«Лицо индустрии всегда под слоем грима…»

В 1886 г. Марк Твен в знаменитой речи «Рыцари труда. Новая династия» назвал рабочего «самым ошеломляющим порождением самой высокой цивилизации нашего мира, и лучшим, и достойнейшим».

 «…люди, душа которых прозябает в обыденности, люди, которые к концу дня уже не имеют ни малейшего сходства с победителями на триумфальных колесницах, напоминая скорее усталых мулов, по которым  слишком уж часто прохаживалась плетка жизни» (Ф.Ницше).

 

o «Рыцари труда» (из книги «Литература США XX века).
o Протестантские деноминации в США и социальные реформы… (К.С.Гаджиев, «Сравнительный анализ национальной идентичности США и России»).
o «Рабочие  Америки к рабочим Франции» (отрывки).
o Мускулы и кровь (Рэчел Скотт, 1974 г.).

 
«РЫЦАРИ ТРУДА» (из книги «Литература США XX века).

 «В 30-е годы, с жадностью прочитав всего Маркса,  мы узнали о существовании Рабочего и поняли, испытав при этом чувство облегчения, что у Рабочего и Негра – одна общая цель» (Джеймс Болдуин).

«Есть вещи, которые ты никогда не должен соглашаться терпеть. Вещи, которые ты всегда должен отказываться терпеть. Несправедливость, унижение, бесчестье, позор. Все равно как бы ты ни был юн или стар. Ни за славу, ни за плату, ни за то, чтобы увидеть свой портрет в газете, ни за текущий счет в банке. Просто не позволять себе терпеть» (У.Фолкнер «Осквернитель праха»).

industry.jpgАмериканская литература не раз обращалась к непосредственному изображению большого современного производства и отношения людей к структуре этого производства. Под «индустриализмом» в таких случаях понималась непрерывно растущая и усложняющаяся система машин и механизмов, технических усовершенствований, огромных промышленных комплексов; художника интересовали прежде всего социальные  и психологические последствия этой системы для личности. В литературе изображались условия труда, быт пролетариата… Ведущими жанрами такой литературы были рабочий роман, «индустриальная» поэзия, документальная проза и публицистика.

Первые произведения подобного рода стали появляться в США еще в середине XIX в., повесть Ребекки Хардинг Дэвис «Жизнь на литейных заводах» (1861)… Дэвис не убоялась обращения к столь «низкой», согласно позднеромантическим художественным канонам, теме, как условия труда рабочих.

За столетие с лишним, прошедшее со времени выхода «Жизни на литейных заводах», литература США накопила очень большой опыт изображения жизни рабочего класса… Одним из этапов была литературная деятельность «разгребателей грязи» и генетически связанная с идейно-художественными установками макрейкерства проблематика и поэтика «Джунглей» (1906) Эптона Синклера, его же романа «Король Уголь» (1917), таких произведений Джека Лондона, как «Отступник» (1906) и  отчасти «Лунная долина» (1913), в известной мере – и ранних сборников Карла Сэндберга «Стихи о Чикаго» (1916) и «Дым и сталь» (1921).

Потогонная Тэйлоровская система.

«Джунгли» писались в те годы, когда в американской индустрии повсеместно внедрялась «прогрессивная» тэйлоровская потогонная система. Как известно, система Тэйлора основывалась на идее превращения рабочего в придаток машины; во главу угла ставилось строжайшее разделение труда, сведение деятельности работника к одной механически выполняемой операции, что должно было повысить производительность труда. Понятие «рабочий» для Тэйлора и его последователей синонимично понятию «экономический человек»; иными словами, за рабочим не признается никаких духовных интересов, ОН ПРОСТО ЖИВОЙ МЕХАНИЗМ, который необходимо заставить действовать производительнее, внедрив научную организацию и специализацию труда и систему материального поощрения.

o Критикуя своих предшественников, Тэйлор писал: «Философия, лежащая в основе всех остальных признанных систем организации, делала необходимым, чтобы рабочий был ответствен за свою работу, предоставляя ему выполнять ее, как он находит лучшим, при незначительной помощи со стороны управления». Тэйлоризм же возлагал ответственность за качество работы на кадры менеджеров, предоставляя рабочему лишь выполнять свое строго ограниченное задание, не теряя при этом ни секунды.

o Этим, собственно, и занимается на бойнях Юргис Рудкус и другие герои «Джунглей». Поначалу Юргис не может понять, ПОЧЕМУ РАБОЧИЕ ТАК НЕНАВИДЯТ СВОЙ ТРУД – и сам завод, и весь квартал, и весь город, ставший для них тюрьмой. Но герой Синклера ощутит в себе ту же ненависть, когда и ему откроется главный принцип «индустрии» - выжимание из рабочего всех соков.  Силач и деревенский красавец в первых главах романа, Юргис к концу книги напоминает уже не человека, а комок плоти, отчаянно борющийся за  то, чтобы не погибнуть. «Распухший, покрытый красной сыпью, в поту, он походил на какое-то странное нечеловеческое существо» (Синклер Эптон. «Джунгли»).

«Повышенно» актуальной проблематика «индустриализма» была в эпоху «красных тридцатых». Мировой экономический кризис обнажил глубинные противоречия промышленного развития при капитализме и оказался мощнейшим стимулом радикальных настроений, охвативших и пролетариат  и интеллигенцию. В это время переживает расцвет пролетарский роман, чьим высшим достижением явились «Обездоленные» (1933) Джека Конроя и эстетически близкие ему романы Шервуда Андерсона «По ту сторону желания» (1932) и «В битве с исходом сомнительным» (1936) Джона Стейнбека. Выходит в свет созданный по инициативе Драйзера знаменитый документально-публицистический сборник «Говорят горняки Харлана», посвященный бастующим шахтерам Кентукки.

Антология «Пролетарская литература в Соединенных Штатах» (1935), вышедшая под редакцией Майкла Голда и Джозефа Норта, объединила 63 писателя, связавших в эти годы   свое творчество с жизнью и борьбой рабочего класса.

После второй мировой войны намечается новый этап той же темы рабочей Америки; он отмечен преобладанием документальной прозы, в частности, как «На конвейере»  (1957), Гарри Сводоса, а также сборниками-интервью Стадса Теркела («Работа», 1975 и др.). Герои документальной книги «На конвейере» - рабочие дневной смены на автосборочном заводе – на первый взгляд мало напоминают Юргиса Рудкуса [«Джунгли»]:  их заботит не кусок хлеба на завтра, а необходимость вовремя сделать очередной взнос за купленный в рассрочку автомобиль, им не приходится работать по колено в жидкой грязи, их права оберегает сильный профсоюз, им доступно приобщение к культуре.

