«Но этот звериный карнавал, эта несправедливость…»

«Рабочая масса лучше буржуазной массы, менее испорчена и более заслуживает сочувствия. Но рабочие могут быть отравлены ressentiment, завистью и ненавистью, и после своей победы они могут стать угнетателями и эксплуататорами. Богатые истязают бедных, потом бедные убивают богатых».  (Н.Бердяев).
 

o Первые и последние (Л.Шестов).
o «Принадлежность  к  группе, сословию, классу…» (П.Слотердайк). Аристократия, буржуа.
o «Все колеса останавливаются, если того захочет наша сильная рука». (П.Слотердайк). Пролетарское сознание труда.
o Прельщение буржуазности. Рабство у собственности и денег. (Н.Бердяев). Буржуазность как категория духовная.
o «Вот он – молох, требующий теплой человеческой  крови!..» («Молох» А.И.Куприн).
o «Итак, я работаю на заводе…» (из книги «Станок», Роберт Линар, 1977).
 

«А наши рубища – в крови от раны алой,

Сочащейся всегда…» (Эжен Потье).

«Необходимо бороться с господством буржуа, с буржуазным духом, где бы он ни проявлялся. Но не должно походить на него, рассматривать его как средство. Буржуа изменяет своей человечности, но не должно изменять человечности в отношении к нему». (Н.Бердяев).

***

«Не знаю, когда мы теперь вернемся в Англию. Я с сожалением прочел о благотворительном  фонде в пользу шахтеров. Хорошенькое дело заставлять их жить на благотворительность и подачки, когда они добиваются мужской независимости. Вся эта прогнившая система несправедлива, а деньги – болезнь, насланная на человечество. Назрело время для огромной революции – не для того, чтобы учредить «советы», а чтобы возродить жизнь. Что толку индустриальной системе производить этот мусор, если нет жизни? Настало время изменить до основания порядок вещей. Людям придется это сделать – необходимо уничтожить деньги и жажду наживы. Я становлюсь все большим и большим революционером, и все ради жизни. Мертвый материализм социалистической системы Маркса и «советов» не кажется мне достойной заменой нашему устройству. Нам нужны жизнь и вера, люди должны доверять друг другу, освободиться от власти денег, чтобы не нужно было «зарабатывать на жизнь». Если бы люди верили друг другу, мы бы уже давно жили в новом мире, а этот бы послали к дьяволу.

Но этот звериный карнавал, эта несправедливость – достаточно посмотреть на богатых англичан здесь, на Ривьере, их тысячи – меня от этого тошнит. Человечество не вынесет несправедливости».

(Из письма Д.Г. Лоуренса  Чарльзу Вилсону. 28 декабря 1928 г. из книги «Факт или вымысел?..»).

***

«Мало делать, то, что любишь;  нужно еще любить то, что делаешь. Всех людей, можно, в сущности, разделить на три группы: одни еле живы от тяжелой работы, другие – от постоянных волнений и  третьи – со скуки. Нет смысла предлагать рабочему, измученному неделей тяжкого физического труда, сыграть в субботу в футбол или в бейсбол. Нет смысла предлагать политику, или ученому, или бизнесмену, которые шесть дней подряд занимались весьма серьезными и ответственными вещами, заняться в воскресенье чем-то более легкомысленным.

Что же касается тех несчастных людей, которые имеют все что хотят, могут удовлетворить любой свой каприз и добиться всего, чего только не пожелают, - то очередное удовольствие, очередное развлечение не сулят в их пресыщенной жизни ничего нового. Напрасно мечутся они с места на место, пытаясь непрестанным движением и трескотней заглушить мстительную скуку. Выручит их только одно – самодисциплина».

(Уинстон Черчилль, «Хобби»,  из книги «Факт или вымысел?..»).

***

«Я никогда не мог понять мысли, что лишь одна десятая доля людей должна получать  высшее развитие, а остальные девять  десятых должны послужить к тому материалом и средством, а сами оставаться во мраке. Я не хочу мыслить и жить иначе, как с верой, что  все наши девяносто миллионов русских (или сколько их там народится) будут когда-нибудь образованны, очеловечены и счастливы».

(Ф.Достоевский, «Дневник писателя», 1876).

***

ПЕРВЫЕ И ПОСЛЕДНИЕ (Л.Шестов). 

«Я добиваюсь не милости, а того, что причитается по праву, не подачек, а справедливости. Современное состояние цивилизации  в равной мере и отвратительно и несправедливо. Оно прямо противоположно  тому, что должно быть… Резкий контраст изобилия и нищеты… напоминает живое тело и труп, скованные вместе» (Томас Пейн).

Для того чтобы было понятно, до какой степени учение о рангах срослось с человеческой душой, - я напомню слова Евангелия о первых и последних. Христос, который учил людей презирать земные блага, - богатства, славу, почести, который так легко уступал все это кесарю, - сам Христос, обращаясь к людям, не счел  возможным отнять у них надежду на отличие. Последние здесь будут первыми там. Как? И там будут первые и вторые?

В Евангелии так сказано, - потому ли, что и на самом деле такое деление людей по рангам есть изначальное, непреходящее, или потому, что Христос, разговаривая с людьми, не мог не говорить человеческими словами? Может быть, если бы не это обещание, если  бы вообще не ряд доступных человеческому пониманию обещаний – наград, - Евангелие не исполнило бы своей великой исторической миссии, и никто бы не учуал и не признал в нем благой вести?

Христос знал, что от всего могут отказаться люди, только не от права первенства, от превосходства пред своими ближними, от того, что Ницше называет Adelsbrief. Без этой прерогативы известного рода людям жить нельзя. Грубая, бессмысленная отвратительная действительность, единственной защитой от которой, является Adelsbrief, неписанная грамота,  все ближе, неотступнее и грознее подходит к ним и предъявляет свои требования. «Раз ты такой же, как и все прочие люди, - говорит она, - принимай от меня свой жизненный опыт, исполняй свои будничные повинности, хуже того, принимай от меня все те кары и внушения, которым подвергается все непривилегированное сословие, - вплоть до телесного наказания».

Вся история этики, вся история философии есть в значительной степени непрерывное искание преимуществ и привилегий, грамот и хартий. Очевидно, без грамоты жизнь здесь, на земле, обращается для «лучших» людей в безумный кошмар и становится невыносимой пыткой.

И вот мы спрашиваем: неужели в ранге, в грамоте, в Adelsbrief – СУЩНОСТЬ ЖИЗНИ?  И разве можно понимать в буквальном смысле слова Христа о первых и последних? Не есть ли все синедрионы, поставленные над человеком и якобы осмысливающие его жизнь, только фикции – крайне полезные и даже необходимые в известные моменты жизни, но столь же вредные, даже опасные, чтоб не сказать больше, при изменившихся обстоятельствах?

Ведь путь к познанию – это уже давно известно – ведет через великое самоотречение. Ни праведность, ни даже гений не дает тебе никаких преимуществ перед другими. Ты лишен, навсегда лишен покровительства земных законов. Да и никаких законов нет даже. Сегодня ты царь, завтра – раб, сегодня ты Бог, завтра – червяк, и червяк раздавленный; сегодня ты первый, завтра – последний. И раздавленный тобою сегодня червяк – завтра будет богом, твоим богом. Все деления и скалы, по которым отличались люди, стерты навсегда и нет уверенности, что однажды занятое тобой место останется за тобой.

Не начинается ли жизнь, самая настоящая, желанная жизнь, та, которую тысячелетиями отыскивают люди, там, где нет первых и последних, праведников и грешников, гениев и бездарностей? Не есть ли погоня за признанием, за превосходством, за грамотами и хартиями, за рангами то, что мешает человеку видеть жизнь с ее скрытыми чудесами?

***

ВЫБОР.

Они предлагают  вам многое,

Я – очень немного.

Лунный свет в игре полунощных фонтанов,

Усыпляющее поблескивание воды,

Обнаженные плечи, улыбки и болтовню,

Тесно переплетенные любовь и измену,

Страх смерти и постоянный возврат сожалений –

Все это они вам предложат.

