ПЕТЕРБУРГ СОВЕТСКИЙ. 1920-1930-е годы

«Еще одним страхом питерского интеллигента…»

o Петербург советский. 1920-1930-е годы (по книгам Лебиной Н.Б., Измозик В.С.)
       § Памятники
       § Новая жизнь Марсова поля.
       § «Красные свадьбы…»
       § Осквернения православных святынь…
       § Интеллигенты (об уплотнении, «пайколовстве»,  «заборных книжках», феномене блата…)
       § Партийная элита.
       § Ночлежки.
       § Первые молодежные коммуны
       § «Петербургские трущобы, но советского образца» - «общаги».
       § О самоубийствах

o “Письмо к американским рабочим” В.И.Ленин, 1918 г. (выдержка).
o «Это сатанизм какой-то!»: Казань пребывает в культурном шоке от уличных чудовищ с головами Ленина и Сталина (статья из интернета от 24.07.20)
o Масштаб гения  (к 150-летию со дня рождения В.И. Ленина. Статья из интернета от 21.04.20.)
 

ПЕТЕРБУРГ СОВЕТСКИЙ. 1920-1930-е годы (по книгам Лебиной Н.Б., Измозик В.С.)

ПАМЯТНИКИ.

12 апреля 1918 г. для осуществления ленинских идей большевики приняли специальный законодательный акт – декрет «О снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской социалистической революции». При этом Совнарком выражал желание, чтобы «некоторые наиболее уродливые истуканы» были убраны уже к 1 мая 1918 года. В двадцатых числах апреля 1918 г. образовалась комиссия по составлению списка памятников, подлежащих снятию. В ее состав вошли известные деятели культуры: А.Н.Бенуа, Г.К.Лукомский, С.В.Чехонин, Н.И.Альтман и др.

За год с небольшим в Петрограде снесли конный памятник великому князю Николаю Николаевичу перед Михайловским манежем, пьедестал памятника Александру III в саду Русского музея, скульптуры Петра I на Адмиралтейской набережной и в Летнем саду, а также почему-то памятники М.И.Глинке и С.П.Боткину.

 

Александровская колонна.

В 1920-1930 годы при отделах коммунального хозяйства (откомхозах)  действовали разные структуры, и  в частности «подотделы очистки города… от бродячих  животных (котов и т.д.). При работе с архивом откомхозов приходилось «входить в диалог» с документацией кладбищ, бань, прачечных, общественных туалетов.  Многим это покажется смешным, несерьезным и даже неприличным, но именно здесь и удалось обнаружить папку документов с названием «Переписка  о переустройстве Александровской колонны. 11.11 1924 – 4.06.1925».

Переписка не только дополняет, но даже в определенном смысле меняет первоначальную версию чудесного спасения колонны росчерком пера Луначарского.

Председатель контрольно-инспекционного  подотдела  Н.А.Лившиц заявил на заседании 15 ноября: «Мы смотрим  на памятник не только как на произведение искусства, а как на воплощение известной идеи. Идея ангела с крестом нам чужда, и вопрос заключается в том, нельзя ли колонну завершить иначе, вдохнуть в нее другую идею, не нарушая красоты?»

Председатель комиссии по снятию ангела с крестом С.М.Быстров утверждал, что «широким массам рабочего класса не только чужда идея ангела с крестом, они не только не чувствуют красоты этого, а наоборот, их эстетические и гражданские чувства протестуют против такого увенчания колонны на площади Урицкого».

Сторонники переустройства Александровской колонны, «опираясь на словесное указание исполкома», перешли в открытое наступление.

22 ноября, комиссия уже обсуждала техническую сторону проекта. Музей города, на этот раз  в лице  В.Я.Курбатова – крупного историка искусства, основателя Российского института истории искусств, вновь тянул время. Но это не помогло, и 13 декабря 1924 г. Ленгубисполком принял решение: «Заменить статую фигурой Владимира Ильича Ленина;  снятие статуи не производить до отливки фигуры Владимира Ильича. Решение подписал секретарь губисполкома Н.П.Комаров.

К обсуждению судьбы памятника присоединились и массы. В адрес комиссии по переустройству Александровской колонны стали приходить «проекты» будущего сооружения.

Один из них, наиболее впечатляющий, достоин полного воспроизведения:

В комиссию по устройству памятника Ленину

                                                                                                              на Александровской колонне.

Препровождаю за сим свое

мнение относительно установки памятника на колонне.

Прошу извинить за несоответствие.

М.Худяков.

Надо так сделать памятник, чтобы он был со взглядом тихим, спокойным, в натуре с поднятыми руками к востоку, так как революционный путь нам уготован от запада на восток. Правой ногой он давит старый мир в виде ветхой крестьянской избы, левой ногой он упирает в учение Маркса в книгу и чтоб надпись капитал на книге  была видна. Пьедестал должен быть  из полуразрушенных со свернувшимися крестами и куполами церквей, под ногами должна быть старая литература религиозного дурмана, а также библия с надписью, весь хлам старого мира, буржуазные цилиндры.

Вот мое предложение, вот мой проект памятника. Я сын сторожа при царском строе. Завидую, что я не художник.

Потеряв надежду выиграть открытую дискуссию, защитники «Александровского столпа» через голову ленинградских властей обратились к А.В.Луначарскому. Тот отреагировал очень быстро и послал два письма: одно лично Зиновьеву, другое в адрес Ленгубисполкома. В обоих посланиях, полученных адресатами где-то не позднее 9 января 1925 г., немного разными словами, но убедительно доказывалась нелепость идеи водружения Ленина на колонну.

Российская Социалистическая федеративная Советская Республика

Народный Комиссар по Просвещению

22  XII дня 1924 г. № 1814/с

Москва, Сретенский бульвар 6 кв. 4. Телефон 4—61.

Тов. Зиновьеву.

 

Дорогой Григорий Овсеевич.

Ко мне обратились архитекторы, художники и ценители старины Ленинградской, обеспокоенные намерением исказить Александровскую колонну. Александровская колонна один из самых замечательных по художественности своей памятников в нашем Союзе. Соответственно своему происхождению она увенчана ангелом, между прочим, весьма красивого рельефа. Этого ангела хотят снять и поставить вместо него статую Ленина. Идея ужасающе нелепа.

Во-первых, ставить Ленина на вершину Александровского столпа, это значит, на мой взгляд, бить в лицо всей моральной идеологии Ленина. Даже Александр  1-й со всем своим царским чванством поставил туда эмблему, своего ангела, заявив, что не хочет превозноситься над человеческим родом. Неужели мы теперь захотим превознести таким образом над человеческим родом Владимира Ильича, которому до такой степени было чуждо и противно внешнее возвеличивание.

Идейно такой памятник не будет иметь никакой цены. Что  же в самом деле, колонна воздвигнута еще царем по своему вкусу, барельефы которые идут винтом вокруг колонны, все имеют патриотически церковный характер, и вдруг наверху, совсем не видный даже прохожим, будет стоять Владимир Ильич. Между тем, конечно, ни один современный художник не возьмется придать статуе рельеф, который был бы архитектурно так закончен, как этот ампирный ангел, которым сейчас увенчана Александровская колонна.

Вместе с тем, смета на это предназначается в 100 000 рублей, а на 100-150 тысяч рублей можно поставить очень хороший, новый памятник, в котором можно выразить нашу идею, который будет сооружен нашими руками.

Я очень просил бы Вас, Григорий Овсеевич, положить вето на это дело.

Если хотите, я могу официально запросить Ленинградский Исполком и провести по этому поводу мнение ГУСа в Художественной секции против этого намерения. Но я думаю, что будет гораздо лучше, если Вы сами огромным авторитетом, может быть, опираясь на мое это письмо, воспротивитесь такому акту, который, несомненно, вызовет очень злобное гоготание и что хуже всего в данном отношении небезосновательное. Я со своей стороны воспринимаю это намерение, как дань обезображения прекрасного памятника, а с другой стороны, как искажения памятника Ленина.

                                                                                                                              Нарком по Просвещению А.Луначарский.

zinovyev1.jpg

Г.Е.Зиновьев и его команда на Дворцовой площади. 1925.

Честолюбивые планы «вознесения» В.И.Ленина – позади.

 

Памятник Софье Перовской.

Perovskaya3.jpg

  Это Софья Перовская! Памятник знаменитой народоволке. 1918.

Трудно представить себе, что до 1917 г. городские власти дали бы разрешение на установление в центре Петербурга на Знаменской площади (ныне площадь Восстания) творений скульптора кубофутуриста О.Гризелли, даже если бы он попытался создать скульптурный портрет кого-нибудь из здравствовавших или уже почивших представителей дома Романовых. Неприемлемой в этом случае была сама авторская манера.

Большевикам Гризелли предложил создать памятник террористке-народоволке С.Л.Перовской. Но вместо одержимой идеями юной особы изумленная публика, собравшаяся осенью 1918 г. на открытие монумента, увидела, по словам современников, «могучую львицу с громадной прической, с могучими формами лица и шеи». Зрелище ужасало.

Даже Луначарский позднее вынужден был признать, что при открытии монумента «некоторые прямо шарахнулись в сторону».

К счастью, памятник простоял недолго – в апреле 1919 г. по решению Петросовета его демонтировали.


НОВАЯ ЖИЗНЬ МАРСОВА ПОЛЯ.

Новая жизнь Марсова поля началась в марте 1917 г. У всякой победившей  революции есть три великих дня: день ее Начала, день Победы над старым ненавистным режимом и день Скорби – прощания с павшими за прекрасные идеалы будущего.

Как известно, днем начала Второй российской революции 1917 -1921 гг. было 23 февраля. Днем победы стало 27 февраля. Новой власти предстояло определить день скорбного праздника и место его проведения. Новообразованный Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов на общем собрании 5 марта принял следующую резолюцию: «Назначить днем праздника великого освобождения 10 марта. Похороны должны быть всенародные, общегражданские (без церковного обряда, каковой будет совершен родственниками убитых по их усмотрению). Увековечить память жертв революции созданием памятника на Дворцовой площади. Праздник освобождения народа и похороны… должен быть совершен  всем населением при участии всех частей Петроградского гарнизона в полном составе при знаменах и музыке. Установить празднование этого дня в календарном  порядке».

Главным аргументом в пользу Дворцовой площади стал довод, что «там не раз проливалась кровь народа за свое освобождение».

Одиннадцать деятелей искусства, в том числе архитекторы А.Н.Бенуа и И.А.Фомин, художники И.Я.Билибин, Е.Е.Лансере, М.В.Добужинский, К.С.Петров-Водкин, Н.К.Рерих, писатель М.Горький, издатель А.Н.Тихонов, обратились с письмом в Петросовет, в котором убеждали его руководителей не устраивать кладбища на Дворцовой площади и предлагали в качестве места захоронения Казанскую площадь или Марсово поле.

10 марта общее собрание Совета вернулось к этому вопросу.

Председательствовавший на заседании член Исполкома Петросовета Н.Д.Соколов сообщил о мнении деятелей культуры и о том, что устроить братскую могилу предлагается на Марсовом поле, ибо будущий памятник должен находиться «перед окнами Учредительного собрания». Выступивший за ним от похоронной комиссии архитектор И.А.Фомин подробно обосновал необходимость захоронения жертв революции на Марсовом поле и даже продемонстрировал рисунки будущих величественных сооружений: здания парламента и братской могилы с памятником. Он также отметил, что похороны могут состояться не ранее 16 марта. Собрание согласилось с этими изменениями.

В последующие дни Исполком Петросовета еще несколько раз возвращался к аспектам этой темы. Надо было собрать сведения о погибших в дни февральских событий. 15 марта Исполком Совета постановил отложить погребение до 23 марта, предложив похоронной комиссии окончательно разработать детальный план церемонии. К тому же надо было подготовить территорию Марсова поля. В годы Первой мировой войны здесь складировали дрова для нужд города.

17 марта из разных частей города к Марсову полю потянулись дроги с гробами, огромное число людей явилось посмотреть на отложенную церемонию. Ошибочно привезенных покойников пришлось везти обратно.

Группа рабочих Крестовской судостроительной верфи заявила, что якобы «в поленницах дров на Марсовом поле… имеются пулеметы для обстрела народа во время общественных похорон».  По указанию начальника штаба Петроградского военного округа к поленницам дров были вызваны представители рабочих и общественного градоначальства для совместного осмотра. Пулеметов не обнаружили, но «постановили просить общественного градоначальника установить наблюдение за поленницами».

Общественность также весьма волновал вопрос, чьи тела будут торжественно захоронены в великий день прощания. Был составлен примерный  официальный именной список погибших – 266 человек. Среди них было 87 солдат, 57 работниц и рабочих, 19 полицейских, 14 офицеров, трое юнкеров и 42 неизвестных.