Времена изменились; рабочий класс завоевал для себя реальные жизненные блага. НО ОСТАЛАСЬ НЕИЗМЕННОЙ САМАЯ СУТЬ «ИНДУСТРИАЛЬНОЙ» ПРОБЛЕМЫ: отчужденность рабочего от своего труда, превращение человека в автомат, затерянность и стертость личности в макрокосме современного предприятия и в итоге – неизбежная ненависть к машине и ко всей «индустрии». «Все люди, с которыми я работал на конвейере в прошлом году, чувствовали себя как загнанные животные», - писал Сводос в статье «Миф о счастливом рабочем».  «Счастливые» рабочие эпохи «человеческих отношений» настолько вымотаны предельно интенсивным темпом работы и ее убийственным однообразием, что и их контакты друг с другом подобны взаимодействию деталей механизма.  «Зачем нам знакомиться, - рассуждает один из героев, - ведь завод громаден, и не все ли равно, кто сегодня оказался рядом с тобой?»

Как бы обобщая собранный Сводосом материал, известный социолог Э.Фромм констатировал: «Рабочих  все больше лишают права свободно мыслить и действовать; труд становится все  более однообразным и бездумным. Рабочему отказывают в самой жизни: всякая попытка анализа, творчества, всякое проявление любознательности, всякая независимая мысль тщательно изгоняются – и вот неизбежно рабочему остается либо бегство, либо борьба; его удел – безразличие или жажда разрушения, психическая деградация».

В литературе феномен разрушения личности рабочего был исследован (причем до Фромма, да и до Сводоса) Артуром Миллером; мы имеем в виду помеченные 1955 г. драмы «Вид с моста» и «Воспоминание о двух понедельниках»… На сцену является новый для Миллера тип героя: рабочий с искалеченным «индустрией» сознанием (Эдди в пьесе «Вид с моста»), человек, упорно – при всей обреченности таких усилий – сопротивляющийся «психической деградации», на которую его обрекает механическое существование в среде «синих воротничков» (Берт, Кеннет в драме «Воспоминание о двух понедельниках»).

Звучание обеих «индустриальных» драм Миллера пессимистично до безнадежности… Миллер отчетливо видит и социальные причины, порождающие такие трагедии: «Люди живут подобной жизнью, так как вынуждены служить аппарату промышленности, дающему им насущный хлеб и оставляющему на их собственное усмотрение поиск духовной пищи».

Курта Воннегута, - пожалуй, самого значительного из послевоенных американских художников, чье творчество связано с проблематикой индустриализма,  интересуют философские аспекты и преломления этой проблематики: динамика развития  и перспективы  современного «индустриального» общества, сформированный им тип личности – рационалиста, технократа, поборника «чистой» науки, не задумывающегося о социальных приложениях ее открытий. Как и Миллера или Сводоса, Воннегута глубоко тревожит механистичность повседневного существования и автоматизм сознания…

Доводя эту тенденцию до ее логического завершения в своих романах-фантазиях, Воннегут показывает мир таким, каким он неизбежно окажется, если победит принцип тотальной рационализации технократического образца. Миром без людей, перебивших друг друга, потому что они со своими человеческими слабостями и несовершенством лишь мешали вполне совершенным машинам двигать вперед дело «прогресса» («Сирены Титана», 1958).  Миром, где не осталось ничего живого, потому что гениальный физик Феликс Хонникер,  решая конкретную задачу и не думая о последствиях, изобрел вещество, способное уничтожить жизнь («Колыбель для кошки»). Миром, в котором рационализм не только оправдывает, но и повелевает во имя того же «прогресса» уничтожить десятки тысяч людей, а такие категории, как этика и ответственность, просто не укладываются в «научную структуру мышления» («Бойня номер пять», 1969). Миром, настолько порабощенным идеей беспорочного величия машины и безоговорочной истинности научных методов организации жизни, что самый бунт против превращения человека в машину не может не принять машиноподобных и чисто разрушительных форм («Завтрак для чемпионов»).

«Я много думал, для чего нужно искусство, - сказал Воннегут в одном из интервью. – Самое лучшее, что я мог придумать, это моя теория канарейки в шахте. Согласно этой теории, художник нужен обществу потому, что он наделен особой чувствительностью. Он, как канарейка, которую берут с собой в шахту; посмотрите, как она мечется в клетке, едва почувствует запах газа, а люди со своим грубым обонянием еще и не подозревают, что грядет опасность». 

Книги Воннегута и выполняют эту, всегда актуальную для искусства задачу ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЯ О НАКАПЛИВАЮЩЕЙСЯ В НЕДРАХ ОБЩЕСТВА ОПАСНОСТИ – об угрозе непоправимой катастрофы, к которой способен привести индустриализм, если он и дальше будет стимулировать рост технократических идей и машинизацию сознания, уже не способного воспринять какие бы то ни было гражданские и гуманистические идеалы.

«Машина – феномен современности…»

Индустриализм уже на ранней стадии НТР рассматривался рядом американских мыслителей… как сила, формирующая духовный склад, психологию, поведение людей, которые могут быть и не связаны с «индустрией» непосредственно и профессионально. Как «императив», за которым признавалась не только возможность самоопределения, но и возможность детерминирования общественного развития.

Горячий пропагандист конструктивизма Ле Корбюзье в 20-е годы писал: «Машина – феномен современности – производит в мире реформацию духа… Машина построена на основе не фантазии, а особой духовной системы, которой человек отдал самого себя, системы, которая создала целое новое мировоззрение.

Машина - вся от геометрии. Геометрия – наше великое творение, приводящее нас самих в восторг…

Уроки машины – чистота, экономия, воля к мудрости. Новая мечта: эстетика чистоты, согласованных усилий, приводящих в движение математические механизмы нашего разума».

В Америке – быть может, потому, что она всего ближе подошла к «новой мечте» и раньше других убедилась в ее уродливости, - подобная патетика даже в 20-е годы не вызывала широкого сочувственного отклика. Однако сама мысль об «особой духовной системе», возникающей под воздействием постоянного контакта с машиной, как раз в Америке находила самые бесспорные подтверждения.  Другое дело, что под пером лучших американских писателей «особая духовная система» приобретала вид не вожделенной «мечты», а реальности, которой необходимо противодействовать, ибо «укорачивание», стандартизация, «геометризация» духовного мира были восприняты передовой литературой США как один из самых тяжких пороков буржуазного прогресса (здесь следует вспомнить опыт О`Нила, в частности его драму «Косматая обезьяна», 1921).