Я прихожу

с круто посоленным хлебом,

ярмом непосильной работы,

неустанной борьбой.

Нате, берите:

голод,

опасность

и ненависть.

(Карл Сэндберг).

«ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ  К  ГРУППЕ, СОСЛОВИЮ, КЛАССУ…» (П.Слотердайк).

АРИСТОКРАТИЯ. 

Вступление в политический мир Я никогда не осуществляет как приватное, но всегда – как принадлежащее к какой-то группе, сословию, классу.   С незапамятных времен те, кто принадлежал к аристократии, знали, что они «лучшие».  Их социальное и политическое положение основывается на открытой, демонстративной и полной самолюбования связи между властью и самоуважением.   Ее политически- эстетическая культура  основывается на мотиве  праздника, устраиваемого самой себе. Повседневная форма этого нарциссического классового сознания  проявляется в понятии дворянской чести и в представлении о благородном стиле жизни.

Аристократическое программирование  высокого самосознания предполагает, однако, нечто большее, чем то, что скоропалительно квалифицируют  как тщеславие и заносчивость; оно в то  же время задает высокий  уровень формирования характера и высокий уровень воспитания, которое работает над формированием взглядов, над этикетом, культивирует эмоции и развитый вкус. Старое понятие «учтивость» еще охватывало  все эти моменты без исключения. Учтивый человек (cortegiano, gentilhomme, gentleman, Hofmann) прошел тренинг самоуважения, что находит самое разнообразное выражение – в аристократических пртетенциозных мнениях, в отточенных или независимых манерах, в галантных или героических образцовых чувствах равно как и в изысканных эстетических восприятиях того, что учтиво или изящно.

«Не  ужасно  ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей восходил на Синай, что эллины строили себе изящные Акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник  и бился под Арбеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах  для того только, чтобы французский или немецкий, или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовали бы «индивидуально» и «коллективно» на развалинах всего этого прошлого величия?.. Стыдно было бы человечеству, чтобы этот подлый идеал всеобщей пользы, мелочного труда и позорной прозы восторжествовал бы навеки». (К. Леонтьев).

«Капитализм есть религия золотого тельца, и поразительнее всего, что есть бескорыстные ее защитники, чистые ее идеологи. Капитализм есть не только обида и угнетение неимущих, он есть, прежде всего, обида и угнетение человеческой личности, всякой человеческой личности. И личность самого буржуа угнетена и раздавлена буржуазным капиталистическим строем. Не только пролетарий, но и сам буржуа обезличен и обесчеловечен, он теряет свободу духа, он раб».  (Н.Бердяев). 

ХОЗЯИН.

kapital1.jpgЗаводчик с книжечкой застал однажды внука:

«А ну-ка, миленький, а ну-ка,

Что говорит твоя хваленая наука?»

«Да вот… рассказ про паука».

«Ась? – екнуло  у старика. –

Паук?.. Ну, что же он, к примеру?»

«Вишь, сам-то мал, а ест не в меру.

Добро, что нет средь пауков

В рост человечий великанов:

Такой паук бы съел в день дюжину быков

И дюжину баранов».

«Ух! – захлебнулся старичок. –

Ай, божья тварь! Ай, паучок!

Приноровился б, чай, подлец, да наловчился,

Уж то-то бы… хозяин получился».

(Д.Бедный).

 

СЧАСТЬЕ И РАДОСТЬ БЫТЬ БУРЖУА.

Вы, буржуа, никогда не знаете о преступлениях и страданиях, в которых виноваты ваши деньги. Non olet (Р. Олдингтон).

«…мы скупимся только на затраты полезные и необходимые. Танцовщицам мы бросаем золото без счета – и торгуемся с рабочим, которого ждет голодная семья». (Бальзак)

Поначалу классовое Я буржуазии ориентировалось на возникшее у нее чувство,  будто она обладает более совершенной, более чистой,  более разумной и полезной моралью – во всех сферах жизни, от сексуальной до управления предприятиями. Появившись, как новый класс, буржуазия на протяжении века  со страстью предавалась чтению морализаторской литературы.  Эта литература научила новую политическую общность говорить Я на особый лад – будь то в сфере психологии вкуса, где развивалась та «тонкая чувствительность», которую формировало любование красотами природы, тонкое интимное обхождение и сопереживание судьбам людей, которым довелось многое пережить. Беллетристика, ведение дневников, активное общение, критика, наука и республиканство – все это было институциями, которые тренировали новое Высокое Я буржуазии, новую волю к субъективности. Только здесь буржуа мог обрести вкус, манеры, собственное мнение и твердую волю. 

Здесь происходило культивирование специфических для этого класса  новых высоких чувств – счастья и радости быть буржуа:  сознавать, что происходит прогресс; испытывать гордость за то, чего ты достиг своим трудом, далеко уйдя по этому пути, уважать себя за то, что ты высоко несешь факел морали  и выступаешь передовой силой истории; радоваться собственной моральной чуткости; демонстративно испытывать удовольствие от своей образованности; здесь – и восхищение класса самим собой, вызванное его музыкальными, поэтическими и научными гениями; радость от сознания собственной предприимчивости, способности изобретать и двигать историю; торжество от успешного участия в политической жизни.

Только обернувшись сегодня на XVIII и  XIX столетия, можно почувствовать, сколькими творческими и кокетливыми нарциссизмами  проникнута буржуазная культура.  Но ведь в то же время буржуазия в существенных вещах солидаризовалась с дворянством, ориентируясь на него, и не в последнюю очередь – в понимании чести, благодаря которому дуэль пришла в буржуазную среду и даже в среду студенческой молодежи.  Без сомнения,  и для буржуазии честь стала существенным фактором социального нарциссизма, который был тесно связан с национальной милитаризацией буржуазного общества. То, что этот тип буржуа находится сегодня на грани вымирания, мы чувствуем на всех перекрестках и во всех уголках цивилизации.

Счастье и радость быть буржуа соединились в XVIII и  XIX веках с необходимостью заниматься политикой, что привело к возникновению нового комплекса политических чувств: это любовь к Родине. То, что первоначально возникло как непроизвольный патриотический душевный порыв, на протяжении XIX века, планомерно организовывалось как политическая идеология, а в XX веке, непрерывно подогреваясь, достигло наивысшего накала и превратилось в политическую систему безумия. Становилось все более и более  ясным с каждым последующим десятилетием, -  то, что патриотизм и национализм превратились в сознательные  самопрограммирования гордости буржуазного Я, и если их воспринимали всерьез, то они немедленно приводили к рискованным, даже непоправимым процессам.

Свобода и творчество европейских наций были сформированы искусственно, посредством педагогики, дрессуры и пропаганды, и это продолжалось до тех пор,  пока наконец болтливый и напыщенный национальный нарциссизм, не дал военного взрыва в начале XX века. Высочайшим триумфом этого нарциссизма стало буйство националистических аффектов и радостных чувств в Европе при известии о начале войны 1914 года.

Новые поколения буржуазии модернизировали свой социальный нарциссизм. Начиная со времен Веймарской республики – как минимум -  коллективный я-тонус буржуазии ослаб.  Повсеместно распространился  ленивый, небрежный стиль я-бытия в качестве буржуа.

БУРЖУАЗНЫЙ ОПЫТ ТРУДА. 

С исторической точки зрения, буржуазия является первым классом, который научился говорить Я и в то же время знает на собственном опыте, что такое труд. Все прежние классовые нарциссизмы, ссылаясь на свои достижения, могут апеллировать «всего лишь» к своей готовности бороться, указывать на свой военный героизм и на грандиозность власти. В том, как буржуазия говорит  Я, впервые проявляется гордость за свой труд, за свои достижения в производстве. Это – Я «трудящегося класса», которое приводит к новому, ранее неведомому повороту: чувство социального превосходства у него становится не в пример более реалистичным.