Конечно, многих из них родственники похоронили, не дожидаясь официальной церемонии.

В печать было сообщено, что поскольку «в покойницких больниц имеется много до сих пор неопознанных трупов… производится энергичное расследование и устанавливаются точно категории жертв революции, причем тщательно отделяются истинные борцы за свободу от приверженцев старого режима».

Одновременно поступали заявления от отдельных граждан с просьбой похоронить их павших за свободу родственников в братской могиле. С таким заявлением обратился брат Г.Д.Миронова, 28 лет, кровельщика завода «Динамо», убитого 26 февраля при столкновении с полицией на углу Лиговского проспекта и Лиговского переулка.

В конечном итоге, к погребению на Марсовом поле было подготовлено 184 тела. Это, в частности, подпрапорщик Измайловского полка Я.Житков, Н.Тимошенко – матрос 2-го Балтийского флотского экипажа, П.Я.Осипенко – матрос крейсера «Аврора», М.Алферов – рядовой 12-й самокатной роты, К.С.Швец – младший унтер-офицер 3-й самокатной роты, В.Данилов – рабочий Путиловского завода, Ф.И.Козлов – рабочий Балтийского завода, Н.Н.Мартынов – рабочий завода «Айваз», М.Осипова – прислуга.

Всего же здесь было 86 солдат, 9 матросов, три офицера, 32 рабочих, двое торговых служащих, один извозчик, 6 женщин, 22 человека с неизвестным социальным статусом (в списках есть их имена и фамилии) и 23 человека, о которых не было неизвестно ничего.

Накануне 23 марта был опубликован церемониал похорон.

В этот день трамвайное движение прекращалось с 9 до 17 часов. Процессии начинались от шести пунктов: в Василеостровском районе – от больницы Марии Магдалины на 2-й линии, в Петроградском – от Петропавловской больницы на Архиерейской улице (ныне улица Льва Толстого), на Выборгской стороне – от часовни клиники Военно-медицинской академии, в Нарвском районе – от Нарвской площади, в Невском – от Николаевского госпиталя (Суворовский пр., 63) и в Московском – от Обуховской больницы.

Всем желающим принять участие в процессии предлагалось «организоваться в стройные колонны». На фабриках и заводах для этого избирались распорядители, имевшие отличительный знак – красную ленту через плечо. Частную публику организовывали студенты вузов. На самом Марсовом поле разрешалось постоянно присутствовать лишь имевшим особые билеты. Петросовет мог находиться в полном составе.

Временное правительство получило 12 пропусков (по числу министров); городское самоуправление – 10; военная комиссия Петросовета – 5; Государственная дума – 10; Всероссийский союз городов – 5; Всероссийский союз земств – 5; посольства, консульства, иногородние депутации – не более пяти человек в каждой делегации; представители фронта -  по два человека от каждой части.

Было предусмотрено, что будет даваться салют с Петропавловской крепости – по одному выстрелу при опускании каждого гроба.

Было решено сделать похороны гражданскими, и духовенство не могло участвовать в церемонии. Писатель Ф.К.Сологуб писал по этому поводу: «Конечно, похороны должны быть гражданскими, вне вероисповедания, так как хоронить придется людей разных исповеданий, людей верующих и… совершенно равнодушных к вопросам религии. И в этом единении – святость, в нем высшая праведность человеческой души… Мы, косневшие в оковах смрадного быта, их смертью искуплены… для светлого будущего».

Торжественные похороны состоялись в четверг, 23 марта. Церемония началась в половине десятого утра и закончилась в десятом часу вечера. Первой подошла колонна Василеостровского района. Во главе шел оркестр Финляндского и Кексгольмского полков. Первыми были опущены в братскую могилу тела Афанасия Иванова и Федора Козлова. Из Петропавловской крепости грянул первый салют.

На поле присутствовали члены Временного правительства, Петроградского совета рабочих  и солдатских депутатов, представители политических партий и общественных организаций. Отсутствовал по болезни лишь министр юстиции, будущий премьер А.Ф.Керенский, в 11 часов приехал Л.Г.Корнилов. С одной из депутаций пешком пришел на поле председатель IV Государственной думы М.В.Родзянко  с членами Временного комитета Думы. Тут же были возвратившиеся из ссылки меньшевик И.Г.Церетели, депутаты-большевики IV Государственной думы А.Е.Бадаев, Н.Р.Шагов, а также ветераны революционного движения В.И.Засулич и Г.А.Лопатин.

Репортеры обратили внимание на военного министра А.И.Гучкова, лидера партии «Союз 17 октября», который коленопреклоненно молился «у могилы павших за свободу».

Казалось, наступило всеобщее примирение и единение.

Именно как праздник революции воспринимали этот день газеты совершенно разных идеологических и политических направлений – меньшевистский «День», правое «Новое время», большевистская «Правда», кадетская «Речь» и др.

Все они писали о необходимости «строить новую, демократическую, свободную Россию»;

о том, что над «могилой борцов» «Народ воздвигнет величественное здание парламента свободной России».

 

Но любой праздник сменяется буднями. Тем более это относится к революции, осуществившей лишь свержение старой власти и нуждавшейся в выборе пути развития. Уже весьма скоро, особенно после возвращения 3 апреля В.И.Ленина из Швейцарии, выяснились глубинные разногласия между блоком кадетов, меньшевиков и эсеров, нацеленных на реформы, и большевиками, анархистами, выступавшими за решительный слом государственного и социально-экономического порядка.

Это в полной мере проявилось 18 апреля (1мая), когда в России впервые легально отмечали День международной пролетарской солидарности. Одним из главных праздничных мест Петрограда стало Марсово поле. Во главе колонны Выборгского района пришли руководители большевиков, в том числе Ленин. Трибунами служили грузовые автомобили и телеги ломовых извозчиков. С грузовика под  №20 выступали лидеры большевиков.

Меньшевик-оборонец П.А.Гарвин впоследствии вспоминал, что на Марсовом поле «в летучих митингах тон задавали… большевики, да еще всякие случайные ораторы с отсебятиной… Ленин говорил о том, что войну надо непременно кончать… что каждый народ должен разделаться со своими собственными империалистами и тогда они легко заключат братский мир… Ленин имел “успех”».

С октября 1918 г. Марсово поле именовалось площадью Жертв Революции. Прежнее название было ему возвращено 13 января 1944 г.

 

«КРАСНЫЕ СВАДЬБЫ…»

Для скорейшего внедрения системы марксистского миросозерцания  большевики использовали  привычные формы религиозного мировоззрения, наполняя их новым содержанием. Вместо церковных свадеб  в повседневную жизнь внедрялись «красные свадьбы». Роль «попов» на них исполняли секретари комсомольских и партийных организаций: они напутствовали молодых. Подарки носили сугубо революционный характер – брошюра Ленина «Речь на III съезде комсомола», «Азбука революции» Н.И.Бухарина и Е.А.Преображенского, книга Л.Д.Троцкого «Вопросы быта».

Придумали большевистские идеологи и советский аналог церковных крестин. Постный обряд записи  факта рождения младенца в ЗАГСе в 1922 г-1924 гг. местные партийные, профсоюзные и комсомольские организации стремились обставлять неким праздничным действом, получившим название «звездины». Его обычно проводили в заводских клубах.  Нередко на «звездины» приезжали и видные государственные деятели. «Есть фотодокумент, запечатлевший Луначарского в роли «красного крестного отца». Под звуки «Интернационала» родителям дарили марксистскую литературу, а также предлагали назвать новых граждан новыми революционными именами.

Обряд «звездин» воспроизведен в фильме В.В.Бортко «Собачье сердце» (1988). Новорожденных предлагали наречь Бебелиной (от имени социал-демократа А.Бебеля) и Пестелиной (от декабриста П.И.Пестеля). Нередко его еще и записывали «кандидатом в комсомол сроком на 14 лет».

krestiny.jpg

Так выглядел обряд красных крестин.

Портреты К.Маркса и В.И.Ленина – на месте иконостаса.

Заимствовали большевики  в своей агитационно-пропагандистской работе и церковную лексику. Антирелигиозный песенник, вышедший в 1925 г. под редакцией К.Поставничева, одного из преподавателей Коммунистического университета имени Якова Свердлова, предлагал комсомольцам по торжественным случаям распевать «Акафист Марксу» со следующими словами:

Радуйся количества в качество

На практике перерождению,

Радуйся буржуазного строя ниспровержению,

Радуйся, о Марксе, великий чудотворче,

О великий святитель новоявленный

Своими словами и делами прославленный,

Радуйся, о Марксе, великий чудотворче.

Не отставали от центральных властей и ленинградские большевики. Летом 1924 г. губком ВКП(б) предложил заменить многочисленные церковные празднества пролетарскими торжествами. Было решено начать, в частности, «постепенное превращение старой Троицы в новый праздник «окончания весеннего сева». Звучали предложения заменить праздники: Вознесение – днем Интернационала, Преображение – днем ликвидации белогвардейского мятежа в Ярославле, Успение – днем пролетарской диктатуры».
 

ОСКВЕРНЕНИЯ ПРАВОСЛАВНЫХ СВЯТЫНЬ…

Идея публичного осквернения православных святынь возникла в большевистских верхах зимой 1919 г. в преддверии принятия на VIII съезде РКП(б) программы построения социализма, которая, в свою очередь, предусматривала полное отмирание религии. 16 февраля 1919 г. Наркомюст принял специальное постановление о порядке «снятия церковных облачений с мощей». Непосредственно эту идею проводил в жизнь большевик П.А.Красиков. По его инициативе уже в марте 1919 г. были вскрыты мощи в Чудовом монастыре Московского Кремля.

А 12 апреля 1919 г. в Троице-Сергиевой лавре власти осквернили останки национального героя, святого Сергия Радонежского. Процедуру, проходившую при большом скоплении народа, снимали на кинопленку. Ленин, узнав об этом, поручил своему секретарю «проследить и проверить, чтобы поскорей показали это кино по всей России».

Новой власти казалось, что десакрализация традиционных объектов поклонения оттолкнет народ от религии. За три месяца, с февраля по апрель 1919 г., было произведено вскрытие почти полусотни мощей. Непосредственная опасность нависла и над останками святого князя Александра Невского.

К моменту принятия постановления ВЦИК от 26 февраля 1922 г. о конфискации части имущества церквей и монастырей для закупки зерна и других продуктов питания в России голодало уже 23 млн. человек. Верующие по призыву патриарха Тихона с лета 1921 г. вели сбор средств в помощь голодающим.

Не стояла в стороне от этого святого дела и Александро-Невская лавра. А после принятия постановления ВЦИК от 26 февраля 1922 г. митрополит Вениамин вообще заявил о добровольной передаче части драгоценностей из церквей Петроградской епархии, заявив: «Это – Богово, и мы все отдадим сами».

В марте 1922 г. митрополит беседовал  с руководителями петроградской организации  большевиков и добился разрешения на участие представителей духовенства в актах изъятия церковных ценностей. Митрополит заявил: «Самая главная тяжесть – рознь и вражда. Но будет время – сольются русские люди. Я сам во главе верующих сниму ризы с Казанской Божьей Матери, сладкими слезами оплачу их и отдам». За несколько мартовских дней из Александро-Невской лавры было изъято более 40 пудов серебра, 4 фунта золота и 40 бриллиантов. Верующие и сам митрополит наивно полагали, что их активная помощь голодающим спасет лавру. Однако власти были настроены агрессивно.

29 марта 1922 г. ЦК РКП(б) направил в адрес Северо-Западного бюро ЦК партии большевиков секретную циркулярную телеграмму, подписанную секретарем В.М.Молотовым. В ней на региональном уровне развивались идеи Ленина, изложенные в письме от 19 марта 1922 г.   В телеграмме говорилось: «Мы должны именно теперь дать самое решительное  и беспощадное сражение черносотенному духовенству  и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого  в течение нескольких десятилетий».

Митрополит Вениамин, без сомнения, был причислен властью к черносотенцам.  Об этом свидетельствует текст секретной телеграммы: «Газетная кампания по поводу изъятия ведется неправильно. Печатаются веселые сатирические стишки против попов вообще. Эта сатира бьет по низшему духовенству и сплачивает духовенство в одно целое. Политическая задача данного момента совсем не та, а прямо противоположная. Нужно расколоть попов, вернее углубить и заострить существующий раскол. И в Питере и в Москве есть много попов, которые согласны на изъятие ценностей, но боятся верхов, недовольство верхами, которое ставит низы духовенства в трудное  положение, в этом вопросе сейчас велико.

Еще раз: Политическая задача состоит в том, чтобы изолировать верхи церкви, скомпрометировать их на конкретном примере помощи голодающим, затем показать им свою суровую руку».

