную систему, при которой общественные заботы волнуют каждого так же сильно, как и его собственные, или, другими словами, при которой каждый гражданин считает общее благо своим кровным делом.

Многие люди заметили, что их жизнь стала интереснее с тех пор, как они занялись общественной работой.

Таким образом, политическую демократию можно определить как такую социальную структуру, в которой интересно жить (именно так!).

Литература:

Искусство быть /Э.Фромм. - М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

О неповиновении и другие эссе / Э.Фромм. - М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

Иметь или быть?/ Э. Фромм; пер. с нем. Э.Телятниковой. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012.

О назначении человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

О рабстве и свободе человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

Факт или вымысел?: Антология:  эссе, дневники, письма, воспоминания, афоризмы английских писателей /пер.с англ.; М., Б.С.Г. –ПРЕСС, 2008.

Новейший социологический словарь / Сост.: А.А.Грицанов, В.Л.Абушенко. – Мн.: Книжный Дом, 2010.

 

 КНИГА ОТЗЫВОВ