Однако и буржуазный опыт труда  никоим образом не был настолько однозначным, насколько того хотела бы буржуазия. Буржуа, который выступает в роли субъекта власти, но говорит Я, потому что он тоже трудится  и проявляет творчество, высказывает истину формальную, которая только кажется истиной всем. Ему бы хотелось, чтобы все забыли о том, что его способ трудиться весьма своеобразен и сомнителен.  В особенности это касается подлинных буржуа из сферы труда – предпринимателей, капиталистов, финансистов. Они настолько непоследовательно сознают себя трудящимися, что начиная с конца XIX века очень трудно отделаться от впечатления, что они лгут.

Ведь если именно их труд действительно представляет собой то, что дает им право притязать на политическое Я, что же тогда говорить о тех, кто трудится на этого буржуазного «трудящегося»? Именно по этой причине бесправное положение   пролетариата на протяжении большей части  XIX века  и нескольких периодов в XX веке не давало буржуазному обществу прийти в состояние покоя.  В процессе развития оказался наиболее выхолощенным именно принцип, согласно которому все определяют достижения в труде: тот, кто более прилежен, должен иметь успех и преимущества. «Труд освобождает» - этот тезис с каждым десятилетием звучал все более и более цинично, пока наконец не  был помещен над воротами в Освенцим.

***

«БЛАГОДЕТЕЛЬ»

Друзья-товарищи, не знаю, что со мной?

Должно, всему виной

Мои превратные марксистские идеи.

Ведь про хозяев я писал, выходит, ложь.

Поверить мне – и впрямь хозяева все сплошь

Какие-то злодеи.

Винюся и даю вам образец иной.

Пусть торжествует добродетель.

Вот вам «хозяин-благодетель»,

«Отец родной».

«Спасибо, - кланялся хозяин верным слугам, -

Не мастер, братцы, я красиво говорить.

Не знаю, как вас по заслугам

Благодарить.

Я с вами зачинал и  с вами создал дело.

Я вам обязан всем добром:

С заводских черных стен до этих вот хором, -

Во всем ваш дух и тело.

В работе общей мы слились в одну семью.

Я нуждам вашим всю, всю душу отдаю

И позабочусь впредь о вашей светлой доле:

За то, что для меня вы не щадили сил,

За то, что были вы всегда в хозяйской воле,

Чтоб чувствовали вы, как я ваш труд ценил,

Дарю вам купчую на пятьдесят могил».

(Д.Бедный, 1913 г.).

***

О НЕДОСТАТКЕ БЛАГОРОДНОЙ ФОРМЫ. (Ф.Ницше).

proletariy.jpgОтношения между солдатами  и вышестоящими чинами еще не утратили былой культуры, как, скажем, отношения между рабочим и работодателем… Странно, что подчинение сильной личности, вызывающей страх и ужас, то есть личности поистине ужасной – тиранам, полководцам, - воспринимается  как нечто гораздо менее неприятное, чем подчинение некоей безвестной и не представляющей никакого интереса личности, каковыми являются по существу все промышленные магнаты: в работодателе рабочий видит обычно только хитрого пройдоху, кровопийцу, спекулирующего на чужих бедах, для рабочего он последний человек – и потому  безразлично как его зовут, как он выглядит, какие у него привычки и что о нем думают  другие.  Фабрикантам  и крупным торговцам, вероятно,  не хватало до сих пор именно тех форм и признаков, которые как раз и отличают высшую расу – благодаря которым пробуждается интерес к человеку как к личности;  если бы они усвоили благородные манеры потомственных дворян, их взгляд, их жесты – то, может быть, не было бы социализма масс.

Ибо массы, в сущности, всегда готовы принять любое рабство, лишь бы повелитель постоянно демонстрировал свое превосходство, свое законное право повелевать, данное ему от рождения, - и достигается это благородством форм! Самый низкий человек чувствует, что благородство нельзя просто сыграть, и потому он должен чтить этот плод, зревший в течение столь долгого времени, - и наоборот, отсутствие таких благородных форм и пресловутая вульгарность фабрикантов  с их жирными красными ручищами наводят его на мысль о том, что всего лишь случай и удача вознесли одного на вершину власти, вынудив другого подчиниться: ну что же, думает он про себя, попробуем-ка и мы удачи, вдруг подвернется случай! Попробуем-ка вытянуть нужную карту! Так начинается социализм.

***

ПЕСНЯ БУРИЛЬЩИКОВ.

Там, где холодом облиты,

Сопки высятся кругом,

Обезличены, обриты,

В кандалах и под штыком,

В полумраке шахты душной,

Не жалея силы рук,

Мы долбим гранит бездушный,

Монотонным «тук!» да «тук!».

Где высокие порывы,

Сны о правде, о добре?

Ранний гроб себе нашли вы

В этой каторжной норе!

Счастья кончены обманы,

Знамя вырвано из рук…

Заглушая сердца раны,

Мы стучим лишь: «тук!» да «тук!».

С нелюдимого востока,

С плачем снежных непогод,

Этот стук пройдет далеко,

В грудь отчизны западет

И на гибнущее дело

Вышлет сотни свежих рук…

Бейте ж, братья, бейте смело,

Неустанно: «тук!», «тук!», «тук!».

(Петр Якубович, 1893).

***

«ВСЕ КОЛЕСА ОСТАНАВЛИВАЮТСЯ, ЕСЛИ ТОГО ЗАХОЧЕТ НАША СИЛЬНАЯ РУКА». (П.Слотердайк).

Пролетарское сознание труда.

«Буржуи с нами вкусов разных:

Там, где нам солнышко, для них – сплошная тень»

(Д.Бедный, «Господская тень»).

Существует пролетарское сознание труда, которое явственно отличается от буржуазного. В нем стремится обрести политическое выражение предельно реалистическое познание, которое идет «с самого низа»:  вкалываешь, не разгибая спины всю свою жизнь, но тебе это не приносит ровным счетом ничего; зачастую даже оказывается нечего есть – в то время как совокупное богатство общества постоянно возрастает: это заметно по архитектуре, по жилищам власть имущих, по созданию новых вооружений, по потреблению предметов роскоши другими. РАБОЧИЙ НЕ ПОЛУЧАЕТ НИЧЕГО ОТ РОСТА БОГАТСТВА, ХОТЯ ОН ПОЛОЖИЛ СВОЮ ЖИЗНЬ НА ТО, ЧТОБЫ СОЗДАТЬ ЕГО. С того момента, как рабочий говорит: Я, - дело так больше продолжаться не может.

Формирование пролетарского политического Я.

Формирование пролетарского политического Я начинается и протекает иначе, чем формирование Я буржуазного и аристократического. Рабочее Я вторгается в мир публичности не благодаря грандиозности власти, ни вследствие морально-культурной гегемонии. Оно не обладает никакой изначальной нарциссической волей к власти. Из-за пренебрежения этим условием потерпели неудачу все предшествующие рабочие движения и социализмы. Для рабочего Я  воля к мощи, а тем более воля к правлению и вовсе представляет всего лишь вторичное побуждение, вообще является лишь вторичным, далеко не самым главным побуждением.

Пролетарский реализм с самого начала имеет два противоречащих друг другу измерения. Первый реализм говорит: чтобы получить то, что ты заслуживаешь, ты должен приложить собственные усилия; «ни Бог, ни царь и ни герой» не дадут того, что тебе нужно; ты выберешься из нищеты только тогда, когда станешь политически активным и примешь участие в игре власти, - об этом говорит Потье в «Интернационале».  Другому реализму хорошо известно: политика всегда связана с жертвами; политика происходит где-то там, вверху, где мои непосредственные интересы превращаются в чистое ничто, и где людей, по выражению Ленина, считают на миллионы.

В рабочем реализме живет древнее, глубоко обоснованное недоверие к политической политике.  Тезис «Если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой»,  представляющий основную формулу для обоснования необходимости политизации пролетариата, вполне дошел до ушей рабочего и воспринят им, вот только он воспринимается им в конечном счете как цинизм. Нет никакой необходимости говорить пролетариату, что именно ему придется расплачиваться за политику и жертвовать собой ради нее – он прекрасно знает об этом. Самое изначальное, одновременно детское и гиперреалистическое его желание, напротив, состоит в том, чтобы политика однажды прекратилась совсем.