30 мая 1922 г. Петроградский губком РКП(б) принял следующее решение: «Процесс о попах, противодействовавших изъятию церковных ценностей, начать 7-8 VI… В целях изоляции признать целесообразным арест Вениамина…»

5 июля 1922 г. митрополит Вениамин был приговорен к расстрелу за контрреволюционную деятельность. В своем последнем послании к  одному из  благочинных Петроградской епархии он писал: «Теперь время суда. Люди и ради политических убеждений жертвуют всем. Посмотрите, как держат себя эсеры и т.п. Нам ли христианам не проявлять подобного мужества  даже до смерти, если есть сколько-нибудь веры во Христа, в жизнь будущего  века?»

В ночь с 12 на 13 августа 1922 г. глава Петроградской епархии был расстрелян.

Гибель митрополита Вениамина означала, что теперь имущество Александро-Невской лавры будет принадлежать государству. Летом 1923 г. Петроградский совет распорядился передать все жилые помещения и службы лавры в ведение губоткомхоза.

vahrameev2.jpg

Вахрамеев А.И. Ночной патруль. Из серии «Типы и сцены 1917 -1920 годов». 1920.

 

ИНТЕЛЛИГЕНТЫ

(об уплотнении, «пайколовстве»,  «заборных книжках», феномене блата…)

Уже осенью 1917 г. на улицах Петрограда невозможно было встретить прилично одетых людей. Писательница Н.Н.Берберова вспоминала: «Женщины теперь носили все платки, мужчины – фуражки и кепки, шляпы исчезли: они всегда были общепринятым российским символом барства и праздности, теперь в любую минуту могли стать мишенью для маузера».

Осенью 1918 г. Исполком Петроградского совета принял декрет об изъятии у нетрудовых элементов теплых вещей, якобы для нужд фронта. «Красная газета» - второй по значимости после «Петроградской правды» пропагандистский  рупор питерских большевиков – весьма недвусмысленно поясняла: «Все должно быть отнято у тунеядствующих буржуев. Если понадобится, мы оставим их в одних комнатных туфлях, а лучшую теплую одежду и обувь отправим на фронт». Но часто в разряд «тунеядствующих буржуев» попадали представители интеллигенции.

razgruzka.jpg

Разгрузка дров на Неве. «Буржуи» на принудительных работах. 1921 г.

 

vahrameev1.jpg

Вахрамеев А.И. Милиционер. Из серии «Типы и сцены 1917 -1920 годов». 1920.

«Уплотнение».

Еще одним страхом питерского интеллигента был так называемый жилищный передел и его непременный атрибут  - «уплотнение».

Уже в ноябре 1917 г. в черновых набросках к декрету «О реквизиции теплых вещей для солдат на фронте» Ленин сформулировал задачу заселения пролетариями «богатых квартир», в которых число комнат равнялось числу проживающих в них людей или превышало его. Весной 1918 г. начался «жилищный передел». Первоначально рабочих поселяли в пустующих квартирах. Зимой 1917-1918 гг. в Петрограде оказалось много свободной площади. Кто-то эмигрировал, кто-то предпочел остаться в деревне после летнего отдыха…

В августе 1918 г. большевистское правительство приняло декрет «Об отмене прав частной собственности на недвижимое имущество», означавший начало муниципализации жилья в России. После этого комиссии по вселению и домовые комитеты занялись дележом квартир, из которых их собственники или наниматели пока еще не собирались выезжать. Это уже называлось «уплотнением».

7 ноября 1918 г. в крупнейшем питерском кинотеатре того времени «Сплендид-Палас» в торжественной обстановке состоялась премьера фильма «Уплотнение». Он был снят по инициативе Петроградского кинокомитета. Сценарий к фильму написал Луначарский. Один из журналов того времени писал: «В сценарии Луначарского трактуется животрепещущий вопрос  об уплотнении квартир буржуазии. Красной нитью по всему сценарию проходит мысль о благе служения народу, и автор «Уплотнения» скрещивает интересы профессора Хрустина с исканиями слесаря Путникова, вызвав как в одном, так и в другом высокогуманные переживания». В общем, фильм получился  о трогательной дружбе профессора с вселенными к нему рабочими.

На самом деле все обстояло далеко не так. З.Н.Гиппиус в своем дневнике язвительно, но точно воссоздала психологическую атмосферу «уплотнения». Запись относится к сентябрю 1919 г. Сосед поэтессы попытался отстоять права на собственный кабинет, в который согласно мандату комиссии по вселению въехала рабочая семья. «Бросился он, - писала Гиппиус, - в новую «комиссию по вселению». Рассказывает, видал кажется, Совдепы всякие, но таких архаровцев не видал. Рыжие всклокоченные, председатель с неизвестным акцентом, баба в награбленной одежде… «Мы шестерка», а всех 12 сидит. «Что? Кабинет? Какой кабинет? Какой ученый? Книги пишете? А в «Правде» не пишете?  Верно, с буржуями водитесь? Ничего, ничего! Вот мы вам пришлем исследовать, какой такой рентген, какой такой ученый».

Не испытывал никаких материальных трудностей и пролетарский писатель М.Горький.

Он продолжал жить в огромной благоустроенной квартире на Кронверкском проспекте, и, естественно, никто не покушался «уплотнить» литератора, обласканного властью. Стол Горького ломился от яств: консервированной осетрины, налимьей печенки шоколада и т.д. Пример литератора, активно сотрудничавшего с  новой властью (что, правда, не мешало ему быть автором «Несвоевременных мыслей». Заметок о революции и культуре), оказался заразительным.

***

Автор страницы:

Личный взгляд. Мне от этих перечисленных яств, размеров квартиры и  в целом от самого факта приведения этого примера было как-то неприятно, просто неприятно, как в душу плюнули, хотела вообще убрать этот отрывок, потом передумала. Может для достоверности всей обстановки того времени следовало представить описания жилищ и употребляемых или не употребляемых яств у всех литераторов, ученых и так далее...

А как же у рабочих из подвалов? У них как с яствами и широтой апартаментов?

Выше пример уплотнения:

В кабинет въехала семья рабочего. Целая семья, сколько человек? Где они жили до этого? В подвале? Всю жизнь, сколько детей там умерло или не умерло? Предполагать можно многое…

А сколько откровенной ненависти в словах Гиппиус, именно классовой ненависти…

 

***

«Хлеба у нас нет…» Пайколовство…

В октябре 1917 года В.И.Ленин отмечал: «Хлебная монополия, хлебная карточка… являются в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов, самым могучим средством учета и контроля… Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины». В ноябре 1917 года – судя, правда, по источникам мемуарного характера – Ленин и вовсе заявил примерно следующее: «Хлеба у нас нет, посадите буржуев на восьмушку, а если не будет и этого, то совсем не давайте, а пролетариату дайте хлеб».

Летом 1918 года эта идея обрела форму нормативного суждения: Коллегия Наркомпрода 27 июля предложила «немедленно ввести классовый паек».

По решению Коллегии Наркомпрода все население разделялось на трудовое и нетрудовое. Первое в свою очередь состояло из четырех категорий:

1) лица, занимающиеся тяжелым физическим трудом;

2) лица также физического, но не тяжелого труда, больные и дети;

3) служащие, представители свободных профессий, члены семей рабочих и служащих;

4) владельцы предприятий, торговцы и прочие;

Четвертая категория получала хлеба в 8 раз меньше, чем первая.

Беременные женщины получали пайки наравне с рабочими физического труда.

В апреле 1920 года СНК РСФСР утвердил проект декрета о введении трудового или бронированного, пайка, которым предлагалось поощрять рабочих за успешный труд. Разнообразие норм распределения росло и умножалось.  Сосуществовали «особый» паек для рабочих топливной промышленности и «академический» - для ученых, паек для кормящих матерей, «красноармейцев», «медицинский» и т.д.

 

Полезная для большевиков деятельность поощрялась денежными субсидиями и дополнительными пайками. Художник Ю.П.Анненков вспоминал: «Самым характерным в нашей жизни времени военного коммунизма было то, что все мы, кроме наших обычных занятий, таскали пайки. Пайков существовало большое разнообразие, надо было только уметь их выуживать. Это называлось «пайколовством». Литератор К.И.Чуковский, эмигрировавший после художник А.Ф.Кони, читали лекции питерским милиционерам и получали за это «милицейский паек». Сам Анненков имел «усиленный паек Балтфлота» и самый щедрый паек – «матери, кормящей грудью» - за просвещение акушерок по вопросам истории скульптуры.

***

Автор страницы:

Личный взгляд.

- Ха-ха-ха, как смешно и нелепо: акушерок просвещают историей скульптуры.

Зачем? «Всяк сверчок - знай свой шесток!»

А вот в большевистских комитетах той поры так, видимо, не считали…

Может быть, в них, т.е. в акушерках и т.д. просто людей видели? Людей, имеющих такое же  право, как уважаемые господа интеллигенты, на просвещение и  культуру?..

***

«Пайколовство» быстро распространилось и по другим городам Советской России. Летом 1921 года одна из челябинских газет опубликовала фельетон. Его авторы выделили несколько категорий «пайкистов». Пайкист-философ, казалось, вообще не думал о пайке, он лишь напоминал о нем вскользь и только начальнику хозяйственного отдела. Существовала категория «рассеянных» пайкистов, не замечавших, что они получают сразу несколько пайков. Были еще «коллекционеры», имевшие и красноармейский, и академический, и совнаркомовский паек, а также «спортсмены», гонявшиеся за количеством.

А «ГЛУПЫМ ПАЙКИСТОМ» считался обыкновенный обыватель, надеявшийся на справедливость в системе распределения.

Многие представители питерской художественной элиты оказались буквально на грани голодной смерти. З.Н.Гиппиус записала в дневнике: «К весне 1919 г. весь картофель вообще исчез, исчезло даже наше лакомство – лепешки из картофельных шкурок. Тогда царила вобла, - кажется, я до смертного часа не забуду ее пронзительный, тошный запах».

Жалкие по своему ассортименту и пищевой ценности продукты, которые было трудно достать в голодном Петрограде 1918 -1920 гг., следовало еще и особым образом приготавливать. Известный ученый С.Г.Струмилин так описывал технологию приготовления чего-либо съестного из малосъедобных «деликатесов» эпохи военного коммунизма: «Картофельная шелуха, кофейная гуща… переделываются в лепешки  и идут в пищу; рыба, например, селедки, вобла и т.п. перемалывается с головой и костями и вся целиком идет в дело. Вообще ни гнилая картошка, ни порченое мясо, ни протухшая колбаса не выбрасываются. Все идет в пищу!»

К.И.Чуковский 14 ноября 1919 г. оставил в своем дневнике такую запись: «Обедал в Смольном – селедочный суп и каша. За ложку залогу – 100 рублей». Университетские профессора  и студенты, как писал позднее высланный из России философ П.А. Сорокин, в своей столовой могли получить «только горячую воду с плавающими в ней несколькими кусочками капусты».

А вот еще одно описание общественной питерской столовой эпохи военного коммунизма: «Питалась я в общественной столовой с рабочими, курьерами, метельщиками, ела темную бурду с нечищеной гнилой картофелью, сухую как камень воблу или  селедку, иногда табачного вида чечевицу или прежуткую пшеничную бурду, хлеба один фунт в день, ужасного из опилок, высевок дуранды и 15% ржаной муки.  Сидя за крашеным черным столом, липким от грязи, ели всю эту тошнотворную отраву из оловянной чашки, оловянными ложками». Ну как тут не вспомнить булгаковское «Собачье сердце», столовую нормального питания служащих Центрального  Совета народного хозяйства», где «из вонючей солонины щи варят».

Дневниковые записи и сводки о политических настроениях свидетельствуют о полуголодном существовании в 1921 году и рабочих, и служащих, и интеллигенции.

Поэт М.А.Кузьмин отмечал в дневнике: «27 марта. Обед был скверный. Голодновато»;  «7 июня. Ели, ели и плохо. Какое-то тухлое мясо. Овсяная каша, как жеваная. Везде смех и анархия, голод, чума и т.п.»; «7 июля. Пошли отыскивать хлеб»…

 

Осенью 1918 года на предприятии стала изготовляться посуда, которая, по словам А.В.Луначарского, должна была «со всем изяществом выразить идею и чувства людей трудовых». В быт горожан вошел так называемый агитационный фарфор. На тарелках сначала размещали только лозунги, наиболее популярными из которых были: «Кто не работает, тот не ест» и «Пусть, что добыто силой рук трудовых, не поглотит ленивое брюхо». 

tarelka.jpg

Тарелка из серии агитационного фарфора. Роспись художника М. Адамовича.

Портрет В.И.Ленина сделан по наброскам Н.Альтмана. 1921

Заборные книжки, карточки, орсы, торгсины…

Начиная с 1928 года, опасаясь взрывов социального недовольства, местные власти стали самостоятельно принимать решения о введении нормированного снабжения. Первые хлебные карточки появились в 1928 году, а во всесоюзном масштабе они стали циркулировать с середины февраля 1929 года.