Льюис Мамфорд, много занимавшийся общественными аспектами индустриализма, еще в 1930 г. писал: «Если мы стремимся к более или менее верному представлению о роли машины, мы должны принять во внимание не только ее практическое назначение, но и ее психологическую функцию, ее эстетические и этические следствия… Вторжение машины в жизнь современного общества могло бы стать сюжетом великой драмы». 

Создатель «Песни о выставке», этого гимна «пресвятой Индустрии», Уитмен при всем своем преклонении перед победами технического гения все-таки первым поставил в «Демократических далях» проблему, к которой в XX в. американская литература возвращалась бесконечно: «Не важнее ли…  корабли, машины и фермы, чем откровения самих великих рапсодов, художников, вещих литературных жрецов?.. Приветствую и корабли, и машины, и фермы, но… по-моему, душа человеческая не может удовлетвориться лишь ими».

В 1922 г. В.Л. Паррингтон записывает: «Сложность американской действительности и американский детерминизм. Сложность вытекает из следующих причин:

  • Машинное производство. Экономическая машина настолько велика, что превращает человека в карлика и создает у него чувство бессилия.
  • Огромный город превращает личность в стандартную ячейку. Механизированный транспорт и массовая продукция стирают индивидуальные различия. Мы одеваемся, живем, думаем, работаем, развлекаемся одинаково. «Сатердей ивнинг пост» быстро нивелирует американского читателя. Стандартизация.
  • Концентрация богатств порождает кастовость.
  • Механическая психология. Бихевиоризм: раздражитель  и реакция на него, протоки и железы. Личность рассматривается как механизм, приводимый в действие инстинктом и привычками.

Америка сегодняшнего дня – это огромнейшая и сложнейшая машина из всех известных миру. Индивидуализм уступает место регламентации, кастовости, стандартизации. Оптимизм исчезает. На горизонте маячит пессимизм. Готовится почва для психологии натурализма».

Лучшие произведения литературы о пролетариате – скажем, «По ту сторону желания» (1932) Андерсона или повесть Стейнбека «О мышах и людях» (1937) сочетали в себе точную в каждом штрихе социальную живопись с философской и этической глубиной, эпичностью…

Первым американским писателем, который увидел в машине не «железное чудище», как Мэлвилл, и не втаптывающего в землю «железного коня», как Торо, а сгусток созидательной энергии и олицетворение современной красоты, был Уитмен. В 1876 г. он написал стихотворение «Локомотив зимой», в котором прославляет мчавшегося через прерию «горластого красавца», любуясь его «черным цилиндрическим телом», «крепко сбитым остовом».

Ты образ современности – символ движения и силы –

пульс континента…

Мчись по моим стихам, освещая их мельканием твоих фонарей,

оглашая их твоим бесшабашным шумом… (перевод И.Кашкина)

Всю свою творческую жизнь был тесно связан с Уитменом Сэндберг, автор «Стихов о Чикаго», «большой индустриальный поэт Америки», как назвал его Маяковский.

Сэндберг писал о «непоэтичном» - о трущобах, стачках, нищете, банковских конторах, ночлежках, небоскребах, вокзалах. Взаимоотношение двух философски осмысленных образных рядов – жизнь деятельная, «чикагская», и жизнь безграничная и неизменная в своем круговороте, город и прерия, сталь и трава… По сравнению с Синклером это новый тип в движении «индустриальной» темы. Вводя тему прерии, органично соединяя ее с темой Чикаго, Сэндберг стремится к философской глубине и осмыслению большой «индустриальной» проблематики.

Он был певцом  рабочей Америки, автором таких классических для пролетарской поэзии США стихотворений, как «Динамитчик», «Памяти достойного», «Выбор»… выступая от имени пролетариата, он требовал социальной справедливости. Буржуазный «прогресс» обострял классовые антагонизмы, приводил к массовой безработице.

Сэндберговский «космос», его «тени» и «потери», присутствующее в его поэзии ощущение вечно одинакового круговорота бытия, даже налет мистицизма - все это в конечном счете вызывалось сомнениями в том, истинно ли само направление современной жизни, само стремление к  безостановочному развитию и переделке мира на «индустриальных» основах.

По ритмике и образности «Небоскреб» - одно из самых урбанистических, «индустриальных» стихотворений в американской поэзии XX в.:

…сигналы

судов, пробирающихся сквозь гавань, сеть

красных и белых огней у вокзалов, квадраты тьмы

в пунктире белых линий, пятна сочетаний и гроздья

спящего города.

С одной стороны, восхищающие поэта чудеса техники… с другой – законы вечности, законы «летящей планеты». Характерно, что в поэтическом мире Сэндберга эти законы существуют не абстрактно, а в совершенно конкретных бытовых преломлениях; в стены здания «замурована» душа каменщика, разбившегося во время строительства; вечером швабра уборщицы счищает накопившуюся за день «людскую грязь» - отчаяние и радости, слезы и восторги, болтовню стенографисток и проклятья дельцов. У Сэндберга – сопоставление двух ценностных систем, итог которого отнюдь не задан наперед. В философски-обобщенном поэтическом образе Сэндбергу удалось выразить и захватившее его ощущение могучей созидательной энергии эпохи, и чувство глубинной бесплодности ее усилий перед лицом мироздания:

Ночью небоскреб маячит в дыму, под звездами

одушевлен.

(перевод М.Зенкевича). 

soha1.jpg

***

ПРОТЕСТАНТСКИЕ ДЕНОМИНАЦИИ В США И СОЦИАЛЬНЫЕ РЕФОРМЫ… 

(К.С.Гаджиев, «Сравнительный анализ национальной идентичности США и России»).

О пуританской доктрине «призвания», о контроле цен, заработной платы…

Экономическая система пуританской общины, равно как и многих других протестантских сект XVIII в., зиждилась на тезисе об экономической стабильности как главной предпосылке свободы и жизнеспособности общества. «Общество, состоявшее из колонистов, отвоевывавших земли у индейцев, - справедливо констатировал У.Манчестер, - требовало полного подчинения единым для всех правилам. Все должны были держаться вместе, подходить под одну мерку».