Антипатия  рабочего сознания к политике основывается на постоянно подтверждающемся знании, что политика представляет собой вынужденные отношения, которые возникают на почве нужды и конфликтных ситуаций.  Они возникают из социального клинча, при котором противоборствующие субъекты вцепляются друг в друга мертвой хваткой, и эта борьба может принести удовлетворение только тем, кто априорно является победителем: элитам, богатым, честолюбцам. Поэтому политика социалистов, направленная на пробуждение пролетариата и ведущая к его вовлечению в политику, всегда предполагает и затыкание рта пролетарскому реализму. Это было бы поистине чересчур сильным требованием: «охотно», «с энтузиазмом» познать мертвую хватку классов…

В этом и заключается   одна из причин, по которым политическое программирование рабочего Я почти во всем мире не удалось – в том смысле, в котором его хотели осуществить идеологи.  Само собой разумеется, что рабочее движение – там, где оно обретало силу, - вело борьбу за повышение заработной платы, за социальные гарантии, за шансы участвовать в управлении производством, за подходы к перераспределению богатств. Однако действительной политической воле к власти до сих пор так и не удалось внушить ему никакой идеологии. Аполитичный реализм не позволял так легко обмануть себя. Великие политизации масс вызывались либо войнами, либо были последствиями фашизоидно-театральной массовой режиссуры.

 Величайшая ирония современной истории  - в том, что никакой западный пролетариат не был бы способен так спонтанно и дисциплинированно провести генеральные забастовки, как это сделали социалистические поляки в 1980 году, и стачки их выражали  как раз не волю к власти, а волю к уменьшению страданий, причиняемых властью.  (Речь идет о Независимом самоуправляемом профсоюзе «Солидарность» - объединении профсоюзов, созданном в 1980 г. Лехом Валенсой на судоверфи имени Ленина в Гданьске). Это -  урок пролетарского реализма: забастовка против политической политики и против идеологии, требующей бесконечных жертв.

Раннее рабочее движение.

В нравственном отношении раннее рабочее движение имело на своей стороне все права – отсюда  то моральное превосходство, которым оно некогда обладало. Высокое чувство, являющее собой смесь возмущения и притязания на свободу, - чувство, требующее быть не только рабом (роботом), но также и человеком, - как раз и стало тем фактором, который придал раннему рабочему движению его моральную, психологическую и политическую силу,  лишь возраставшую в ответ на репрессии. (Поэтому социалистическое  движение имело конкурента в лице христианского рабочего движения, которое следовало тому же мотиву: полному политического и правового значения чувству того, ЧТО ТЫ - ЧЕЛОВЕК; правда элемент революционности здесь отсутствовал). Пока нищета пролетариата была такой чудовищной, как ее описывают документы XIX  века,  уже само появление  у рабочего чувства, что он обладает правами человека, должно было составить политическое ядро его Я, появившееся как дар. Однако отрезвление наступает сразу, как только начинается спор о том, какое толкование прав человека является верным. В конце XIX  века начинается эпоха стратегии, расколов, ревизионизма и конфликтов между собратьями.

В рабочем  движении XIX века соперничали два  течения, которые основывались на противоположных реализмах пролетарского сознания, - марксизм и анархизм.

Перепрограммирование  пролетарского реализма в «партийную идентичность» можно наблюдать, начиная с XIX века.  Вначале рабочее Я начинает чувствовать себя обездоленным (это чувство можно пробудить политическими средствами); возникает ощущение недоедания, отсутствия каких-либо политических прав, хотелось бы получать больше, обладать плодами своего труда и т.п.

Эти ключевые мотивации, далее, связывают с политическими стратегиями различного рода.  Различны эти стратегии потому, что сами по себе мотивации еще не определяют тот путь, на каком можно удовлетворить свои притязания. Пути расходятся, образуя главную развилку, разделяющую два пролетарских реализма.

► Так, тенденции к формированию классового сознания противостоит мощный приватизм – стремление к удовлетворению личных интересов; 

► тенденции к   участию в определении стратегии государства  - тенденция к стратегии, направленной на противодействие государству;

► участию в парламентской деятельности – отрицание парламентаризма; 

► идее представительства – идея самоуправления и т.д.

Сегодня альтернатива   характеризуется так: авторитарный либо либертарный социализм. В таких противоположностях – причины раскола рабочего движения.

Происходящие расколы систематически разрушали рабочее движение. Едва только какая-то фракция рабочего движения выступала с притязанием на то, что именно она знает  и проводит верную политику, непременно должна была возникнуть противоположная фракция, которая противоречила ей.  Вернер Зомбарт, буржуазный политэконом, насчитывал по меньшей мере 130 различных вариантов социализма.  Формирование единого, ориентированного на собственные жизненные интересы пролетарского Я, не удалось. До сих пор воля к жизни и воля к власти выставляли два различных счета. Именно в случае  с пролетарским Я фикции были слабее, чем реализмы.

Одной из причин, вызвавших крах социалистических попыток программирования идентичности, стала  психологическая наивность старого понимания политики. Социализм – по крайней мере, у западных наций – не сумел убедительно использовать для вовлечения в политику мотивы счастья и радости, даже просто перспективу уменьшения страданий. Его психополитика почти повсеместно оставалась на примитивном уровне; она  могла поставить себе на службу злобу, надежду, честолюбие, тоску, но не то, что имело бы самое решающее значение – НЕ РАДОСТЬ И СЧАСТЬЕ БЫТЬ ПРОЛЕТАРИЕМ.

Именно этой светлой темы, в соответствии с социалистическим пониманием пролетариата и невозможно было использовать, потому что пролетарское бытие определялось чисто негативно: пролетарий – это тот, кто не  имеет ничего кроме потомства,  кто лишен богатства и не имеет никаких шансов улучшить свою жизнь.

Путь к позитивной жизни можно обрести только тогда, когда ты перестанешь быть пролетарием. Только в революционном Пролеткульте, который расцвел сразу после русской Октябрьской революции, имело место нечто вроде непосредственного классового нарциссизма: самовосхваление пролетариата, которое вскоре с неизбежностью сошло на нет из-за собственного убожества и лживости. Все-таки в политическом нарциссизме, равно как и в нарциссизме приватном, самое главное – это «быть лучше»; это определяет все.

Сознание прав человека было растерзано, попав в шестеренки партийной логики и логики борьбы. Оно утратило свою способность поддерживать высокое пролетарское чувство, которому было бы  не страшно испытание публичностью, - утратило с того момента, как социалистические течения  начали заниматься взаимным очернением.  Во времена расцвета рабочего движения сознание прав человека отошло на второй план, будучи отодвинутым пролетарской гордостью за достижения своего класса, - и эта  гордость была вполне обоснованной, поскольку опиралась на труд, прилежание  и силу пролетариата. «Все колеса останавливаются, если того захочет наша сильная рука». Пафос генеральной забастовки всегда содержал в себе некоторую долю высокого чувства классовой мощи и господства над производством – разумеется, только при условии единства пролетариата, а это условие почти во все времена было нереальным. Это единство терпело крах по той причине, что жизненный интерес и политический интерес у пролетариата всегда перекрывались только частично и никогда не совпадали полностью. 

Но и тайного сознания своей способности к всеобщей забастовке,  а также сознания способности на великий труд не хватило для того, чтобы надолго обеспечить стабильное существование высокого классового чувства. Серость повседневности оказалась сильнее. Возможность постоянной регенераци высоких классовых чувств основана  на культурной и экзистенциальной  способности класса к творчеству.  Там, где счастье и удовольствие от политики ограничивается только лишь удовлетворением честолюбивых амбиций власть имущих, неизбежно будет существовать постоянное витальное сопротивление масс.  Здесь, однако, заложена  и возможность возникновения объективного пролетарского чувства неполноценности. Наемный труд создает абстрактную стоимость.  Она продуктивна, но НЕ КРЕАТИВНА.   Идиотизм промышленного труда являет собой ту непреодолимую по сей день преграду, которая препятствует возникновению реального классового нарциссизма у пролетариата.