Ситуация с продовольствием осложнялась, и к весне 1929 года карточки были введены повсеместно.  Вне государственного снабжения оказались не только крестьяне, но и часть городского населения, так называемые «лишенцы».

Населенные пункты были разделены на 4 списка в зависимости от уровня «индустриальности», то есть  количества промышленных предприятий. Существовали города, которые входили в так называемые особый и первый списки. Их население составляло 40% от числа всех тех, кому полагались карточки, а потребляли эти люди около 80% распределяемых продуктов и товаров. Внутри городов было несколько категорий карточек.

Иными словами,  ленинградский рабочий получал продуктов больше, чем, например, его товарищ по классу в Пскове.

«Заборные книжки».

Это словосочетание существовало в русском языке  и  до прихода большевиков к власти. Так именовали документ, по которому в лавках при некоторых фабриках и заводах можно было в кредит приобрести (забрать) товар.

В советское время заборные книжки возродила система кооперации.

В январе 1931 года власти официально подтвердили родство карточек и заборных книжек. Наркомат снабжения принял постановление «О введении единой системы снабжения трудящихся по заборным книжкам в 1931 году». На эти организации власти, согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 15 декабря 1930 года, возложили решение ряда вопросов обеспечения промышленных рабочих.

Два раза в месяц, иногда и чаще, в книжках ставился штамп о выходе на работу. Без него получить что-либо в магазине было невозможно. При увольнении человек и вовсе лишался «заборных документов» до получения новых на новом месте работы.

«Иерархия карточного потребления» отражала иерархию социальной структуры советского общества конца 1920-1930-х годов. Усиленные пайки имел небольшой круг военной, культурной и научной элиты. И, конечно, в самом привилегированном положении  находились представители власти. Карточки на хлеб были отменены в январе 1935 года, а на мясо, жиры, сахар и т.д. лишь осенью 1935 года.

На рубеже 1920-1930-х годов горожане  были вынуждены приобретать, а точнее, получать продукты питания по заборным книжкам в закрытых распределителях (ЗК) и в системе отделов рабочего снабжения (ОРСах).

 

***

Автор страницы:

Вот как пример работы Советской власти документ  из журнала «Жилищное дело», 1929 г.

О СНАБЖЕНИИ ХЛЕБОМ СЕЗОННИКОВ.

(«Жилищное дело» № 9-10, 1929)

Все сезонники, регистрирующиеся на Бирже Труда, в профсоюзе строителей или принимаемые непосредственно строительными организациями, получают одновременно двухнедельные талоны на хлеб, о чем делается отметка на документах сезонника. По использовании талонов, но не ранее, чем через две недели со дня их выдачи, сезонник получает специальную заборную книжку.

Заборная книжка выдается по  месту жительства сезонника домоуправлением или комендантом общежития. (Постановл. През. Ленинградсовета от 6/IV- 29 г. В.Л.С. 28-29 г.).

Некоторые другие документы из этого же журнала можно прочесть здесь:

 

***

Торгсины.

Распределительные нормы снабжения способствовали появлению разнообразных практик выживания, многие из которых инициировались самой властью. Такой характер носило, в частности, обращение советских граждан в систему Торгсина – всесоюзного объединения по торговле с иностранцами. Так называлось учреждение при Наркомате торговли СССР. Его функции сводились к продаже иностранным гражданам товаров, продуктов, а также антиквариата. С осени 1931 года Торгсин открыл сеть магазинов, где граждане могли приобрести в условиях карточной системы вещи, а главное, продовольствие.

Для этого в Торгсин сдавалось золото.  Это могли быть старые золотые монеты, ювелирные украшения, предметы домашнего обихода: золотые ложки, блюда, вазы – и церковная утварь.

Изголодавшиеся граждане понесли в Торгсин последнее, спрятанное на «черный день», с явным желанием.

Ведь параллельно государство объявило кампанию по изъятию золота у населения для нужд индустриализации. Людей нередко помещали в знаменитые «парилки» - комнаты без вентиляции, где можно было только стоять, тесно прижавшись друг к другу. После нескольких дней в «парилке» люди отдавали золото добровольно.

Позже в Торгсине стали принимать драгоценные камни, серебро, картины. Взамен выдавались  так называемые деньги Торгсина, на которые там же и приобреталось все необходимое.

Небольшая часть горожан расплачивалась и валютой, полученной переводом из-за границы. Деньги поступали в Госбанк и обменивались для торгсиновских операций на весьма невыгодных для граждан условиях. Но нехватка продуктов заставляла людей пользоваться услугами Торгсинов.

Обыватели покупали самые обыкновенные вещи, чаще всего хлеб. Писатель В.П.Астафьев вспоминал, что в 1933 году в обмен на золотые серьги его родственники получили пуд муки, бутылку конопляного масла и «горсть сладких маковух». Государство продавало продукты по завышенным ценам. В 1933 году торгсиновский сахар был на 300% дороже того, что отправлялся на экспорт. Система Торгсина просуществовала до начала 1936 года.

 

Феномен блата.

Распределительные нормы конца 1920-х – начала 1930-х годов – продукт аномальной ситуации в обществе – стали причиной возникновения поведенческих норм, носивших патологический характер.  В первую очередь это феномен блата. Ни в одном из словарных изданий филологического характера не указано время возникновения «блата». Единственной точкой отсчета здесь может быть то обстоятельство, что в «Толковом словаре русского языка», изданном в 1935 году, слово «блат» уже наличествует. В более ранних изданиях его нет.

Время появления «блата» можно определить и по воспоминаниям.

В.С.Шефнер пишет: «В те годы (начало 30-х. – Н.Л.) вползло в быт словечко «блат», появились «блатмейстеры», то есть ловкачи, которые по знакомству добывали себе все, что хотели».

С начала 1930-х годов на страницах советских сатирических изданий, прежде всего журнала «Крокодил», появляются публикации, высмеивающие стремление людей доставать самое необходимое через связи и знакомства – по «блату».

Это позволяет отнести появление «блата» к началу 1930-х годов – пику развития распределительной системы в СССР. Можно смело назвать блат нормой повседневности. Эта норма успешно просуществовала  в сфере культуры питания и после отмены карточек в 1935 году, и в условиях карточной системы 1941-1947 годов, и в период имперского сталинизма в послевоенные годы.

В период Великой Отечественной войны власти успешно  использовали такие институты, как привилегированные   закрытые распределители. А в марте 1944 года СНК СССР принял постановление о развертывании сети коммерческих продовольственных магазинов – государственных учреждений, предназначенных для той категории населения, которая могла позволить себе приобретать продукты без карточек и по высоким ценам. Уже в апреле 1944 года коммерческие структуры появились в Москве, летом – в Ленинграде, Киеве, Горьком, Свердловске и Челябинске, а в 1946 году они действовали в 131 городе СССР.

 

Власть, ударники производства, народ…

Общественное питание. Феномен «ударных обедов».

К началу 1930-х годов сеть общественного питания в российских городах претерпела серьезные изменения. В первую очередь они были связаны с ликвидацией частных ресторанов, трактиров, кафе и  др. Затяжной  продовольственный кризис, безусловно, способствовал развитию системы общепита. Весной 1930 года был проведен смотр столовых, названный в прессе «решительным переходом в наступление на домашние индивидуальные формы питания».

В большинстве учреждений существовали закрытые столовые. В Ленинграде, например, на 1 января 1931 года функционировало 348 таких заведений, что составляло почти 70% от числа всех столовых города. Уровень питания в них напрямую зависел от норм пайкового снабжения конкретной социальной группы населения.

Интересен феномен «ударных обедов», которые были введены в практику фабрично-заводской повседневности для стимулирования производительности труда. Для ударников производства на предприятиях либо открывали отдельные столовые, либо ставили специальные столы в общих помещениях. Сесть за стол ударника можно было только при наличии специальной «ударной книжки».

Современники фиксировали: «10 ноября 1933. У нас на заводе открыли новую столовую для ударников… Ее смысл и конечный результат – усилить разграничение людей на  правых и виноватых, усилить распри и междоусобицы, и без того огромные. Урезали половину площади от общей столовой, отгородили стеклянной перегородкой, все внутри выкрасили масляной красной краской, повесили на окнах занавески, поставили маленькие столики, накрыты белыми салфетками. На окнах и на столиках – живые цветы. Лампы в фигурных абажурах.

Пускают туда очень и очень немногих и в первую голову руководящих работников. Обеды лучше. Одним словом, «ресторан». Кличка эта уже бытует. Оттого, что от общей столовой урезали площадь, в ней стало грязнее, много теснее. В то время как рабочие кишат в ней как пчелы в улье, либо быстро пожирая пищу, либо стоя в очереди в ожидании, когда освободятся места за узким длинным загаженным пищей столом, рядом, за перегородкой, крашеной масляной краской и с занавесками за отдельными столиками сидит несколько десятков человек, выделенных бог весть по какому признаку. И в то время как в общей столовой едят суп с макаронами или голые кислые щи, а на второе макароны с  сахаром (реже с маргарином), в «ресторане» - мясной обед, а если макароны, то с коровьим маслом».

 

ПАРТИЙНАЯ ЭЛИТА.

Однако в голодном и холодном городе эпохи военного коммунизма иногда встречались и прилично одетые люди. Это были представители новой партийно-государственной элиты. Прекрасно одетой и ухоженной выглядела М.Ф.Андреева – комиссар театров и зрелищ Союза коммун Северной области. Эпатажной роскошью отличались туалеты Л.М.Рейснер – известной журналистки, прообраза комиссара в «Оптимистической трагедии» Вс.В.Вишневского. Поэт Г.В.Иванов вспоминал, что в 1919 г. он встретил на улицах полумертвого Петрограда «двадцатидвухлетнюю, красивую, надушенную и разряженную Ларису». Выглядела она по описаниям Иванова превосходно: «шубка голубая, платье сиреневое, лайковая перчатка благоухает герленовским “Фоль арома”».

Люди, приближенные к власти, могли позволить себе неплохо одеться. Из склада конфискованных у «буржуев» вещей на Большой Конюшенной, 13,  по особым запискам можно было получить одежду самого лучшего качества или воспользоваться услугами особых портных, известных еще до революции. Современник отмечал: «Известный московский портной… одевавший до революции московских богачей и франтов, был поставлен во главе «народной портняжной мастерской», доступной, конечно, только  членам советского правительства и партийным верхам».

К.И.Чуковский во время своего  очередного визита в начале зимы 1920 г. к известному большевистскому бонвивану, управляющему делами Петроградского совета Б.Г.Каплуну заметил, что его секретарша – «типичная комиссариатская тварь: тупая, самомнительная, но под стать принципалу: с тем же тяготением к барству, шику, high life`у.

Ногти у нее лощеные, на столе цветы, шубка с мягким ласковым большим воротником и говорит она так:

- Представляете, какой ужас, - моя портниха…»

Некоторым жителям Петрограда военно-коммунистической поры удавалось и прилично питаться.

Ученый-архивист Г.А.Князев записал в своем дневнике 21 января 1919 г.: «А все-таки есть сейчас в Петрограде люди, которые имеют еще по три прислуги, держат повара и экономку. Едят кур, телятину и слоеные пирожки». А наряду с советскими общепитовскими «тошниловками» существовали места, где в голодную пору Гражданской войны можно было вполне прилично поесть.

В марте 1918 г. в одном из документов, принятых Малым совнаркомом, было указано на необходимость поставить у заднего входа на кухню Смольного, где помещалось тогда правительство Петрограда, караул, дабы предотвратить проникновение туда рядовых жителей города. Все это делалось для того, чтобы избежать «нареканий… указывающих на то, что лица, находящиеся при Смольном институте, получают помимо нормировочных продуктов еще и добавочный обед и всякое иное довольствие».

Коммуны для партийной элиты - Дома Советов, «отели Советов»…

С октября 1917 года видные питерские большевики совместно проживали в здании Смольного института, где помимо административных служб размещались библиотека-читальня, музыкальная школа, смольный детский дом (ясли), баня, столовая. К 1920 году из имеющихся в комплексе зданий Смольного 725 квартир и комнат 594 были жилыми. Здесь обитали примерно 600 человек, которых обслуживало более 1000рабочих и служащих: медиков, поваров, истопников, слесарей, охранников и т.д. Безопасность жителей Смольного обеспечивали красноармейцы и матросы.

К марту 1918 года их заменили латышские стрелки, численность которых достигла 500 человек. Лишь к концу октября 1919 года охрана Смольного сократилась до 150 человек.

Но штаб революции был не единственным фаланстером для большевистской верхушки. Значительно лучше и комфортнее жилось постояльцам в так называемых Домах Советов. Эти учреждения появились не только в Петрограде, но и в Москве. После переезда туда правительства в своеобразное общежитие-коммуну была преобразована шикарная московская гостиница «Националь».