Американские колонии, как на юге, так и на севере, с самого начала пытались контролировать цены, заработную плату наемных работников, торговлю, нравы, форму одежды и т.д. Вскоре после своего основания Вирджиния установила ограничения на прибыль. Чарлстон (Южная Каролина) осуществлял контроль над качеством, ценами и продажей всех продуктов питания вплоть до послереволюционного периода. Цены на основные продукты питания в течение длительного периода регулировал Нью-Йорк.

В этом отношении особенно характерны меры пуританских властей Массачусетса. Так, уже в 1630 г. здесь был принят закон о регулировании взаимоотношений хозяев, слуг, работников и заработной платы. По закону 1633 г. устанавливались максимальные размеры заработной платы плотников, каменщиков и представителей других строительных специальностей в 4 шиллинга, а неквалифицированных работников – в 18 пенсов в день. Интересны приводимые Дж. Уинтропом в своем дневнике документы, составленные бостонскими властями по делу некоего торговца Кина, в которых продажа как можно дороже, а покупка как можно дешевле объявляются недопустимыми и провозглашается, что «человек не может продать дороже существующих в данное время цен». Нарушителей установленных норм строго наказывали. Работа Уинтропа «История Новой Англии», например, пестрит записями о штрафах, телесных и других наказаниях за нарушение этих правил.

Смысл пуританской доктрины призвания заключался в том, что каждый человек призван на свое место самим Богом в интересах общего блага. Попытка человека каким-либо образом покинуть отведенное ему место представляет собой угрозу стабильности общественной системы.

Историки П.Миллер и Т.Джонсон, в целом с симпатией относящиеся к пуританизму, вынуждены отметить его «автократичность, иерархичность и авторитарность». Сам М.Вебер признавал: «Отнюдь не следует разуметь «дух труда», «прогресса» и т.д., пробуждение которого приписывается обычно протестантизму, как «радость жизни», как «любовь к миру» и т.д., отнюдь не следует придавать этому понятию «просветительский смысл». Старый протестантизм Лютера, Кальвина, Нокса и других имел по существу чрезвычайно мало общего с тем, что теперь называют прогрессом. Многим сторонам современной жизни этот протестантизм был как раз враждебен».

Пуританская этика включала житейскую мораль – респектабельность, бережливость, самоограничение, половое воздержание и трудовую этику успеха – аскетизм, преданность профессии и призванию.  В определенной степени М.Вебер был прав, утверждая, что так называемая идея призвания служила  в качестве субъективной предпосылки развития индивидуалистического и предпринимательского характера.

Отцы-основатели протестантизма М.Лютер и Ж.Кальвин, давая духовное обоснование идее призвания, рассматривали повседневный труд человека как выражение божественного предназначения выполнять определенные обязанности в мирской жизни. Причем ценность всякого труда измерялась не его местом в иерархии занятий, а прилежанием и успехом. «Труды монахов и священников, - считали Лютер и Кальвин, - как бы священны и ревностны они ни были, в глазах Бога нисколько не отличаются от трудов крестьянина, работающего в поле, или женщины, выполняющей свои обязанности по ведению домашнего хозяйства».

Накануне Английской буржуазной революции середины XVII в.  некоторые пуританские теологи делали довольно радикальные выводы из пуританской концепции призвания. Так, например, Дж. Дод и Р.Кливер отмечали, что поскольку Бог «предпочитает бедного, презираемого, трудолюбивого… то зачем мы должны давать титулы негодяям и хулиганам… в которых нет ничего от милосердия и доброты». По их мнению, «каждый человек любого звания, как богатый, так и бедный, как сильный, так и слабый, как благородный, так и низший, должен знать, что рожден для определенного занятия на благо своим ближним, если он признает себя членом человечества, а не язвой на его теле». Такой идеал предполагал равную ценность каждого индивида в социальной структуре, придавая одновременно божественную санкцию мирскому труду вообще.

В то же время идея «призвания» поощряла мирской аскетизм, мирские невзгоды, стойкость и практический успех в мирской жизни. «Тот, кто ищет мира и радости во Христе, - проповедовал, например, Дж.Уинтроп, - не должен стремиться к уходу от мира  сего и свободе от искушений, ибо он должен знать, что жизнь, в наибольшей степени подверженная испытаниям и страданиям, является наиболее приятной и наверняка самой надежной».

Очевидно, что трактуемая подобным образом идея «призвания» могла содействовать формированию таких буржуазных черт, как индивидуализм, бережливость, упорный труд и т.д. однако сама по себе идея «призвания» не была чужда и Средневековью, из нее можно было делать (и делали) вывод о необходимости человека исполнять свой долг и свои обязанности на отведенном ему в социальной иерархии месте, не покидая его ни при каких обстоятельствах. Здесь эта идея была направлена на оправдание и защиту феодального строя.

Более того, добродетель умеренности проповедовал еще Платон,  а в Библии говорилось о трезвости, благоразумии и трудолюбии. Сами по себе эти добродетели не могли стать фактором поощрения  предпринимательского духа. Таковым могли служить и характеристики, совершенно противоположные указанным добродетелям.

Английский писатель Б.Мандевиль в «Басне о пчелах, или Частные пороки – общественные выгоды» не без основания утверждал, что праздность, распутство, корыстолюбие, алчность и другие пороки порождают процветание, поскольку они создают «спрос на различные товары и услуги, поддерживают трудолюбие, изобретательность, предприимчивость».

«Социальное кредо церквей» -  о 8-часовом рабочем дне…

На протяжении всей истории США после революции XVIII в. в конгрегационализме [конгрегационализм основан на принципе автономии каждой церковной конгрегации] шла ожесточенная борьба между его либеральным крылом, выступавшим за ревизию и модификацию наиболее устаревших догм кальвинизма и пуританизма, и консервативным крылом, защищавшим чистоту конгрегациональных принципов. После череды упадков и подъемов в конце XIX  начале XX в. конгрегационализм переживает расцвет. Но это уже либеральный, во многом декальвинизированный конгрегационализм, выступающий под лозунгами «социального евангелизма».

О социально- политических позициях либерального конгрегационализма наглядное представление дает «Социальное кредо церквей», в котором были зафиксированы требования

o о 8-часовом рабочем дне,

o участии рабочих в управлении предприятиями,

o коллективных договорах и проч.