***

ПРЕЛЬЩЕНИЕ БУРЖУАЗНОСТИ. РАБСТВО У СОБСТВЕННОСТИ И ДЕНЕГ. (Н.Бердяев).

Меня  будет интересовать главным образом буржуазность как категория духовная.

Великими борцами против буржуазного духа в XIX веке были Ницше и Ибсен, которые не были социалистами, не имели никакого отношения к пролетариату. Быть может, самым ярким выразителем антибуржуазного духа в русской литературе был реакционер К.Леонтьев – все дело его жизни было борьбой против надвигающегося серого царства мещанства. Дух его был менее «буржуазен», чем дух всех «большевиков» и «меньшевиков», добивающихся серого благополучного земного рая.

Во Франции есть [статья 1917 г.]  замечательный  писатель Леон Блуа, своеобразный католик, реакционер-революционер, не имеющий ничего общего с социализмом, и он восстал с небывалым радикализмом против самих первооснов буржуазности, против царящего в мире буржуазного духа, против буржуазной мудрости. Он, как христианин, вскрыл метафизические основы буржуазности и постиг МИСТЕРИЮ БУРЖУА КАК  ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ МИСТЕРИИ ГОЛГОФЫ.

Ницше сказал бы, что «буржуа» «ближнее» всегда любит больше, чем «дальнее».  Дух буржуазности противоположен горному духу Заратустры. Ибсен сказал бы, что духу буржуазному противоположен дух того человека, который стоит на жизненном пути одиноко. Буржуазный дух не любит и боится жертвы, дух же антибуржуазный в основе своей жертвенный, даже когда утверждает силу.

► Буржуа в метафизическом смысле есть человек, который твердо верит лишь в мир видимых вещей и хочет занять твердое положение в этом мире. Буржуа живет в конечном, он боится бесконечного.

► Буржуа всего хочет для себя, но он ничего не думает и не говорит от себя, он имеет собственность материальную, но не имеет собственности духовной.

► Буржуа может быть «верующим» и «религиозным», и он даже взывает к «вере» и «религии. Качество религии для него измеряется услугами, которые она оказывает для устройства этого мира и для сохранения его положения в этом мире.

► Буржуа индивидуалист, особенно когда речь идет о собственности и деньгах, но он антиперсоналист, ему чужда идея личности. В сущности буржуа коллективист, его сознание, его совесть, его суждения социализированы, он существо групповое. Его интересы индивидуальные, сознание же его коллективное.

► Буржуа – индивидуум, и иногда очень распухший индивидуум, но он не личность. Он становится личностью в меру преодоления своей буржуазности. Реализация буржуа, происходящая различными путями, противоположна реализации личности. Но буржуа  остается человеком, в нем остается образ Божий, он просто грешный человек, принявший свой грех за норму, и к нему нужно относиться, как к человеку, как к потенциальной личности.

► Он оценивает людей не потому, что они есть, а по тому, что у них есть. Буржуа создает вещное царство, и вещи управляют им.

► Буржуа – гражданин этого мира, он царь земли.

► Стихия буржуазности есть  стихия безличная. Обуржуазиться может и аристократ, и пролетарий,  и интеллигент.

► Буржуа всегда раб. Он раб своей собственности и денег, раб воли к обогащению, раб буржуазного общественного мнения, раб социальных положений, он раб тех рабов, которых эксплуатирует и которых боится.

► Буржуа страшно много сделал для головокружительного развития техники, и техника управляет им, он порабощает ей человека.

► Буржуа имел заслуги в прошлом, он проявил огромную инициативу, он развил производительные силы человека.

► Это буржуа был в свое время Робинзоном Крузо.  Но в период своей творческой молодости буржуа еще не был буржуа.

► Для буржуа главное не «откуда», а «куда».

► Судьбу буржуа нужно понимать динамически, он не всегда был один и тот же. Эта обращенность буржуа к будущему, эта воля к возвышению, к обогащению, к приобретению первых мест создает тип аривиста. Аривизм есть буржуазное миросозерцание по преимуществу, и оно глубоко противоположно всякому аристократизму.

► Это он, главным образом, создал бесстильную роскошь и поработил ей жизнь. В буржуазной роскоши гибнет красота.

► Женщина, предмет вожделения буржуа, создает культ роскоши, не знающей предела. Буржуазная женщина, во имя которой буржуа создает фиктивный мир роскоши и совершает преступления, напоминает куклу, это искусственное существо.

► Буржуа имеет непреодолимую тенденцию создавать мир фиктивный, порабощающий человека, и разлагает мир подлинных реальностей.

► Буржуа создает самое фиктивное, самое  нереальное, самое жуткое в своей нереальности, ЦАРСТВО ДЕНЕГ.

► И это царство денег, в котором исчезает всякое реальное ядро, обладает страшным могуществом, страшной властью над человеческой жизнью; оно ставит и свергает правительства, создает войны, порабощает рабочие массы, порождает безработицу и нищету, делает все более фиктивной жизнь людей, оказавшихся удачниками в этом царстве. Леон Блуа был прав. Деньги есть мистерия, во власти денег есть что-то таинственное.

► Наивно думать, что буржуа может быть побежден и уничтожен одним изменением социального строя, например капиталистического строя социалистическим или коммунистическим. Буржуа вечен, он останется до конца времен, он трансформируется и приспособляется к новым условиям.

► Нечестиво рассматривать буржуа исключительно как врага, подлежащего истреблению. Это делают те, которые хотят стать на его место и превратиться в новых буржуа, в социальных нуворишей.

► Необходимо бороться с господством буржуа, с буржуазным духом, где бы он ни проявлялся. Но не должно походить на него, рассматривать его как средство. Буржуа изменяет своей человечности, но не должно изменять человечности в отношении к нему.

Поистине антибуржуазен тот, кто ценность ставит выше блага, внутреннее выше внешнего, жертву выше удовлетворения, качество выше количества, дальнее выше ближнего, мир иной выше мира этого, личность выше безличной массы, кто Бога любит больше мира и самого себя. Это и есть столкновение двух полярных мировых начал. Буржуа есть истребитель вечности во имя временности, раб времени и материи. Христос осудил богатство как рабство духа, как прикованность к этому ограниченному миру. Смысл  этого осуждения не социальный, а духовный, обращенный к внутреннему человеку, и он менее всего оправдывает зависть и ненависть к богатым. Эта зависть и ненависть есть буржуазное движение человеческого сердца и обнаруживает все то же рабство человеческого духа.

Собственность.

Проблема буржуа есть проблема между «быть» и «иметь». Личность есть то, что человек есть, она остается, когда человек уже ничего не имеет. Личность не может зависеть от собственности, от капитала. Но собственность должна зависеть от личности, должна была бы быть личной собственностью. Отрицание буржуазного капиталистического строя не есть отрицание всякой собственности, есть, скорее, утверждение личной собственности, которая в этом строе утеряна.

Но личная собственность есть собственность трудовая и реальная. Недопустима собственность, которая делается орудием порабощения и угнетения человека человеком. Собственность в своем реально-личном ядре не может быть созданием государства или общества.

Собственность ограничена и относительна по своей природе, она имеет лишь функциональное значение в отношении к личности. Единственно допустимая и реальная собственность есть владение. Утверждать можно собственность только как владение, не более. Собственность совсем не священна, священен человек.

Буржуазный мир перевернул собственность, он ее обесчеловечил, он порабощает человека собственности, он по собственности определяет отношение к  человеку.

И тут мы встречаемся с поразительным явлением.

Противники социализма, апологеты капиталистического строя любят говорить, что свобода и независимость каждого человека связана с собственностью. Отнимите от человека собственность, передайте собственность обществу и  государству, и человек станет рабом, утеряет всякую независимость.