Здесь жили В.И.Ленин, Н.К.Крупская, М.И.Ульянова, Я.К.Свердлов. Глава советского правительства  вместе с женой и сестрой занимали двухкомнатный номер.

В Петрограде же большевистская элита сосредоточилась в знаменитой «Астории», образовав там 1-й Дом Советов. К весне 1918 года статус этих фаланстеров для партийной элиты определился. Как подчеркивалось в одном из регламентировавших их деятельность документов, Дома Советов «имеют структуру общежитий с отдельными комнатами, общей столовой и общими кухнями, и предназначены исключительно для постоянного проживания советских служащих по ордерам, выдаваемым из отдела Управления Домами и Отелями…»

В Доме Советов, согласно специально утвержденному положению, имели «право проживать только следующие лица:

1) Члены ВЦИК.

2) Члены ЦК РКП.

3) Члены Губкома РКП.

4) Члены Облбюро ЦК РКП.

5) Члены Губисполкома.

6) Члены Губисполкома и их заместители.

7) Члены коллегий отделов Губисполкомов».

astoriya.jpg

Гостиница «Астория»

Остальные помещения предоставлялись сотрудникам ВЧК и ПВО, райкомов РКП(б), райсоветам и командированным высоких рангов. В примечании указывалось: «При наличии свободных комнат допускаются ответственные работники с партийным стажем не позднее 1918 г.».

Администрация Дома Советов брала на себя заботу о питании, бытовом обслуживании и даже досуге жильцов, социально значимых для новой власти.  В записках с просьбой разрешить тому или иному человеку хотя бы короткое время пожить в «Астории» можно было встретить такие формулировки: «Прошу поместить в 1 Доме Советов врача тов. А.Гибина. Тов. Гибин очень ценный работник… и сбережение его труда от мелких домашних хлопот по хозяйству даст ему возможность отдать еще больше сил советской и партийной работе».

Желающих приобщиться к благам, которые предоставлялись в импровизированной коммуне в «Астории» - 1-м Доме Советов, - было немало. Уже в июне 1918 года представители властных структур Петрограда вынуждены были поставить вопрос о выселении из бывшей гостиницы лиц, чей статус не соответствовал правилам заселения Домов Советов. Затем чистки стали проводиться периодически.

При этом каждый раз составлялся список «бесспорно оставляемых жильцов» - первых лиц города.

Правда и в данном случае нормы распределения жилой площади были в определенной степени ранжированными. Так наиболее крупные партийные и советские работники занимали обширные апартаменты с явным превышением санитарно-жилищной нормы: Г.Е.Зиновьев, окончательно поселившийся в «Астории» в сентябре 1920 года, имел сразу 5 комнат на втором этаже. Здесь же в двух номерах разместилась его бывшая жена З.И.Лилина с десятилетним сыном. Выше этажом в трех номерах жили дочери Л.Д.Троцкого Зинаида и Нина Бронштейн. Лицам, занимавшим более низкие ступени советской номенклатурной лестницы, полагались и более скромные жилищные условия. Так, помощник Зиновьева по Петросовету А.Васильев имел всего 3 комнаты, а секретарь Петросовета Н.П.Комаров – одну.

Первые советские коммуны, организованные по инициативе власти, имели четкую иерархическую структуру, на верхней ступени которых находились Дома Советов. Советским и партийным активистам, не обладавшим длительным партстажем и не занимавшим большие должности, а также некоторым представителям интеллигенции удавалось расположиться в более скромных коллективных жилищах, получивших название «отели Советов». Это были общежития комнатной системы с общими кухнями. В Петрограде отели Советов размещались в многочисленных бывших второсортных гостиницах, в так называемых «номерах».

«Подкормка интеллигенции…»

Некое подобие коллективного жилья являли собой в 1918-1922 годах петроградский Дом литераторов на Бассейной улице и знаменитый ДИСК – Дом искусств. Он расположился в особняке банкира С.П.Елисеева на углу Невского проспекта и набережной Мойки. ДИСК занял огромную квартиру, размещавшуюся на двух верхних этажах здания. «Сюда-то, - писал поэт Вс.Рождественский, - и перебрались все бездомные литераторы. Они без сожаления покинули свои нетопленные жилища. Петрокоммуна снабдила елисеевский дом всем необходимым».

В ДИСКе с удовольствием поселился Н.С.Гумилев. К этому времени, по воспоминаниям Ю.П.Анненкова, Дом искусств приютил  «уже Акима Волынского, Мариэту Шагинян, М.Слонимского, иногда – зимой – С.Нельдихена, скрывавшегося там от холода, В. Шкловского и некоторых представителей литературного мира».

Отели Советов и в первую очередь ДИСК, по меткому замечанию автора блестящей и язвительной книги «Другой Петербург», были «первым опытом перевоспитания интеллигенции путем подкормки».

Немногочисленные и сугубо элитарные советские «фаланстеры» помогали советской бюрократии и приближенной к ней части интеллигенции выжить в экстремальных условиях.

Всего летом 1921 года в Домах и отелях Петросовета постоянно проживало 800 человек.

В 1923 году ВЦИК и СНК РСФСР специальным декретом от 12 сентября остановили разрастание числа желающих пожить в элитарных советских «фаланстерах» - Домах Советов. В документе, называвшемся «Об освобождении 36 (! – Н.Л.) гостиниц города Москвы от постоянных жильцов» указывалось на необходимость возвращения гостиницам традиционных функций – предоставления временного жилья приезжим.

Мебель  для новой элиты.

После введения нэпа политика в жилищно-коммунальном вопросе претерпела изменения. 8 января 1922 г. в специальном постановлении Петрогубисполком, в частности, указал, что лица, вселенные в квартиры по ордерам, выданным, до лета 1921 г., получают «право на закрепление за собой по норме бесплатно мебели», которой они до этого пользовались. Однако в реальности никакого нормирования уже не соблюдалось: каждый мог закрепить за собой все, что ему нравилось.

Заметную активность в исполнении январского постановления Петросовета проявили партийные и советские работники, получившие жилье в домах на Каменностровском и Кронверкской. Летом 1922 г. стал закреплять в свою собственность мебель Б.П.Позерн, тогда заместитель председателя Петросовета. Согласно данным «мебельного дела» квартиры 107 дома 23/59 по Кронверкской улице управляющий домом 26-28 Храмушкин получил из этой квартиры «буфет красного дерева в квартиру 70 для тов. Позерна».

Но и до появления официального основания представители новой номенклатуры также пытались организовать свой быт за счет мебели, оставшейся бесхозной, причем делали это довольно бесцеремонно.

В ноябре 1922 г. из 1-го Дома Совета  в квартиру 6 дома 26-28, принадлежавшую до событий 1917 г. инженеру М.А.Маргулису, переехал член РКП(б) с 1914 г., управляющий отделом Северо-Западного госторга Н.Е.Катышев с семьей. Он попросил закрепить за собой мебель Маргулиса, имевшуюся в  квартире. Список был довольно обширным. Катышеву понадобились: 1) гарнитур мягкий из 24 предметов; 2) столы – 4 шт.; 3) мебель для столовой; 4) оттоманка; 5) часы столовые; 6) книжный шкаф; 7) стол письменный; 8) тумбочки с вазами – 4 штуки; 9) пианино – 2 штуки; 10) две кровати; 11) три картины; 12) туалет; 13) два шкафа; 14) люстра. Через несколько месяцев после вселения и получения указанного в списке Катышев попросил передать в его собственность еще и набор кожаной мебели для кабинета, состоявший из 5 предметов.

mebel1.jpg

Примерно такая мебель была в начале 1920-х годов

предметом вожделения партийных функционеров

Позаботился о приличной  обстановке для своей квартиры и С.Ф.Бабайлов – управляющий делами Северо-Западного бюро ЦК РКП(б). Он вселился в квартиру 7 дома 23/59, имя истинного владельца которой пока установить не удалось. Бабайлов попросил закрепить за ним кабинет из 13 предметов, в том числе медвежью шкуру, а также обстановку для столовой из 9, для гостиной – из 11 и для спальни – из 12 предметов.

 

НОЧЛЕЖКИ.

nochlezhka1.jpg

Петербургская ночлежка на Обводном канале, 145. 1913 г.

Можно смело сказать, что петербургские ночлежки зародились на Сенной площади. Все началось с дома князя П.А.Вяземского, выходившего одновременно на Фонтанку, на Забалканский (ныне Московский) проспект и на Сенную. В 1850-годы во флигеле на набережной проживал сам князь. После его отъезда за границу – с начала 1860-х годов – дом стали сдавать в наем.  Вс.В.Крестовский, описывая в своем романе «Петербургские трущобы» знаменитую «Вяземскую лавру», подчеркивал: «Если мы говорим «дом», то в данном случае разумеем под этим именем все тринадцать флигелей, население коего делится на оседлое и кочевое. К первому относятся квартирные съемщики, прописанные здесь на постоянном жительстве; ко второму – большая часть жильцов их и так называемые ночлежники, которые ежесуточно перекочевывают с одной квартиры на другую».

Действительно, здесь стала ютиться петербургская беднота, жизнь которой была связана с Сенным рынком.

Исследователь быта «вяземских люмпенов» Н.И.Свешников считал, что это «не беднота Песков и Петербургской стороны, голодная, но нередко приглаженная, благообразная и стыдливая, это люди, хотя и до безобразия рваны и грязны, часто полунагие и полуголодные, но все же умеют легко достать копейку».

Уже в 1869 г. перепись дома Вяземского, проведенная городскими властями, показала, что он представляет собой источник заразы и всевозможных болезней. Это и натолкнуло на мысль о создании специализированных ночлежных домов. Как самостоятельные учреждения они появились в Петербурге в начале 1870-х годов по инициативе полиции.

В 1873 г. первый такой дом открылся на набережной Обводного канала. А в 1881 г. по инициативе доктора Н.Н.Дворяшина было создано Общество ночлежных домов и приютов.

К 1895 г. в Петербурге функционировало уже 14 ночлежек. «Вяземский дом» был слегка облагорожен и превратился во второй ночлежный дом с официальным адресом: набережная Фонтанки, 79. В 1910-1914 гг. часть зданий бывшей «Вяземской лавры» была снесена  и на их месте воздвигнуты большие доходные дома. Ночлежные дома, число которых в 1910 г. достигло трех с половиной десятков, располагалось теперь и в других частях города: Нарвской, Александро-Невской, Рождественской. И все же именно Сенную площадь можно считать местом, где возникли прообразы ночлежек.

 

ПЕРВЫЕ МОЛОДЕЖНЫЕ КОММУНЫ

стали появляться в Петрограде уже в 1918-1920-гг. Не стоит думать, что для коммунаров строились специальные дома. Они существовали лишь в проектах и мечтах. В реальных же коммунах быт обустраивался весьма аскетичным образом: общая посуда, часто одна большая миска на всех, обобществленная одежда и обувь – одни туфли носили по очереди. В небольшие коммуны по собственной инициативе объединялись питерские студенты и рабфаковцы, вынужденные жить в общежитиях при высших учебных заведениях.

Надо сказать, что первые студенческие общежития появились в начале 90-х годов XIX в. Но это могли себе позволить только престижные вузы типа Политехнического и Путейного институтов. Весьма живописно выглядела знаменитая Мытня – в советское время прибежище нескольких поколений студентов-гуманитариев Ленинградского университета. Бывшая рабфаковка А.И.Ростикова, приехавшая в Петроград в 1921 г., вспоминала: «После недолгих хлопот я получила место в Мытнинском общежитии.

В «Мытне» меня поместили в просторную комнату на четвертом этаже, где стояли четыре кровати, два стула, две табуретки,  а в центре – печурка-времянка кирпичной кладки». Мало чем изменилась обстановка в общежитии и в 1923 году: «После трудного утомительного дня я, - вспоминала еще одна рабфаковка, - попала в нежилую комнату «Мытни» и в первую ночь в этой комнате крепко спала, укрытая с головой одеялом. Проснувшись, я увидела на одеяле несколько здоровенных крыс».

Дома-коммуны для рабочей молодежи.

Еще в октябре 1920 г. III съезд РКСМ предложил «в целях рационального улучшения положения подростков-одиночек и вообще рабочей молодежи в жилищном отношении» провести «государственное декретирование домов-коммун рабочей молодежи».

В августе 1921 г. вопрос об организации домов-коммун для рабочей молодежи  рассматривался Центральной комиссией по улучшению быта рабочих и был решен положительно. А немного позже, в сентябре 1921 г., IV съезд РКСМ счел необходимым отметить, что дома-коммуны способствуют социалистическому воспитанию рабочей молодежи, так как освобождают ее «из-под разлагающего влияния улицы, мелкобуржуазных настроений семьи, тяжелых материальных условий… домашнего существования».