Постепенное усиление влияния протестантского рационализма во второй половине XVIII - начале XIX в. способствовало утверждению идей, в которых значительно смягчалась зависимость человека от воли абсолютного суверенного Бога, который избирал людей для спасения исключительно по своему усмотрению и произволу, не принимая во внимание их устремления и  заслуги. К середине века методисты, конгрегационалисты, пресвитериане и унитарианцы отказались от кальвинистско-пуританского догмата о предопределении и стали подчеркивать роль свободой воли и моральной энергии отдельного индивида в собственном спасении.

Этот процесс протекал в ожесточенной борьбе с консервативными силами во всех церковных деноминациях, выступавших в защиту чистоты религии. В конце XIX  - начале XX в. эта борьба приняла форму конфронтации между евангелическим фундаментализмом и социальным евангелизмом или социальным христианством.

«Теология для социального евангелия»…

Приверженцы социального христианства выступали за активное участие церкви в реформировании отношений в обществе, дабы способствовать приближению «царства Божия на земле». Их заслуга состояла в том, что они предпринимали попытки привлечь к своей деятельности рабочий класс. «Если знамя царствия божьего должно пройти через врата будущего, - писал У. Раушенбуш, - то оно пройдет через них тяжелой поступью хозяев труда».

Раушенбуш, один из видных представителей социального евангелизма, выдвинул концепцию о социальном спасении. «Царствие Божье, - утверждал он, - это коллективистское понятие, включающее всю социальную жизнь человека. Его цель – не спасение человеческих атомов, а спасение социального организма, не вознесение индивидов на небо, а превращение земной жизни в небесную гармонию. Эту же мысль он развил в книге «Теология для социального евангелия», вышедшей в 1917 г. В ней, в частности, говорилось, что грех носит не индивидуальный, а социальный характер. Война, эксплуатация, нетерпимость, несправедливость, проституция, пьянство – все это, заявлял Раушенбуш, социальные грехи, внутренне присущие социальной системе, которая подходит к экономике с позиций товаров, а не людей, и ставит прибыль над личностью».

В 1920-е гг., осуждая безудержную пропаганду «капиталистического успеха», другой видный социальный евангелист Г.Уорд заявлял, что эта пропаганда способствует превращению «идеи антисоциальной прибыли» в «философию американцев, постепенно оттесняя идеалы демократии, справедливости и свободы». Согласно Уорду, «дальнейший прогресс человечества… должен идти через распространение сознательной кооперации, представляющей собой организованную форму инстинкта взаимной помощи» людей. Причем это «новое общество», по Уорду, должно основываться на «социальном равенстве», базирующемся, в свою очередь, на «равенстве дохода».

Однако социальные евангелисты решительно возражали против уничтожения частной собственности. По словам Раушенбуша, «каждый человек должен иметь собственность», которая составляет залог личной свободы. По его мнению, «священное право собственности» представляет собой «величайшую моральную ценность», а капитализм с его принципами частного предпринимательства – «одну из самых эффективных систем для создания материального богатства». Уорд также обосновывал необходимость сохранения института собственности как важнейшего условия свободы и развития отдельного индивида.

Он с сожалением говорил об исчезновении «справедливой» конкуренции, которая, по его словам, была «соревнованием в мастерстве» и «соединяла людей, а не порождала между ними враждебность». Уорд утверждал, что монополия несовместима с принципами «равных возможностей» и выступал за восстановление свободной конкуренции и установления при этом контроля над «стяжательским инстинктом людей».

Ряд представителей социального христианства в книге «Новый экономический порядок», опубликованной в 1930 г., ратуя за дальнейшее развитие кооперации, рассматривали государственное регулирование в качестве главного средства сохранения предпринимательской инициативы, с одной стороны, и контроля над ней  в случае необходимости вмешательства в интересах социального прогресса – с другой.

Иными словами, критика была направлена не против капиталистической системы как таковой, а лишь против монополизации и трестификации, которые, как полагали социальные еванеглисты, были чужды этой системе.

«Моральный человек и аморальное общество»…

О том, насколько далеко могли зайти отдельные протестантские теологи либеральной ориентации в деле дедогматизации и демифологизации протестантизма и его насыщения мотивами социальной реформации, свидетельствует тот факт, что в конце 1920-х – начале 1930-х гг. Р. Нибур предпринял попытку синтезировать христианство с марксизмом. В книге «Моральный человек и аморальное общество» (1932) он признавал верность марксистского тезиса о том, что частная собственность на средства производства – основная причина экономических кризисов. Он, по словам Р.Стоуна, принял также «идею Ленина об ответственности капитализма за экономический империализм». Правда, увлечение Нибура марксизмом оказалось временным явлением.

1 мая – День международной солидарности трудящихся.

Следует отметить, что США стали одной из первых капиталистических стран, в которых возникли рабочие политические партии. Начиная с последней четверти XIX в. США превратились в арену борьбы рабочего класса против капитала. К концу XIX - началу XX в. здесь развернулось широкое рабочее движение, приведшее, в частности, к образованию довольно влиятельного профсоюзного объединения – Американской федерации труда. К тому же времени относится формирование американского социалистического движения. О размахе классовой борьбы в США свидетельствует хотя бы тот факт, что именно усилиями американского рабочего движения 1 мая был провозглашен днем международной солидарности трудящихся.

***

«РАБОЧИЕ  АМЕРИКИ К РАБОЧИМ ФРАНЦИИ».

(отрывки)

Делегации на Филадельфийскую выставку в 1876 году.

Прогресс? Действительно ль? Решить необходимо!

Лицо Индустрии всегда под слоем грима,

Не стоит ей труда

Из роли в роль менять цветные покрывала!

А наши рубища – в крови от раны алой,

Сочащейся всегда.

О да, мы выставим измученные лица

Людей, боящихся последнего лишиться;

У каждого спроси,

Как Собственность казнит своей рукой кровавой,

Как движется Земля на лживой и неправой,

Ее гнилой оси.

Что ж, выставь свой триумф – заводы-казематы,

Бастилию, куда рабочих загнала ты,

Сметем с лица земли…

И каторжников всех, согбенных над станками,

Лишенных солнца, звезд и ветра над полями,

На выставку пошли!

Трущобы покажи с кишащей беднотою,

А не особняки, где блещут красотою

Салоны богачей!

Ты также покажи, как продают по штуке

Голодные свой скарб, и безработных муки,

И смерть их малышей.

Представь статистику – не лирику, а прозу:

Агонизирующих от туберкулеза.

Пусть цифры говорят!

Бесчеловечная, три доллара в неделю

Подросткам платишь ты; их лица пожелтели,

В их слабых легких – яд.