Но если это верно, то это страшный приговор над буржуазно-капиталистическим строем, который лишает собственности большую часть народа. Этим признается, что ПРОЛЕТАРИИ НАХОДЯТСЯ В РАБСКОМ СОСТОЯНИИ И ЛИШЕНЫ ВСЯКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ.

o Если собственность есть гарантия свободы и независимости человека, то все люди, все без исключения, должны иметь собственность, то недопустимо существование пролетариата.

o Это есть осуждение несоответственной буржуазной собственности, которая является источником рабства и угнетения.

o Но буржуа хочет собственности лишь для себя, как источника своей свободы и независимости. Он не знает иной свободы, чем та, которая дается собственностью.

Начало собственности не есть высшее и абсолютное начало, оно должно быть подчинено высшим началам, оно должно быть ограничено. Самодержавная, отвлеченно самодовлеющая собственность производит страшное опустошение в человеческой жизни, она делается началом вампирическим. И тогда в социальном восстании есть доля правды. Собственность должна быть внутренне одухотворена, и тогда она оправдана, она имеет свою миссию. Духу корыстолюбия, жадности, эгоизма, духу, одержимому жаждой наслаждений и соблазненному безвкусной и безобразной роскошью, - необходимо противопоставить иной дух.

«ПРОЛЕТАРИЙ, НАСЛЕДИЕ ЗЛА И НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ ПРОШЛОГО…»

«В пролетарии нужно утверждать не его «пролетарство», а достоинство человеческой личности» (Н.Бердяев).

«Кошка усматривает вдали кусок сала, и так как опыт прошлых дней доказывает, что этого куска ей не видать, как своих ушей, то она естественным образом  начинает ненавидеть его. Но, увы!  Мотив этой ненависти фальшивый. Не сало она ненавидит, а судьбу, разлучающую с ним… Сало такая вещь, не любить которую невозможно. И вот она принимается любить его, любить – и в то же время ненавидеть…». (Салтыков-Щедрин).

Есть великая ответственность за существование пролетаризированных людей в мире. Пролетарий есть человек покинутый, о нем не заботятся. Его спасение лишь в соединении с товарищами по несчастью, лишь в ассоциации труда. Пролетаризация связана с отнятием от рабочих орудий производства и необходимостью продавать свой труд как товар. В этом отношении капиталистическое общество стоит морально  гораздо ниже средневекового общества, связанного с ремеслами и корпорациями.

Можно было бы сказать, что крестьянин ближе к истокам мира, пролетарий же ближе к концу мира, в нем есть что-то эсхатологическое.

Пролетарии, рабочие в среднем такие же люди, как все, хорошие и плохие. Маркс говорит в своих юношеских произведениях, что рабочий не есть высший тип человека, что он существо наиболее обесчеловеченное, наиболее лишенное богатств человеческой природы. С этим не согласен миф о пролетарском мессианизме, которому суждено было сыграть такую роль в истории марксизма.

Рабочая масса лучше буржуазной массы, менее испорчена и более заслуживает сочувствия. Но рабочие могут быть отравлены ressentiment, завистью и ненавистью, и после своей победы они могут стать угнетателями и эксплуататорами. Богатые истязают бедных, потом бедные убивают богатых.

Марксистский пролетариат не есть эмпирическая реальность, это идея и миф, созданные интеллигенцией. Как эмпирическая реальность, рабочие очень дифференцированы и разнообразны и они не являются носителями полноты человечности. Совершенно нелепа и противоречива идея грядущего социалистического общества как общества пролетарского и идея пролетарской культуры.

В социалистическом обществе НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ПРОЛЕТАРИАТА, А ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЛЮДИ, КОТОРЫМ БУДЕТ ВОЗВРАЩЕНО ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО, полнота их человечности.

o Рабочий может быть не менее типичным буржуа, чем промышленник или купец, его экономически угнетенное положение не гарантирует ему никаких духовных качеств, оно слишком часто лишает его  благородства.

o Рабочий класс не создал никаких ценностей, не обнаружил никаких зачатков творчества новой культуры, нового духовного типа человека. Он все заимствует у буржуазии, питается ею духовно и фатально «обуржуазивается по мере роста своей культурности, своей сознательности, своего приобщения к благам цивилизации.  Так ли вступало в дряхлеющий мир христианство с благой вестью о новой жизни? Где можно найти признаки оригинального пролетарского творчества?

o Существование  классовых людей, примата класса над человеком есть великое зло общества, и современного общества в особенности. Преимущество пролетариата заключается в том, что он стремится к самоуничтожению, к превращению в человечество. Такова идея и марксистского социализма.

o Если буржуа гражданин этого мира, то пролетарий есть существо, лишенное гражданства в этом мире и не имеющее сознания этого гражданства. Для него нет места на этой земле, он должен искать места на преображенной земле. С этим связана надежда, возлагаемая на пролетария, что он преобразит эту землю и создаст на ней новую жизнь. Эта надежда на пролетария обыкновенно не исполняется, потому что, когда пролетарий побеждает, он становится буржуа.

o Привилегированное  и гордое положение дворянина или буржуа не должно быть заменено привилегированным и гордым положением пролетария. Привилегированный и гордый пролетарий, одержимый волей к господству, есть лишь новый буржуа.

o Пролетарий и буржуа коррелятивны и переходят один в другого.

o Маркс еще в своих юношеских произведениях определил пролетария, как человека, у которого его человеческая природа наиболее отчуждена.

o Пролетарий есть не только социально-экономическая, но и психологически-этическая категория. Социальная организация общества должна уничтожить социально-экономическую категорию пролетария. У человека не будет более происходить отчуждение его рабочей силы, что и есть пролетаризация. Каждый трудящийся будет иметь орудия производства.

o Но духовное движение в мире должно уничтожить психологически-этическую категорию пролетария. Не пролетарий, наследие зла и несправедливости прошлого, а целостный человек должен стать во весь свой рост.

o Пролетарская революционность есть всеобщее порабощение и понижение, человеческая революционность есть всеобщее освобождение и повышение. Революция против царства буржуазности есть революция духовная.

o Понятие пролетария не тождественно с понятием бедного. Евангельское понятие бедности, которое является духовным преимуществом, не то же самое, что понятие пролетарского состояния, которое не может означать преимущества.

Неравенство, несправедливость и унижения прошлого создают иллюзии сознания угнетенных. Таким иллюзиями являются материализм, атеизм, утилитаризм. Это есть «опиум для народа». Замечательно, что сужение сознания происходит у угнетенных (рабочих, стран, потерпевших поражение и завоеванных, эмиграции) и у тех, кто боится потерять свое привилегированное положение. «Буржуазность» и «пролетарство» одинаково есть сужение и обеднение сознания.

Мир «буржуазно-капиталистический» и мир «пролетарско-социалистический» - абстракции, эти миры входят один в другой. Радикальным противоположением было бы противопоставление мира  буржуазного и мира подлинно христианского.

***

«ВОТ ОН – МОЛОХ, ТРЕБУЮЩИЙ ТЕПЛОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ  КРОВИ!..» («Молох» А.И.Куприн).

«Что-то стихийное, могучее и  в то же время что-то детское и трогательное…»

molitva.jpg…Увидев Василия Терентьевича, рабочие  инстинктом узнали в нем «набольшего» и тотчас же, как один человек, поснимали шапки. Квашнин величественно прошел вперед и кивнул головой священнику.

- Благословен бог наш, всегда, ныне и присно, и во веки веко-ов, - раздался среди быстро наступившей тишины дребезжащий, кроткий и гнусавый тенорок священника.

- Аминь, - подхватил довольно стройно импровизированный хор.