В первой половине 1920-х годов приживить «фаланстеры» на российской почве пытались комсомольцы. Первые молодежные коммуны  стали появляться в центральном промышленном районе России в старых фабричных казармах.

Отсутствие жилья и трудности материального характера, по-видимому, были самым серьезным  основанием для создания коммун в среде рабочей молодежи.

Это отразил… роман Н.А.Островского «Как закалялась сталь»: «На Соломенке (так называли рабочий железнодорожный район) пятеро создали маленькую коммуну. <…> Достали комнату. Три дня после работы мазали, белили, мыли. Подняли такую возню с ведрами, что соседям померещился пожар. Смастерили койки, матрацы из мешков набили в парке кленовыми листьями, и на четвертый день…сияла комната еще не тронутой белизной. Между двумя окнами полочка с горкой книг. Два ящика, обитых картоном, - это стулья. Ящик побольше – шкаф. Посреди комнаты здоровенный бильярд без сукна, доставленный сюда на плечах из коммунхоза. Днем это стол, ночью кровать… Все стало в комнате общим. Жалованье, паек и случайные посылки – все делилось поровну. Личной собственностью осталось лишь оружие. Коммунары единодушно решили: член коммуны, нарушивший закон об отмене собственности и обманувший доверие товарищей, исключается из коммуны… и выселяется».

В реальной жизни все было жестче и прозаичней, о чем, в частности, свидетельствует пример жизни в коммуне текстильщиц из Иваново-Вознесенска, возникшей в 1923 году.

10 девушек создали в одной  из комнат фабричного барака некое новое объединение под названием «Ленинский закал». Посуды у коммунарок практически не было: ели из общей миски, одни туфли носили по очереди. Коммунистическим в этом нищенском существовании был лишь портрет Л.Д.Троцкого – поборника борьбы за новый быт».

В соответствии с декретом СНК РСФСР от 13 октября 1922 года, начиная с 1923 года, стали проводиться ежегодные массовые освидетельствования молодых рабочих.

В ходе первого же из них выяснилось, что в Петрограде, например, более трети юношей и девушек, проживающих в импровизированных «фаланстерах», не имели отдельной постели. После обследования власти вынуждены были  развернуть целую кампанию под лозунгом «ОТДЕЛЬНУЮ ПОСТЕЛЬ КАЖДОМУ ГРАЖДАНИНУ, в частности, каждому подростку».

Одна из молодежных газет писала в начале 1924 г.: «Молодежь скорее, чем кто-либо должна и может покончить с традициями отмирающего общества… Пролетарский коллективизм молодежи может привиться только тогда, когда труд и жизнь молодежи будут коллективными. Лучшим проводником такого коллективизма могут явиться общежития-коммуны рабочей молодежи. Общая коммунальная столовая, общность условий жизни – вот то, что необходимо прежде всего для воспитания нового человека».

«Удар и по патриархальной семье…»

Общий быт должен был нанести удар и по патриархальной семье.

Таких взглядов придерживались и сами коммунары. Один из них писал в журнал «Смена» в 1926 г.: «Половой вопрос просто разрешить в коммунах молодежи. Мы живем с нашими девушками гораздо лучше, чем идеальные братья и сестры. О женитьбе мы не думаем, потому что слишком заняты и к тому же совместная жизнь с нашими девушками ослабляет наши половые желания. Мы не чувствуем половых различий. В коммуне девушка, вступающая в половую связь, не отвлекается от общественной жизни. Если вы не хотите жить, как ваши отцы, если хотите найти удовлетворительное решение вопроса о взаимоотношении полов – стройте коммуну рабочей молодежи».

Такие же идеи высказывали и партийные деятели. Н.К.Крупская полагала, что коммуны – «это организация на почве обобщения быта новых общественных отношений, новых взаимоотношений между членами коммуны, новых… товарищеских отношений между мужчиной и женщиной».

 

«Типовое положение о доме-коммуне».

И все же в годы нэпа с присущей ему тенденцией возвращения к принципам нормальной жизни идеи коммунального существования не были основным направлением государственной жилищной политики.

Идея коммун, своеобразных советских фаланстеров на общегосударственном уровне, возродилась в конце 1920-х годов на фоне свертывания нэпа. В это время развернулась бурная политико-архитектурная дискуссия о типах рабочих жилищ, главным из которых признавался дом-коммуна.

В 1928 г. Центржилсоюз выработал специальную инструкцию «Типовое положение о доме-коммуне». Согласно этому документу коммунары, въезжающие в новый дом, должны были отказаться от мебели и предметов быта, накопленных предыдущими поколениями. В коллективе предполагалось осуществлять воспитание детей, стирку и уборку, готовить еду, удовлетворять культурные потребности и т.д. Дома-коммуны должны были воплотить в жизнь идею коллективизации жилищного быта.

Рьяным пропагандистом ее стал старый большевик Ю.Ларин. Он делал ставку на стопроцентное обобществление домашнего хозяйства, исходя из введенной постановлением СНК СССР от 24 сентября 1929 г. «непрерывной рабочей недели».

Некоторые конструктивисты, как теоретики, так и практики-архитекторы, доводили идеи обобществления быта до абсурда. Читатель, когда-либо обращавшийся к роману «Мы» Е.И.Замятина, невольно вспомнит, что героям повести предлагалось творить любовь в специально обозначенное время по предъявлении розовых билетиков.

Примерно так рассуждал архитектор Н.С.Кузмин. Он планировал, например, сделать в доме-коммуне общие спальни на шесть человек. Муж и жена на законном основании могли в соответствии с особым расписанием уединяться в «двуспальню» или «кабину для ночлега». Проект Кузмина по настоянию Ю.Ларина  пытались реализовать на стройке Сталинградского тракторного завода.

bytovuha.jpg

Такую «обстановку» нередко можно было увидеть в бытовых коллективах.

Дома-коммуны «не состоялись» в своем первоначальном варианте почти нигде.

Их практика была осуждена специальным постановлением «О перестройке быта», принятом ЦК  ВКП(б) 16 мая 1930 г. Но в конце 1920-х годов бытовые коммуны, или,  как их называли в документах, бытовые коллективы, разрастались с государственного благословения. Для их создания не требовалось разворачивать грандиозное строительство.

Коммуны при заводах и фабриках…

Число горожан увеличивалось прежде всего за счет разбухавшей пролетарской прослойки. В 1910 г. в Петербурге она составляла 27% населения, а в 1931 г. достигла почти 57%. Жилищное строительство перестало поспевать за бурным ростом количества рабочих.

В 1928 г. комсомольская организация Балтийского завода предложила открыть коммуну, так как на предприятии плохо с жильем и «есть ребята, которые живут в подвалах, на чердаках, ходят по ночлежкам». Такую же в целом благородную цель преследовал и ЦК ВЛКСМ, принимая в июне 1929 г. постановление «Об использовании фонда улучшения быта рабочих на бытовые нужды рабочей молодежи».

Коммуны стали появляться при ленинградских фабриках «Скороход», «Красное знамя», заводах «Красный путиловец», «Большевик», «Красный треугольник». Обычно они создавались, как в самом начале 1920-х годов, в совершенно не приспособленных для общего проживания помещениях: в старых казармах, красных уголках при клубах, нередко даже комнатах коммунальных квартир.

Во многих случаях коммунарам предлагалось обобществлять сначала 40, затем 60, а впоследствии 100% заработка. Журнал «Смена» писал о жизни в подобных коммунах: «Всем распоряжается безликий и многоликий товарищ-коллектив. Он выдает деньги на обеды (дома только чай и ужин)… закупает трамвайные билеты, табак, выписывает газеты, отчисляет суммы на баню и кино». В некоторых бытовых коллективах из общей казны даже оплачивались алименты за состояние ранее в браке коммунаров. Запрещалось, например, по собственному желанию на дополнительно заработанные деньги покупать себе вещи без санкции коллектива.

Деятельность коммун носила политизированный характер. При приеме новых членов спрашивали, хочет ли вновь вступающий строить новую жизнь или он просто заинтересован в жилой площади? Покинуть бытовой коллектив можно было только положив на стол комсомольский билет, что влекло за собой разного рода неприятности.

Молодежь завода «Красный путиловец» в 1930 г. на одном из общих собраний вообще решила создать на Елагином и Каменном островах «остров коммун для воспитания в условиях нового общественного быта настоящих коммунистов». Однако, кроме наивного желания «перескочить к коммунистическим отношениям», ни у руководящих работников, ни у рядовых коммунаров не было ни материальных условий, ни элементарных знаний психологии.

 

«ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТРУЩОБЫ, НО СОВЕТСКОГО ОБРАЗЦА» - «ОБЩАГИ».

Советские фаланстеры превращались в обыкновенные общежития.

В июне 1931 года ЦИК и СНК РСФСР приняли постановление «Об отходничестве», ознаменовавшее введение организованного набора рабочей силы на фабрики, заводы и стройки. Считалось, что ввоз дополнительной рабочей силы может осуществляться только при условии обеспечения  приезжих жильем. Не случайно в решении ЦК ВЛКСМ о мобилизации 1500 комсомольцев на очередную ударную стройку осенью 1930 года указывалось: «Молодежь, изъявляющая желание выехать, обеспечивается жильем в каменных домах постоянного типа…».

Примерно такими же обещаниями завлекали, судя по воспоминаниям, молодых строителей и вербовщики конкретных  предприятий, например, Сталинградского тракторного завода. Они уверяли, что «уже к зиме 1931 года… будет выстроен социалистический город. Каждый рабочий будет иметь отдельную квартиру… комнаты будут разделены передвижными перегородками. В социалистическом городе будут клубы, гигантские бассейны… в домах будут ванные комнаты. Комнаты будут убираться пылесосами».

В действительности же основной массе мобилизованных пришлось жить в общежитиях барачного типа, где было по щиколотку воды и одно одеяло на бригаду. Проблемы с жильем в начале 1930-х годов существовали на всех «ударных объектах индустриализации».

Это отмечали в частности, участники совещания при НКТ РСФСР  [Народный комиссариат труда РСФСР (Наркомтруд РСФСР), 1917 – 1933 гг.]   в феврале 1931 года, указывая, что даже в Московской области с трудом удалось обеспечить жильем половину рабочих, прибывших на новое строительство.

Сложности быта были настолько очевидны, что их отразили даже апологетические литераторы 1930-х годов. В романе В.К.Кетлинской «Мужество» (1938), посвященном строительству Комсомольска-на - Амуре, ударная стройка и ее энтузиасты проходят тяжелейшее «испытание жильем».

Действительно, большинству приезжих приходилось жить в лучшем случае в фабрично-заводских бараках. В них, как, например, на Челябинском тракторном заводе в начале 1930-х годов, кроме двухъярусных нар, не было никакой мебели, отсутствовали столовые и прачечные, на 50 человек имелся всего один водопроводный кран. Немногим лучше было положение и в Магнитогорске, куда в 1931 году прибыла комиссия ЦК ВЛКСМ во главе с А.В.Косаревым.

В Ленинграде обследование общежитий Ленжилстройтреста, Водоканализации и Жилстроя выявило безобразное состояние этих видоизмененных коммун. «Красная газета» весной 1932 года писала: «Из-за отсутствия топчанов и матрасов в общежитиях спят по двое на одной постели. Имеется много случаев, когда спят прямо на полу. Семейные и одиночки помещаются в общей комнате… на 35 200 проживающих в общежитиях 212 строительных организаций имеется всего лишь 2600 одеял…»  

Такие условия жизни в большинстве бараков выглядели аномалией даже с точки зрения ЦК ВЛКСМ. В срочном порядке было решено провести во всех крупных промышленных городах конкурсы на лучшее содержание рабочих общежитий. VII Всесоюзная комсомольская конференция в июле 1932 года постановила «систематически бороться за создание уютного рабочего жилища, за чистоту в бараках и общежитиях!»

И хотя решение комсомола носило лишь нормализующий характер, компания «борьбы за порядок в бараках» возымела некоторый эффект. Где-то появилась мебель, общие прачечные, столовые. Однако повседневным заботам идеологические структуры постарались придать политический оттенок. Секретарь ЦК ВЛКСМ Косарев, призывая организовать нормальные условия для жизни рабочих в фабрично-заводских общежитиях, писал: «Борьба за теплый барак – это борьба с классовым врагом и его агентурой, использующим наши слабые места во вред социалистическому строительству».

В контексте бытовой политики большого стиля в середине 1936 года благоустройством бараков-общежитий попытались по предложению Г.К.Орджоникидзе заняться жены крупных хозяйственников и руководящего инженерно-технического состава. Парадный, печатавшийся на шикарной глянцевой бумаге журнал «Общественница» публиковал статьи  о том, как окультурить быт жителей бараков и ввести новые нормы организации пространства в общежитиях: «Одна кровать с другой не должны соприкасаться даже изголовьями, совершенно недопустимы общие нары. Сидеть на кроватях или хранить на них какие-либо вещи следует строго воспретить. К… каждой кровати нужно оставить свободный проход шириной не менее 0,35 метра; кроме того, вдоль кроватей  должен быть общий проход шириной не менее 1,5 метра».