Рабочих выставь ты, машинами убитых.

И горняков в крови, из-под угля отрытых, -

Погибшим есть ли счет?

И есть ли трупам счет на землях битв багровых?

Кто позаботится о детях и о вдовах?

Живите… бог пошлет!

Ты босса покажи: богач и загребала,

Он не работает; живет он с капитала, -

Стал богом капитал!

Он с помощью властей в своих владеньях правит.

Он забастовщиков к стене завода ставит:

Рабочих – наповал!

Кричат: Мамон и К задушит конкурентов…

Он снизил плату нам на двадцать пять процентов!

Полней его мошна!

Смирись, трудящийся! Как раб, не прекословя,

Одну четвертую своей рабочей крови

Отдай ему сполна.

Они, коварствуя и кризис вызывая

И сея панику – себя обогащая,

Нас доконать хотят.

Что ж, пейте нашу кровь! Она из вены брызнет!..

Где правда нищенской невыносимой жизни –

Где этот экспонат?

Твоя свобода – ложь, прогресс – кровав. Знак века –

Промышленности рост и гибель человека…

Слепой и жадный век!

Стремиться ли вперед, когда дорога в бездну,

Когда страдает тот, кто дал продукт полезный?

Важней, чем прибыль, Человек.

(Эжен Потье).

***

МУСКУЛЫ И КРОВЬ (Рэчел Скотт, 1974 г.).

Еще в 1906 году Эптон Синклер в своем классическом произведении «Джунгли» описал ужасы работы на чикагской скотобойне:

«Взять хотя бы рабочих из маринадных цехов… вряд ли там нашелся бы хоть один, на теле которого не было бы страшной болячки. Стоило рабочему, толкая тележку, оцарапать палец, и ему грозила опасная для жизни язва: кислота могла разъесть все суставы на пальцах. Среди мясников, развальщиков, рубщиков, обрезчиков и всех, кто держал в руках нож, трудно было встретить человека, который владел бы большим пальцем: от непрерывных порезов он превращался в обрубок, которым рабочий прижимал нож, чтобы  не выронить его… Были на бойнях кухонные рабочие, целые дни проводившие среди пара и зловония при искусственном освещении; в помещениях, где они работали, туберкулезные палочки благоденствовали и запас их все время пополнялся.

Были там грузчики, перетаскивавшие двухсотфунтовые куски говядины в вагоны-ледники, - каторжная работа, которая начиналась в четыре утра. За несколько лет она выводила из строя самых здоровых людей. Были там рабочие, обслуживающие холодильники, все поголовно больные ревматизмом: говорят, что в этих помещениях никто не выдерживает больше пяти лет… Однако хуже всего приходилось рабочим, изготавливающим удобрения, и тем, кто работал на кухнях. Показать их посетителям было невозможно, потому что  аромат, исходивший от «рабочего-удобрителя», заставил бы обычного любопытствующего гостя отбежать на сто шагов. «Профессиональной болезнью» тех, кто работал в полных пара помещениях с незакрывавшимися чанами, края которых почти не возвышались над уровнем пола, было падение в чан; когда их вылавливали, от них оставалось так мало, что и говорить было уже не о чем».

Работая над «Джунглями», Синклер и подумать не мог, что поводом для скандала, принесшего известность книге, станет антисанитарная обработка  пищевых продуктов. «Я хотел, - так он писал позднее, - потрясти страну страшной картиной того, КАК НАШИ ПРОМЫШЛЕННЫЕ МАГНАТЫ ОБРАЩАЮТСЯ СО СВОИМИ  ЖЕРТВАМИ, и совершенно случайно обнаружил, что делают с мясом, которое ест цивилизованный мир… А первоначальная задача так и осталась невыполненной».

Потрясти страну не удалось и по сей день. Большинство американцев верят, когда  им говорят, будто потогонные фабрики с вредными и опасными условиями труда исчезли вместе с шестидесятичасовой рабочей неделей и эксплуатацией детского труда. Увы, это не так – на многих тысячах заводов и фабрик условия труда и сегодня ничуть не лучше, чем во времена Синклера.

Рабочие-американцы ежедневно гибнут при пожарах и взрывах, становятся калеками, глохнут от промышленного шума,  теряют здоровье, потому что вынуждены работать в лихорадочном темпе…

К вечным проблемам, известным еще со времен Синклера, - грязь, болезни, производственные травмы – прибавились куда более серьезные.  После второй мировой войны рынок наводнился новыми химикалиями, и промышленники принялись нещадно их эксплуатировать, не обращая внимания на токсичность. Результат – огромные человеческие жертвы. В одном из недавних президентских отчетов приведена ужасающая картина, которая, возможно, и не раскрывает истинного положения вещей: «СМЕРТНОСТЬ от профессиональных заболеваний достигает примерно 100 000 случаев в год, а число ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ возрастает на 390 000».

Загляните в рабочий квартал – вы обязательно  встретите на улицах калек, слепых, лишенных средств к существованию, многие из них молоды. А другие американцы – и их немало, - хорошо устроенные в жизни и забывшие о том, что их далекие предки тоже были рабочими, не желают замечать этой боли, этих смертей. Они трудятся в конторах  с кондиционерами, живут в окруженных зеленью домах…

- Вот уже двадцать лет мы требуем от владельцев заводов и фабрик улучшить технику безопасности, - говорил  Рэй Маклюр, представитель федерального правительства по вопросам промышленной гигиены, - но на это надо выложить деньги, и они ничего не хотят делать. Ремонт оборудования, охрана здоровья рабочих – все это расходы. Хозяева вряд ли согласятся с лозунгом «Техника безопасности окупается». Она не окупается. На большинстве заводов не окупается. Из нее не извлечешь прибыли…

Металл. Варим сталь и убиваем сталеваров.

На трех литейных заводах в Маскигоне, штат Мичиган, где работают около четырех тысяч человек, четыреста ежегодно заболевают силикозом. Другими словами, каждый год из строя выходит десятая часть всей рабочей силы этих заводов…

Чтобы содержать завод в чистоте, нужно улучшить вентиляцию, увеличить штат уборщиков. На это, разумеется, требуются деньги – ДЕШЕВЛЕ РАЗ В ДЕСЯТЬ ЛЕТ ВЫВЕСТИ ИЗ СТРОЯ ВСЮ РАБОЧУЮ СИЛУ.