Рабочие – их было до трех тысяч человек – так же дружно, как кланялись Квашнину,  перекрестились широкими крестами, склонили головы и потом, подняв их, встряхнули волосами… Бобров [инженер] стал невольно присматриваться к ним. Впереди стояли двумя рядами степенные русаки-каменщики, все до одного в белых фартуках, почти все со льняными волосами и рыжими бородами, сзади них  - литейщики и кузнецы в широких темных блузах, перенятых от французских и английских рабочих, с лицами никогда не отмываемыми от железной копоти, - между ними виднелись и горбоносые профили иноземных увриеров [рабочих (от франц. ouvrier)]; сзади, из-за литейщиков, выглядывали рабочие при известковых печах, которых издали можно было узнать по лицам, точно обсыпанным густо мукою, и по воспаленным, распухшим, красным глазам…

Каждый раз, когда хор громко и стройно, хотя несколько в нос, пел «Спаси от бед рабы твои, богородице», все эти три тысячи человек с однообразным тихим шелестом творили свои усердные крестные знамения и клали низкие поклоны. ЧТО-ТО СТИХИЙНОЕ, МОГУЧЕЕ И  В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ЧТО-ТО ДЕТСКОЕ И ТРОГАТЕЛЬНОЕ почудилось Боброву в этой общей  молитве серой огромной массы. Завтра все рабочие примутся за свой тяжкий, упорный, полусуточный труд. Почем знать, кому из них уже предначертано судьбою поплатиться на этом труде жизнью: сорваться с высоких лесов, опалиться расплавленным металлом, быть засыпанным щебнем или кирпичом? И не об этом ли непреложном решении судьбы думают они теперь, отвешивая низкие поклоны и встряхивая русыми кудрями,  в то время когда хор просит богородицу – спасти от бед рабы своя… И на кого, как не на одну только богородицу, надеяться этим большим детям, с мужественными и простыми сердцами, этим смиренным воинам, ежедневно выходящим из своих промозглых, настуженных землянок на привычный подвиг терпения и отваги?

«Колесница прогресса»? - [диалог Боброва и доктора.]

- Все мне тяжело и гадко, Осип Осипович, - отозвался Бобров. – Первое мне гадко то, что я служу на заводе и получаю за это большие деньги, а мне это заводское дело противно и противно!..

- Ну, уж это даже смешно, Андрей Ильич, - возразил доктор… Вы требуете, чтобы какие-то буржуи прониклись интересами гуманности. С тех пор, голубчик,  как мир стоит, все вперед движется брюхом, иначе не было и не будет. Но суть-то в том, что вам наплевать на буржуев, потому что вы гораздо выше их. Неужели с вас не довольно  мужественного и гордого сознания, что вы толкаете вперед, выражаясь языком, передовых статей, «колесницу прогресса»?..

- … Давно известно, что работа в рудниках, шахтах, на металлических заводах и на больших фабриках сокращает жизнь рабочего приблизительно на целую четверть. Я не говорю уже о несчастных случаях или непосильном труде. Вам, как врачу, гораздо лучше моего известно, какой процент приходится на долю сифилиса, пьянства и чудовищных  условий прозябания в этих проклятых бараках и землянках… Постойте, доктор, вспомните, много ли вы видели на фабрике рабочих старее сорока – сорока пяти лет? Я положительно не встречал.

Иными словами, это значит, что рабочий отдает предпринимателю три месяца своей жизни в год, неделю – в месяц, или, короче, шесть часов в день… Теперь слушайте дальше… У нас, при шести домнах, будет занято до тридцати тысяч человек… Тридцать тысяч человек, которые все вместе, так сказать, сжигают в сутки сто восемьдесят тысяч часов своей собственной жизни, то есть семь с половиной тысяч дней, то есть, наконец, сколько же это будет лет?

- Около двадцати лет, - подсказал после небольшого молчания доктор.

- Около двадцати лет в сутки! – закричал Бобров. – Двое суток работы пожирают целого человека. Черт возьми! Вы помните ли из Библии, что какие-то там ассирияне или моавитяне приносили своим богам человеческие жертвы? Но ведь эти медные господа, Молох и Дагон, покраснели бы от стыда и от обиды перед теми цифрами, что я сейчас привел…

Эта своеобразная математика только что пришла в голову Боброву (он, как многие очень впечатлительные люди, находил новые мысли только  среди разговора). Тем не менее и его самого и Гольдберга поразила оригинальность вычисления.

- Черт возьми, вы меня ошеломили, - отозвался  с дивана доктор. – Хотя цифры могут быть и не совсем точными…

- А известна ли вам, продолжал с еще большей горячностью Бобров, - известна ли вам другая статистическая таблица, по которой вы с чертовской точностью можете вычислить, во сколько человеческих жизней обойдется каждый шаг вперед вашей дьявольской колесницы, каждое изобретение какой-нибудь поганой веялки, сеялки или рельсопрокатки? Хороша, нечего сказать, ваша цивилизация, если ее плоды исчисляются цифрами, где в виде единиц стоит железная машина,  а в виде нулей – целый ряд человеческих существований!

- Но, послушайте, голубчик вы мой, - возразил доктор, сбитый с толку пылкостью Боброва, - тогда, по-вашему, лучше будет возвратиться к первобытному труду, что ли? Зачем же вы все черные стороны берете? Ведь вот у нас, несмотря на вашу математику, и школа есть при заводе, и церковь, и больница хорошая, и общество дешевого кредита для рабочих…

Бобров совсем вскочил с постели и босой забегал по комнате.

- И больница ваша и школа – все это пустяки! Цаца детская для таких гуманистов, как вы, - уступка общественному мнению… Вы знаете, что такое финиш?

- Финиш? Это что-то лошадиное, кажется? Что-то такое на скачках?

- Да, на скачках. Финишем называются последние сто метров перед верстовым столбом. Лошадь должна их проскакать с наибольшей скоростью, - за столбом она может хоть издохнуть. Финиш -  это полнейшее, максимальное напряжение сил, и, чтобы выжать из лошади финиш, ее истязают хлыстом до крови… Так вот и мы. А когда финиш выжат и кляча упала с переломленной спиной и разбитыми ногами, - к черту ее, она больше никуда не годится! Вот тогда извольте утешать павшую на финише клячу вашими школами  да больницами… Вы  видели ли когда-нибудь, доктор, литейное и прокатное дело? Если видали, то вы должны знать, что оно требует адской крепости нервов, стальных мускулов и ловкости циркового артиста… Вы должны знать, что каждый мастер несколько раз в день избегает смертельной опасности только благодаря удивительному присутствию духа… И сколько за этот труд рабочий получает, хотите знать?

«Хороша обеспеченность!..»

- А все-таки, пока стоит этот завод, труд этого рабочего обеспечен, - сказал упрямо Гольдберг.

- Доктор, не говорите наивных вещей! – воскликнул Бобров, садясь на подоконник. – Теперь рабочий более чем когда-либо зависит от рыночного спроса, от биржевой игры, от разных закулисных интриг. Каждое громадное предприятие, прежде чем оно пойдет в ход, насчитывает трех или четырех покойников- патронов. Вам известно, как создалось наше общество?  Его основала за наличные деньги небольшая компания капиталистов. Дело предполагалось устроить сначала в небольших размерах. Но целая банда инженеров, директоров и подрядчиков ухнула капитал так скоро, что предприниматели не успели и оглянуться. Возводились громадные постройки, которые потом оказывались негодными… Капитальные здания шли, как у нас говорят, «на мясо», то есть рвались динамитом. И когда в конце концов предприятие пошло по десять копеек за рубль, только тогда стало понятно, что вся эта сволочь действовала по заранее обдуманной схеме и получала за свой подлый образ действий определенное жалованье от другой, более богатой и ловкой компании.

Теперь дело идет в гораздо больших размерах, но мне хорошо известно, что ПРИ КРАХЕ ПЕРВОГО ПОКОЙНИКА ВОСЕМЬСОТ РАБОЧИХ НЕ ПОЛУЧИЛИ ДВУХМЕСЯЧНОГО ЖАЛОВАНЬЯ. Вот вам и обеспеченный труд!

Да стоит только акциям упасть на бирже, как это сейчас же отражается на заработной плате. А вам, я думаю, известно, как поднимаются и падают на бирже акции?  Для этого нужно мне приехать в Петербург – шепнуть маклеру, что вот, мол,  хочу я продать тысяч на триста акций, «только, мол, ради бога, это между нами, уж лучше я вам заплачу хороший куртаж [вознаграждение маклеру при совершении сделки], только молчите…». Потом другому и третьему шепнуть то же самое по секрету, и акции мгновенно падают на несколько десятков рублей. И чем больше секрет, тем скорее и вернее упадут акции… Хороша обеспеченность!..