В Магнитогорске удалось внедрить этот проект в жизнь. Однако в подавляющем большинстве общежитий во второй половине 1930-х годов бытовые условия были крайне тяжелыми. В Костроме, например, перед Великой Отечественной войной девушек-работниц, нанимавшихся на фабрику «Знамя труда», селили в бараки, где вообще отсутствовала мебель.

Ярким свидетельством убожества общежитского быта являются материалы обследования 1700 рабочих ленинградских общежитий, проведенного в феврале 1937 года. Участники обследования отметили: «Общежития не оборудованы в соответствии с минимальными требованиями, содержатся в антисанитарных условиях…»

 

Рабочие общежития в Александро-Невской лавре.

Летом 1923 г. Петроградский совет распорядился передать все жилые помещения и службы Александро-Невской лавры в ведение губоткомхоза. Власти использовали доставшуюся им недвижимость самым экзотическим способом, вплоть до превращения ее во временное жилье для рабочих, не соответствовавшее никаким санитарным нормам.

Вот пример жалобы в жилищный подотдел Ленинградского губернского отдела коммунального хозяйства. Общее собрание жильцов Невской лавры в октябре 1924 г. констатировало: «Лавра уже есть окраина города, к семейному жилью, как строящаяся для монахов не приспособлена и возможные даже приспособления, как-то кухонные плиты, рабочие делали за свой счет. Печи старинной работы, несовременные, требующие внутреннего ремонта. В большинстве квартир:

1. Вышина потолков 8-9 аршин погонных, холод, неуютность,

2. Водопровода нет,

3. Уборные общие и тоже не в порядке.

4. Праче шной нет, помойных ям нет, рядом кладбище».

В середине 1936 г. благоустройством этих видов временного проживания попытались по предложению Г.К.Орджоникидзе заняться жены крупных хозяйственников  и руководящего инженерно-технического состава. Парадный, печатавшийся на шикарной глянцевой бумаге журнал «Общественница» публиковал статьи о том, как окультурить быт жителей бараков. Прежде всего считалось необходимым разделить огромные и грязные помещения на отдельные комнаты или хотя бы организовать расстановку убогой мебели по нормам элементарной гигиены:

«Одна кровать с другой не должна соприкасаться даже изголовьями, совершенно недопустимы общие нары. Сидеть на кроватях или хранить на них какие-либо вещи следует строго воспретить…

К… каждой кровати нужно оставить свободный проход шириной не менее 0,35 метра; кроме того вдоль кроватей должен быть общий проход шириной не менее 1,5 метра».

Справедливости ради надо сказать, что в Магнитогорске удалось внедрить этот проект в жизнь. Ленинградским рабочим, проживающим, в частности, и на территории Александро-Невской лавры, повезло значительно меньше.

В феврале 1937 г. комиссия представителей областного совета профсоюзов и обкома комсомола провела обследование рабочих общежитий Ленинграда, итоги которого были изложены в докладной записке на имя  руководителей партийной организации города А.А.Жданова, А.С.Щербакова, А.И.Угарова. На первой странице участники обследования отметили: «Общежития не оборудованы в соответствии с минимальными требованиями, содержатся  в антисанитарных условиях…»

Далее в документе шли примеры из жизни конкретных общежитий. Фабрика «Рабочий»  разместила своих тружеников в зданиях бывшей Александро-Невской лавры. Обследование выяснило, что рабочие живут по 80 человек в одном помещении, которое не проветривается. Никакой мебели, кроме кроватей нет, не осуществляется стирка белья, хотя, как указывалось в документе,  «постановление Ленсовета обязывает хозяйственные органы стирать белье  1 раз в декаду за счет проживающих».

Общежития еще одного предприятия, также поселившего своих работников в бывших кельях, по свидетельству членов комиссии, «уплотнены сверх всякой нормы: норма, установленная Ленсоветом на одного человека 4,25 кв.м., а в комнате 30 метров поселены 20 человек. Им даны лишь 14 коек. В общежитии нет уборных, нет умывальников».

По сути дела, это были настоящие петербургские трущобы, но советского образца, кстати сказать, представляющие еще одну тайну истории города на Неве в XX в.

Условия повседневной жизни в трущобах  формировали и соответствующие нравы их обитателей. Члены комиссии отмечали, что в общежитиях «имеет место пьянство, хулиганство, драки, прививается нечистоплотность и некультурность… нет никаких развлечений, целый день играют лишь в карты и пьют водку, процветает воровство».

Люди, чуть более требовательные к условиям жизни, чем основная масса, часто впадают в глубокую депрессию. Одна из проживавших в общежитии фабрики «Рабочий»  девушек заявила: «Вечный шум, гам, ругань, пропажи и упреки. За все три года, что я прожила в этом общежитии, не было ни одной интересной лекции, ни одного мероприятия, что помогло бы рассеяться и задуматься над жизнью с общественной точки зрения. Ввиду всех этих условий я бросила учиться в школе среднего образования.

Огромное желание сделать много, но попадешь «домой», и приходят все, появляется озлобленность, обида за невнимание и все время хочется плакать».

 

О самоубийствах.

Христианская традиция осуждает суицид. В дореволюционной России под воздействием православной церкви, определявшей аксиомы общественной морали,  складывались и соответствующие представления о самоубийстве. Церковь запрещала хоронить людей, добровольно ушедших из жизни, по религиозным обрядам, а государство ущемляло их в правовом отношении уже после смерти. Предсмертные распоряжения самоубийц не имели юридической силы, а покушавшиеся на свою жизнь могли подвергнуться тюремному заключению.

И тем не менее факты самоубийства в дореволюционном Петербурге не были редкостью.

В 1881 г. на 100 тыс. жителей столицы было зарегистрировано 13,7 случаев суицида, в 1900 -13,4, а в 1910 – 38,5! В период Первой мировой войны количество самоубийств значительно уменьшилось, составив, 10,6 случаев на 100 тыс. жителей        Петрограда.

Не исчезло явление суицида и после прихода большевиков к власти. В 1924 г. на 100 тыс. ленинградцев было зарегистрировано 33,3 случая добровольного ухода из жизни. Ленинград в те годы занимал седьмое место в мире по показателям суицидальности. В 1928 было зафиксировано 37,5 случая самоубийств на 100 тыс. жителей, а в 1940 – всего – 22.

Вообще, согласно статистическим наблюдениям, количество самоубийств колеблется где-то между 10 и 40 случаями на 100 тыс. человек.

В дореволюционном Петербурге 70% женщин, покончивших с собой,          сделали это с помощью яда. В 1925-1926 гг. этим способом убила себя примерно половина суициденток, а в 1934 г. – всего около четверти. Прием яда – наиболее «комфортный» способ свести счеты с жизнью. Эта сомнительная «роскошь» доступна в стабильном, экономически развитом обществе. В 1930-е годы большинству ленинградцев были совершенно недоступны уже распространенные в Европе снотворные, которые использовались и в случае самоубийства.

Самым распространенным способом самоубийств стало повешение: веревки были доступны.

Суицид в Советском Союзе все больше и больше приобретал черты позорного явления. Примеры такого отношения подавали власть и прежде всего сам И.В.Сталин. На попытку самоубийства сына Якова весной 1928 г. он, в письме к жене Н.С.Аллилуевой, отреагировал следующим образом: «Передай Яше от меня, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего». Еще более демагогическим стало отношение Сталина к суициду жены. Аллилуева, как зафиксировано в официальном некрологе, умерла «в результате болезненного состояния».

На этом фоне  вполне естественным кажется решение молодых рабочих ленинградского завода «Электросила», в 1931 г. заклеймивших поступок покончившего с собой комсомольца следующим образом: «Это выродок… Он в коллективе активно не работал и был связан с одиночками».

 С начала 1930-х годов власти вообще стали замалчивать сведения о самоубийствах. Прекратил свою работу сектор социальных аномалий при ЦСУ СССР, где в 1920-е годы изучались причины добровольной смерти людей. В 1930-е годы  о суициде стало не принято писать не только в публицистической, но и в художественной литературе. Резкой критике был, например, подвергнут вышедший в 1934 г. роман В.В.Вересаева «Сестры», за то, что главный герой, рабочий парень Юрка, повесился под впечатлением методов раскулачивания.

Заметное влияние на общественное мнение оказала книга  Н.А.Островского «Как закалялась сталь» (1932-1934), автор которой называл добровольный уход из жизни предательством делу революции.

Неудивительно, что власти продолжали следить за динамикой суицидов скрытно. Случаи добровольного ухода людей из жизни стали привлекать  особое внимание партийных и советских организаций  после убийства С.М.Кирова. Суицид как лакмусовая бумажка обнаруживал неоднозначные явления в процессе формирования советского общества. В Ленинграде  факты самоубийства, фиксируемые милицией, систематически рассматривались обкомом ВКП(б) и лично А.А.Ждановым.

В 1935 г. он обратил внимание на сообщение об убившей двух своих детей трех и пяти лет, а затем повесившейся работнице завода «Вулкан».

Женщина оставила записку: «Сделала это сама я от худой жизни».

Но с особой тщательностью изучались факты самоубийства коммунистов. Суицид члена ВКП(б) в обстановке политического психоза, раздуваемого в стране в 1930-е годы, рассматривался как дезертирство и даже как косвенное доказательство вины перед партией, что в дальнейшем могло повлиять на судьбы родных и близких. Это начинали понимать многие, и не удивительно, что в минуты психологического срыва, люди оставляли весьма своеобразные записки.

Зимой 1937 г. в одной из ленинградских больниц застрелился лежавший там человек, член ВКП(б) с 1905 г. В своей предсмертной записке, адресованной обкому партии большевиков, он написал: «В моей смерти прошу никого не винить. Мучительные физические боли не дают мне возможности переносить их дальше. Политики в моей смерти не ищите, бесцельно.  Был постоянно верен своей партии ВКП(б) и остался верен. А Великому Сталину сейчас как никогда нужно повести твердый и решительный разгром всех остатков вражеских партий и классов. Никаких отступлений. Жалею, что меня покинули силы в этот момент. Поддержите все же, если сможете, товарищи, материально и морально семью мою. Прощайте. Счастливо и радостно стройте  свою жизнь. Рот фронт».

Власти удалось убедить людей, что самоубийство – это предательство дела социализма, проявление малодушия, почти преступление. Конечно, не следует думать, что в советское время в семье самоубийцы не горевали о потере. Просто причину смерти в этом случае старались скрыть.

***

Автор страницы:

Личный взгляд. Да, некоторые факты, характеризующие Советскую власть изложены. Но ситуация рассматривается, как будто в основном, с позиции ущемленных привилегий бывшей царской элиты. Сквозит сочувствие, как будто,  лишь к обиженной научной, художественной интеллигенции. Все факты, ошибки, нелепости Советской власти, все попытки выйти из кризисной ситуации словно пригвождены к позорному столбу неумолимо, жестко.

Словно не было при царизме ни ночлежек, ни нищеты,.. а церковные деятели  все без исключения были идеалом нравственности, и не было среди них ярых защитников капитала с оружием в руках, противников Советской власти.

Вот, к примеру, выдержка из статьи

«Слепые щенята по сравнению с вождем-русофобом» из журнала «Русский Дом», №3 за 2015 год:

- Современная официальная Россия вовсе не отождествляет себя и свой народ с Ильичом.

Достаточно вспомнить слова, обращенные президентом В.В.Путиным парижской диаспоре первой волны на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, в которых дана нелицеприятная оценка революционной власти большевиков. Вместе с тем, Россия справедливо называет крушителей памятников Ленину на Украине вандалами…».

К сожалению,  автор страницы не нашла в интернете этих слов В.В.Путина.

И, главное, разве такая «нелицеприятная» оценка единожды была произнесена, и не трактуется основополагающей в характеристике  в целом Советской власти?

***

“ПИСЬМО К АМЕРИКАНСКИМ РАБОЧИМ”,  В.И.Ленин, 1918 г. (выдержка).

<…>

Обвиняют нас в разрушениях, созданных нашей революцией...

И кто же обвинители? Прихвостни буржуазии, — той самой буржуазии, которая за четыре года империалистской войны, разрушив почти всю европейскую культуру, довела Европу до варварства, до одичания, до голода. Эта буржуазия требует теперь от нас, чтобы мы делали революцию не на почве этих разрушений, не среди обломков культуры, обломков и развалин, созданных войной, не с людьми, одичавшими от войны.

О, как гуманна и справедлива эта буржуазия!

Ее слуги обвиняют нас в терроре...