Ранней весной 1971 года сталелитейная корпорация «Бетлхем» через официального представителя Фрэнка Бэнкера разрешила мне [Рэчел Скотт] осмотреть один из своих заводов «Бетлхем стил Лакаванна», расположенный в Буффало, штат Нью-Йорк, второе по величине предприятие корпорации и четвертое в США.

- Вы увидите как варится сталь, варится без всякого ущерба для здоровья человека, - заверил меня Фрэнк Бэнкер.

Сначала мне показали коксовые печи, длинный ряд соединенных между собой узких стальных конструкций черного цвета… Испарения во время плавки затеняли солнце. Когда я через несколько минут взглянула на свои записи, они были покрыты слоем черной пыли.  Бэнкер обратил мое внимание на то, что рабочие носят защитную одежду, маски, комбинезоны с асбестовым покрытием, перчатки.

- Мы предлагаем рабочим надевать респираторы, где это требуется, но они отказываются. Ну, это уж их дело.

 Позднее я беседовала с Майклом Рэйли, некоторое время проработавшим  у коксовых печей на заводе «Бетлхем».

- Страшно грязная, пыльная, мерзкая работа, - сказал Рэйли. – Да, дают респиратор:  большие куски грязи он не пропускает, но газы и дым все равно проходят. И все вокруг тебя пышет жаром. Работаешь наверху, над печью, в клубах дыма иногда не видишь, куда идешь. Спустишься – организм полностью обезвожен, чувствуешь себя жутко. Летом на  такой работе тепловой удар – обычное дело.

Работающие у коксовых печей страдают от чрезмерного воздействия каменноугольных смол. Их канцерогенные свойства известны еще с 1775 года – один английский ученый обнаружил рак у многих лондонских трубочистов. Рак  легких, мочевого пузыря и почек встречается у рабочих-коксовиков гораздо чаще, чем по стране в целом. Последние данные о смертности среди рабочих коксовых печей были собраны Редмондом и Ллойдом. Они проводили исследование на одном пенсильванском сталелитейном заводе и выяснили, что по сравнению с другими сталеварами рабочие-коксовики, простоявшие  у коксовых печей пять или более лет, умирали от рака легких в три  с половиной раза чаще. Анализ данных, опубликованных Национальным институтом охраны здоровья на производстве, показал также, что рабочие-коксовики страдают раком полости носа, поджелудочной железы, желудка и кроветворных органов (лейкемия).

Проспекты компании «Бетлхем» рекламируют программы, призванные улучшить охрану здоровья рабочих. В брошюре говорится: «На заводе «Лакаванна» принимаются все меры для  обеспечения безопасности и улучшения условий труда».

Уже упоминавшийся Майк Рэйли раньше работал на прокатном стане, Он жаловался на шум, от которого «буквально глохнешь – у меня была временная потеря слуха на двадцать процентов». Говорил он о том, как холодно зимой: «Выше пояса превращаешься в ледышку, а ноги поджариваются от печи». Говорил об испарениях, когда  горячие после прокатки стальные стержни укладываются между слоями древесины.

- Вроде бы временно раздражается роговица, не более того, но если собрать все такие «мелочи», набирается дай боже. Не жизнь, а сказка! – подытожил он с сарказмом. -  Человек чувствует себя последним отребьем. И постепенно начинает спиваться. На этой работе девяносто процентов – настоящие алкоголики. Еще бы в таких условиях любой свихнется… Начальство любит малевать на стенах всякие дурацкие лозунги, вроде «Будь внимателен, твоя безопасность зависит от тебя самого». Любой рабочий знает сотни подобных лозунгов. Так вот, НА ЭТИХ ЛОЗУНГАХ ВСЯ ИХ ТЕХНИКА БЕЗОПАСНОСТИ КОНЧАЕТСЯ. На самом деле плевать им на нас.

- Недели две назад  я видел человека, вокруг которого обвилась полоса катаной стали. Раскаленная заготовка, когда ее снимают с прокатного стана, делает в воздухе петлю и может опоясать, что попадется. На сей раз попался человек. Он жутко обгорел. Или был еще случай – кусок летящей стали раскроил парню голову, да так и остался торчать в ране. Когда я сюда только пришел, недели через две убило мастера. Ему прямо на голову свалился подъемник – только мокрое место осталось. Еще был случай – у парня схватило сердце, прямо около печи. Пока искали машину, чтобы отвезти в больницу, бедняга скончался…

Автомобили.

На  «Элдоне» изготовляют и собирают шасси для автомобилей компании «Крайслер». В цехах грязно, стоит сильный шум, оборудование никогда не ремонтируется в срок. У вилочных автогрузчиков все время что-то неисправно, осветительная арматура то и дело падает на землю, проходы вечно захламлены, ящики с деталями подняты на опасную высоту, все кругом заляпано маслом.

 - На ступеньках возле туалета – масло, - рассказывал бывший профсоюзный деятель, - на полу из всех щелей сочится масло,  с машин на пол стекает опять же масло, когда работаешь, стоишь на подставке, а на ней тоже масло. Еще одна серьезная проблема – вентиляция. В воздухе плавает такой густой туман, что, стоя у одной стены, невозможно увидеть другую.

Не редки несчастные случаи. Два бывших адвоката этой компании рассказывали, что в среднем  ежедневно человек десять или двенадцать получали серьезные травмы, за которые рабочие были вправе требовать компенсацию. На заводе работают три тысячи рабочих, значит, в год на одного рабочего приходится больше одной серьезной травмы – ПО ДАННЫМ ОФИЦИАЛЬНОЙ СТАТИСТИКИ, ЭТОТ ПРОЦЕНТ ГОРАЗДО НИЖЕ. Статистика учитывает только несчастные случаи, которые ведут  к простою, а «Крайслер», как и другие компании, очень не любит, когда рабочие отлеживаются дома.

-У одного рабочего оторвало палец, - рассказывал Джордан Симс, бывший профсоюзный работник на заводе «Элдон». – Что вы думаете, ему сказали? «Не расстраивайся, рука все-таки цела, тебя и инвалидом-то не назовешь. И другая рука в норме. Так что давай иди в цех». Он пошел в цех. Мастеру даже не сказали, что этому парню надо дать работу полегче. А если специальное разрешение не оформлено (иногда и несмотря на него), мастер  может сказать: «Другой работы сейчас нет, только эта, выбирай – либо эта, либо никакая». Если выберешь никакую, потом накажут за отлынивание от работы. В цеху полно людей, которые прихрамывают, ковыляют. На работу тащатся на костылях, сядут у конвейера и делают свою работу сидя.  На «Крайслере» это обычное дело, лишь бы не было простоя из-за травм. Все привыкли.