Английские буржуа забыли свой 1649, французы свой 1793 год.

Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов.

Террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применять рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии! Террор был справедлив и законен, когда его применяли в интересах замены одного эксплуатирующего меньшинства другим эксплуататорским меньшинством. Террор стал чудовищен и преступен, когда его стали применять в интересах свержения всякого эксплуататорского меньшинства, в интересах действительно огромного большинства, в интересах пролетариата и полупролетариата, рабочего класса и беднейшего крестьянства!

Буржуазия международного империализма перебила 10 миллионов человек, искалечила 20 миллионов на “своей” войне, войне из-за того, английским или немецким хищникам господствовать над всем миром.

Если наша война, война угнетенных и эксплуатируемых против угнетателей и эксплуататоров, будет стоить полумиллиона или миллиона жертв во всех странах,— буржуазия скажет, что первые жертвы законны, вторые преступны.

 <…>

Пусть кричит на весь свет продажная буржуазная пресса о каждой ошибке, которую делает наша революция. Мы не боимся наших ошибок.

От того, что началась революция, люди не стали святыми. Безошибочно сделать революцию не могут те трудящиеся классы, которые веками угнетались, забивались, насильственно зажимались в тиски нищеты, невежества, одичания. И труп буржуазного общества, как мне приходилось уже однажды указывать, нельзя заколотить в гроб и зарыть в землю. Убитый капитализм гниет, разлагается среди нас, заражая воздух миазмами, отравляя нашу жизнь, хватая новое, свежее, молодое, живое, тысячами нитей и связей старого, гнилого, мертвого.

На каждую сотню наших ошибок, о которых кричит на весь свет буржуазия и ее лакеи (наши меньшевики и правые эсеры в том числе), приходится 10 000 великих и геройских актов — тем более великих и геройских, что они просты, невидны, спрятаны в будничной жизни фабричного квартала или захолустной деревни, совершены людьми, не привыкшими (и не имеющими возможности) кричать о каждом своем успехе на весь мир.

Но если бы даже дело обстояло наоборот, — хотя я знаю, что такое допущение не верно, — если бы даже на 100 наших правильных актов приходилось 10 000 ошибок, все-таки наша революция была бы, и она будет перед всемирной историей, велика и непобедима, ибо первый раз не меньшинство, не одни только богатые, не одни только образованные, а настоящая масса, громадное большинство трудящихся сами строят новую жизнь, своим опытом решают труднейшие вопросы социалистической организации.

<…>

***

БЫЛА БЫ ТОЛЬКО «ПОЛИВКА КРОВЬЮ» ОТ «ЦАРЯ И БОГА», ЛИШЬ БЫ НЕ ОТ «ЧЕРНИ»…

Когда-то граф Ксавье де Местр, писатель и офицер, брат известного дипломата и публициста, посланника Сардинии при дворе Александра I, не моргнув глазом,  философствовал в светском салоне:

«Цивилизация – это растение, требующее для успешного произрастания поливки кровью».

Вокруг все восхищались: «Как он мил», «как изящно сказано», «какая феерическая мысль»…

Что касается сути дела, то кровь из живых леек: русских ли крепостных пахарей, французских ли углекопов, или испанских виноградарей, мало кого трогала. Солдаты находились вне сферы надушенного придворного гуманизма.

Большинство идеологов войны, представленных на страницах книги [«У нас это невозможно», С.Льюис], принадлежат XVIII, началу  XIX века, или еще более раннему времени, начиная с епископа Августина и его толкования заповеди «Не убий». А именно: «Ее отнюдь не преступают те, что ведут войны по полномочию от бога». На протяжении веков «поливка кровью» была делом обыкновенным, узаконенным и признанным вне зависимости от ее побудительных причин.

Была бы только она от «царя и бога», лишь бы не от «черни».

Кстати, именно от нее, от парижских санкюлотов и бежали из революционной Франции в Россию братья де Местр.

По необычным подсчетам русского писателя М.Энгельгардта Наполеон «во время своей достославной карьеры пролил 800 000 тысяч ведер крови», истребив два миллиона человек.

Один из эпизодичесикх персонажей  в романе Синклера Льюиса «У нас это невозможно» генерал в отставке, Эджуэйс говорит:

- Признаюсь, хотя я ненавижу войну, но есть вещи и похуже.  Ах, друзья мои, гораздо хуже!

Это – состояние так называемого «мира», когда рабочие организации заражены, словно чумными микробами, безумными идеями анархической красной России!

<…>

(А.Архангельский, предисловие к роману С.Льюиса «У нас это невозможно»).

***

«ЭТО САТАНИЗМ КАКОЙ-ТО!»: КАЗАНЬ ПРЕБЫВАЕТ В КУЛЬТУРНОМ ШОКЕ ОТ УЛИЧНЫХ ЧУДОВИЩ С ГОЛОВАМИ ЛЕНИНА И СТАЛИНА

http://www.evening-kazan.ru/articles/eto-satanizm-kakoy-to-kazan-prebyvaet-v-kulturnom-shoke-ot-ulichnyh-chudovishch-s-golovami-lenina-i-stalina.html

24.07.20

Ольга Юхновская

«Это сатанизм какой-то!»: Казань пребывает в культурном шоке от уличных чудовищ с головами Ленина и Сталина

Не успели казанцы подивиться на серебряных гуманоидов , которых «высадил» на улицы самодеятельный скульптор, как нас подстерег новый культурный шок. На улице Павлюхина перед еще не открытым торговым центром Kazan Mall появилась уличная экспозиция «Атлеты неофутуризма». Политические идолы прошлого века - Маркс, Ленин, Сталин, Черчилль… - представлены в виде фантасмагорических чудищ, в которых слились воедино части чьих-то тел, растений, кирпичи и головы вождей. К диковинным скульптурам стекаются толпы народа - одни плюются, другие восторгаются, и все делают селфи.

В экспозицию вошли пять скульптур под названиями «Вратарь», «Судья», «Защитник», «Нападающий» и «Капитан». И если у просвещенных зрителей они вызывают ассоциации с мистическими полотнами Гойи и Босха, то менее искушенные ассоциируют арт-объекты с триллером «Нечто».

К примеру, скульптура «Судья» опирается на человеческое сердце и статные тела неведомых существ, из которых произрастает то покрытая мхом грибница, то кровеносная система, а на ней тут и там висят головы Ленина. Длинную шею-позвоночник, поросшую маленькими Ильичами, венчают две большие ленинские головы, зорко следящие за пространством. Как тут не вспомнить - «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Молодежь рядом с «Судьей» посмеивается, что это неплохая альтернатива памятнику Ленина на площади Свободы - все-таки XXI век на дворе.


Безусловным хитом выставки является композиция «Защитник»: здесь в коконе-капюшоне из кирпичей, ткани и чего-то биоаморфного спряталась голова Сталина. В сопроводительной информации поясняется, что это метафора «темы зарождения и развития диктаторской власти в недрах ничего не подозревающего социума».

Я совершенно социофобный персонаж, поэтому в публичных дискуссиях о своих работах не участвую, - ответил на вопросы корреспондента «Вечерней Казани» сам художник Дмитрий Каварга, который называет себя «биоморфным радикалом».

- Обычно арт-сообщество реагирует на мои опыты очень позитивно, а народ - ровно наоборот.

Реакция всюду схожа, что в Москве, что в Питере люди реагируют довольно резко. Но это все от невежества. У нас в России очень мало современной скульптуры в общественном пространстве. Но я всегда с удовольствием цитирую слова академика Сергея Капицы: «Культуру надо насаждать. Даже силой. Иначе нас всех ждет крах». Не надо воспринимать изображения известных персонажей в моих работах как провокацию или оскорбление. Любые провокации искусством не являются моей стратегией, я далек от политики.

Это всего лишь философский троллинг. Понимаете, по сравнению с даром жизни, всеми ее чудесами, с красотой тела, силой энергии эти персонажи просто маленькие символы временных событий. Их было много и будут новые, они - мыслительный мусор. Вместо того чтобы увидеть в скульптурах сложную завинченность форм, пластическую красоту и напряжение, сознание людей цепляется за эти литературные маркеры. Ну а дальше восприятие заканчивается и начинается бурление.
<…>

 

***

МАСШТАБ ГЕНИЯ

21 апреля 2020

К 150-летию со дня рождения В.И. Ленина.

https://gazeta-pravda.ru/issue/internet-vypusk-gazety-pravda-21-aprelya-2020-goda/masshtab-geniya/

Доктор исторических наук, профессор, лауреат премии Ленинского комсомола Владислав ГРОСУЛ в беседе с политическим обозревателем «Правды» Виктором Кожемяко.

Тему этого разговора определил мой собеседник — выдающийся современный историк Владислав Якимович Гросул. Он с одобрением отнёсся к возможным вариантам нашей беседы, названным мною в преддверии ленинского юбилея, но начать предложил с личности вождя.

— Ужас, что сейчас с молодёжью творится, — аргументировал он. — Меня пригласили недавно выступить перед девятиклассниками. И что же? Спрашиваю, кто такой Ленин, а они не могут ответить. Да и у многих вполне взрослых, как вы сами знаете, по этому вопросу каша в голове.

Достаточно вспомнить, с каким высокомерным пренебрежением обычно говорит о Ленине нынешний президент страны. Вместо того чтобы гордиться таким истинно великим соотечественником!..

Это был человек колоссальных способностей

— Владислав Якимович, а могут ли быть обоснованные сомнения в том, что Ленин — гений?

— По-моему, нет. И тут самый весомый довод — его дела, свершения, интеллектуальное и практическое наследие, которое он оставил. По социологическим опросам ООН Ленин долгое время считался крупнейшим политическим деятелем ХХ столетия. Это уж потом задействовали «гарвардский проект», в соответствии с которым была начата организованная дискредитация советского вождя, так сказать, свержение его с пьедестала.

 

— А как определяются качества политического или государственного деятеля?

— Существует система вопросов, позволяющая более или менее точно эти качества определить. Речь идёт как о врождённых способностях, так и о приобретённых в течение жизни, учёбы, работы. Если же говорить о мозговых данных Ленина, то для этого имеется особый, уникальный и очень интересный материал.

 

— Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что необыкновенные ленинские способности к моменту его кончины были уже достаточно широко известны. Вот почему, когда он умер, сразу же была создана специальная лаборатория для изучения его мозга, превращённая потом в Институт мозга. Руководить этой ответственной работой пригласили крупнейшего специалиста по мозгу — немецкого профессора Фогта. Он приехал вместе со своей женой-помощницей. Приехали они на два-три месяца, а задержались чуть ли не на три года.

 

— И всё это время были заняты изучением ленинского мозга?

— Да, представьте себе. Они провели скрупулёзные, тщательнейшие исследования, итоги которых вылились в обстоятельный доклад. Приведу из него несколько итоговых строк: «В заключение доклада Фогт сделал следующие выводы. Общее строение мозговой коры в целом обладает в мозгу Ленина отличиями от мозга людей со средним уровнем и указывающими на принадлежность мозга Ленина к высшему типу строения. Одарённость Ленина отнюдь не была односторонней. Многогранность его гения подтвердилась и при микроскопических исследованиях его мозга».

 

— То есть это, безусловно, был мозг особой организации?

— Я не физиолог, но представляю, что у него был большой процент серого вещества по отношению к нейронной массе. Между прочим, на грани. Ещё чуть-чуть — и это была бы уже противоположность.

 

— Сталин написал, что Ленин был на голову выше всех, кто его окружал.

— Да, именно так. При этом Сталин, как ученик Ленина, имел в виду и себя. Ближайшее ленинское окружение это понимало, отдавало себе отчёт. Это понимали и противники, даже враги. Например, Деникина спрашивали: «Почему же вы проиграли красным?» Ответ нередко следовал односложный:

«А у нас не было Ленина».

И это правда! Красными действительно руководил необыкновенный человек — колоссальных способностей и широчайших знаний, обладавший на этой основе даром предвидения.

 

***

Новости:

Открылся второй пункт обогрева для бездомных людей.

Палатка благотворительной организации «Ночлежка» начала работать ежедневно с 20.00 до 8.00 по адресу: Шкиперский проток, 18/16, вход со стороны снегоплавильного пункта. Первый пункт обогрева открылся ранее на Политехнической улице рядом с домом № 11. В палатках нуждающиеся могут бесплатно поесть, переночевать и получить медпомощь.

(из газеты «Вечерний Санкт-Петербург» от  16 октября 2019).

 

Литература:

Петербург советский: «новый человек в старом пространстве. 1920-1930-е годы. / Измозик В.С., Лебина Н.Б. – СПб.: Крига, 2010.

Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю / Наталия Лебина. – М.: Новое литературное обозрение, 2015. -  (Серия «Культура повседневности»).  2015.

 

 КНИГА ОТЗЫВОВ