Джозеф Балтимор, в прошлом юрист по вопросам компенсационных выплат рабочим на заводе «Крайслер», а теперь независимый адвокат, высказался в том же духе, что и Симс.

- Часто приходилось рассматривать дела, когда рабочим делали операции, ампутировали пальцы и в тот же день  заставляли возвращаться на работу. Это полнейшая бессмыслица, но по закону  такое позволяется, а хозяева своего не упустят. Он рассказал мне, как одну женщину, миссиз Роуз Логан, сбил автопогрузчик. По его словам, такое случается часто, потому что у водителей жесткие нормы и ездить приходится быстро. Участок работы автопогрузчика должен быть огорожен защитными поручнями, но они есть далеко не везде. Миссис Логан заставили вернуться в цех в кресле-каталке, лишь бы не платить ей компенсацию.

-«Крайслер»  нашел ей подходящую работу: вытирать пыль в кабинетах, складывать полотенца. И все это сидя в коляске, - закончил Балтимор.

А вот что говорит Форд Руж, рабочий:

- Если  на работе тобой помыкают, как мальчишкой,  ты не в состоянии, вернувшись вечером домой,  быть хорошим мужем и отцом. Это просто невозможно.

Хозяева «Крайслера», как и многих других компаний, считают, что гораздо выгоднее планировать расходы на компенсацию заболевшим и искалеченным, чем принимать меры по охране их здоровья, улучшать технику безопасности.

В компенсационных судах Детройта список назначенных к слушанию дел часто состоит из 15-20 исков от рабочих «Крайслера» или «Форда», и все их ведет один и тот же адвокат. Он буквально торгуется с адвокатами компаний: миссиз Хью ампутировали ногу, давайте заплатим ей на тысячу меньше, но добавим эту сумму мистеру Фрау – у него перелом позвоночника. А благодарные клиенты – ведь они, возможно, никогда не получали столько денег сразу – так и не узнают, что за нанесенный ущерб им причитается вдвое, втрое, вчетверо большая сумма.

Такое  происходит постоянно на большинстве автомобильных заводов. Рабочие считают, что их обманывает не только компания, но и собственный профсоюз.

- Постарайтесь понять, - сказал рабочий компании «Форд». – Профсоюз рабочих автомобильной промышленности – это такая же бюрократическая машина, как сама компания, как правительство. Профсоюзные лидеры имеют власть, деньги, они поощряют своих друзей и наказывают противников.

Когда закон вне закона.

По данным министерства труда, за последние шесть месяцев 1971 года среди 57 миллионов рабочих (сюда не входят фермеры, железнодорожники, шахтеры и государственные чиновники)  зарегистрировано 3,1 миллиона «профессиональных заболеваний и производственных травм», а также 4300 смертельных случаев. Президентский отчет по охране здоровья на производстве за 1973 год содержит такую фразу: «Статистика, однако, не может отражать действительного положения дел, так как заболевания профессионального порядка не всегда считаются таковыми». Это еще слабо сказано.

Когда рабочий обращается за компенсацией, хозяева зачастую оспаривают даже явные случаи неизлечимых профессиональных заболеваний. И, видимо, спорные (по их мнению) случаи в статистику не попадают.

Есть и еще одна причина, затрудняющая учет профессиональных заболеваний и даже травм. Рабочие настолько привыкли к раздражающим газам, задымленности, пыли, что на многие симптомы попросту не обращают внимания, тогда как служащий на их месте непременно обратился бы к врачу. Свою роли играет и боязнь рабочего потерять место или попасть на худшую работу.

В 1971 году один рабочий химического завода «Эллайд кемикл» в Сиракьюсе рассказал мне, что компания перевела его из цеха по производству ртутных  элементов – слишком повысилось содержание ртути в  моче.

- Я стал сильно уставать, - говорил он. – Да и сейчас все время чувствую усталость, мышцы болят, будто нарывы. Приходится чаще ходить в туалет, стали дрожать руки.  Когда меня перевели оттуда, я был совсем плох: за обедом не мог удержать в  руке вилку.

Они не называют это ртутным отравлением, нет. «Высокое содержание ртути» - вот что это такое. Подобных мне в цеху много, но никто не идет к доктору. Наверное, боятся потерять работу.

Проведенное в 1971 году обследование условий труда рабочих и служащих дало довольно ясную картину. Оказывается, больше всего рабочих волнуют вопросы, связанные с охраной здоровья на производстве. Это повышенная опасность труда, тяжелые физические условия работы, профессиональные заболевания и производственные травмы и – как следствие – уменьшение заработной платы. Вопросы заработка в целом стояли на втором месте. 13% из числа опрошенных хотя бы раз за три года получали производственную травму или заболевали профессиональным заболеванием, 42 процентам в этой категории пришлось из-за травм или болезней пропустить работу как минимум в течение двух недель.

Заводы, которые я посетила за три с половиной года работы над книгой, как правило, принадлежали крупным корпорациям: «Мобил ойл», «Юнион карбайд», «Крайслер», «Форд мотор», «Тиокол», «Анаконда», «Бетлхем стил», «Миннесота майнинг», - достаточно богатым для того, чтобы уменьшить опасность профессиональных заболеваний и производственных травм. Однако хозяева многих американских компаний пожимают плечами, когда рабочие требуют возместить нанесенный их здоровью ущерб.  Хозяева нанимают экспертов (врачей, ученых), а те намеренно ставят неправильный диагноз, выдают профессиональные заболевания за обычные, пишут предвзятые отчеты и направляют исследования в сторону от животрепещущих вопросов.

Хозяева с пеной у рта выступают против упорядочения условий работы на заводах – это, уверяют они, приведет к краху экономику страны. Они уничтожают людей, как и землю, подвергают миллионы бессмысленным страданиям, а сотни тысяч отправляют на кладбище.

МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В ПРОМЫШЛЕННОСТИ – ТАЙНА ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ, она сокрыта от общественности заводскими воротами, которые бдительно охраняются якобы с целью защитить «секреты фирмы» и «по соображениям безопасности»…

Литература:

Литература США XX века. Опыт типологического исследования/ Изд-во «Наука». Москва 1978.

Сравнительный анализ национальной идентичности США и России /К.С. Гаджиев. – М.: Логос, 2013.

 КНИГА ОТЗЫВОВ