Молох…

zavod4.jpgСильным движением руки Бобров разом распахнул окно. В комнату ворвался холодный воздух.

- Посмотрите, посмотрите сюда, доктор! – крикнул Андрей Ильич, показывая пальцем по направлению завода.

 Гольдберг приподнялся на локте и устремил глаза в ночную темноту, глядевшую из окна. На всем громадном пространстве, расстилавшемся вдали, рдели разбросанные в бесчисленном множестве кучи раскаленного известняка, на поверхности которых то и дело вспыхивали голубоватые и  зеленые серные огни… Это горели известковые печи. Над заводом стояло огромное красное колеблющееся зарево. На его кровавом фоне стройно и четко рисовались темные верхушки высоких труб, между тем как нижние части их расплывались в сером тумане, шедшем от земли. Разверстые пасти этих великанов безостановочно  изрыгали густые клубы дыма, которые смешивались в одну сплошную, хаотическую, медленно ползущую на восток тучу, местами белую, как комья ваты, местами грязно-серую, местами желтоватого цвета железной ржавчины. Над тонкими, длинными дымоотводами, придавая им вид исполинских факелов, трепетали и метались яркие снопы горящего газа. От их неверного отблеска нависшая над заводом дымная туча, то вспыхивая, то потухая, принимала странные и грозные оттенки. Время от времени, когда, по резкому звону сигнального молотка, опускался вниз колпак доменной печи, из ее устья с ревом, подобным отдаленному грому, вырывалась к самому небу целая буря пламени и копоти. Тогда на несколько мгновений весь завод резко и страшно выступал из мрака, а тесный ряд черных круглых кауперов казался башнями легендарного железного замка. Огни коксовых печей тянулись длинными правильными рядами. Иногда один из них вдруг вспыхивал и разгорался, точно огромный красный глаз. Электрические огни примешивали к пурпуровому свету раскаленного железа свой голубоватый мертвый блеск… Несмолкаемый лязг и грохот железа несся оттуда.

От зарева  заводских огней лицо Боброва приняло в темноте зловещий  медный оттенок, в глазах блестели  яркие красные  блики, спутавшиеся волосы упали беспорядочно на лоб. И голос его звучал пронзительно и злобно.

 - Вот он – Молох, требующий теплой человеческой  крови! – кричал Бобров, простирая в окно свою тонкую руку. – О, конечно, здесь прогресс, машинный труд, успехи культуры… Но подумайте же, ради бога, - двадцать лет! Двадцать лет человеческой жизни в сутки!..  Клянусь вам, - бывают минуты, когда я чувствую себя убийцей!..

«Ему [инженеру Боброву] тогда становилось стыдно…»

topka3.jpgЭто была страшная и захватывающая картина. Человеческий труд кипел здесь, как огромный, сложный и точный механизм. Тысячи людей – инженеров, каменщиков, механиков, плотников, землекопов, столяров и кузнецов – собрались сюда с разных концов земли, чтобы, повинуясь железному закону борьбы за существование, отдать свои силы, здоровье, ум и энергию за один только шаг вперед промышленного прогресса.

Нынешний день Бобров особенно нехорошо себя чувствовал… Особенно его раздражали сегодня, когда он обходил рельсопрокатный цех, бледные, выпачканные углем и высушенные огнем лица рабочих. Глядя на их упорный труд в то время, когда их тела обжигал жар раскаленных железных масс, а из широких дверей дул пронзительный осенний ветер, он сам как будто испытывал часть их физических страданий. Ему тогда становилось стыдно и за свой выхоленный вид, и за свое тонкое белье, и за три тысячи своего годового жалованья…

Теперь  только один Андрей Ильич [Бобров] остался около паровых котлов. Стоя на краю глубокой полутемной каменной ямы, в которой помещались топки, он долго глядел вниз на тяжелую работу шестерых обнаженных до пояса людей. На их обязанности лежало беспрерывно, и днем и ночью, подбрасывать каменный уголь в топочные отверстия. То и дело со звоном отворялись круглые чугунные заслонки, и тогда видно было, как в топках с гудением и ревом клокотало ярко-белое бурное пламя. То и дело голые тела рабочих, высушенные огнем, черные от пропитавшей их угольной пыли, нагибались вниз, причем на их спинах резко выступали все мускулы и все позвонки  спинного хребта. То и дело  худые, цепкие руки набирали полную лопатку угля и затем быстрым, ловким движением всовывали его в  раскрытое пылающее жерло.

Двое других рабочих, стоя наверху и также, не останавливаясь ни на мгновенье, сбрасывали вниз все новые и новые кучи угля, который громадными черными валами возвышался вокруг котельного отделения. Что-то удручающее, нечеловеческое чудилось Боброву в бесконечной работе кочегаров. Казалось, какая-то сверхъестественная сила приковала их на всю жизнь к этим разверстым пастям, и они, под страхом ужасной смерти, должны без устали кормить и кормить ненасытное, прожорливое чудовище…

- Что, коллега, смотрите, как вашего Молоха упитывают?..

«Какое-то окровавленное, уродливое и грозное божество…»

moloh1.jpgВдруг в темноте вспыхнул высоко над толпой красным пламенем огромный керосиновый факел. Послышались крики: «С дороги! С дороги! Посторонитесь, господа! С дороги!» Стремительная человеческая волна, гонимая сильным напором, подхватила Андрея Ильича, понесла его за собой, чуть не сбросив с ног, и плотно прижала между задком одной пролетки и дышлом другой. Отсюда Бобров увидел, как между экипажами быстро образовалась широкая дорога, и как по этой дороге проехал на своей тройке серых лошадей Квашнин. Факел, колебавшийся над коляской, обливал массивную фигуру Василия Терентьевича зловещим, точно кровавым, дрожащим светом.

Вокруг его коляски выла от боли, страха и озлобления стиснутая со всех сторон обезумевшая толпа… У Боброва что-то стукнуло в висках. На мгновение ему показалось, что это едет вовсе не Квашнин, а какое-то окровавленное, уродливое и грозное божество, вроде тех идолов восточных культов, под колесницы которых бросаются во время религиозных шествий опьяневшие от экстаза фанатики. И он задрожал от бессильного бешенства…

***

«ИТАК, Я РАБОТАЮ НА ЗАВОДЕ…» (фрагменты книги «Станок», Роберт Линар, 1977).

(Роберт Линар – французский литератор и социолог… Автор нескольких работ, посвященных проблемам организации промышленности и технологии производства, а также очерков…).

Ясно, что человек, не слишком преуспевает, если он пришел клянчить плохо оплачиваемую физическую работу.  («Мне лишь бы прокормиться, прошу вас») и если он робко отвечает «нет» и «ничего» на вопросы о дипломах, квалификации и о том, что он умеет делать. Я без труда читал в глазах моих соседей по очереди в бюро найма – все они были иностранцы – чувство унижения от этих «нет» и «ничего».  У меня вид был тоже достаточно пришибленный, чтобы походить на кандидата в рабочие, не вызывающего никаких подозрений.  Наниматель, верно, подумал: « А, еще один приезжий из деревни. Взгляд у него ошалелый, и это хорошо -  неприятностей с ним не будет». И протянул мне талон для медицинского осмотра. «Следующий!».

Да и какие могут быть осложнения при найме простого рабочего?

Измышления интеллигента, привыкшего к длительным переговорам, к хвастливому перечислению научных знаний, «профилей специальности»… так бывает, когда ты что-то представляешь собой, но если ты попросту никто? В этом случае все проходит быстро: две руки нетрудно оценить. Врач молниеносно осматривает меня с несколькими иностранными рабочими. Два-три физических упражнения, рентген, взвешивание. Сразу же попадаешь в заводскую обстановку: «Стать сюда», «Раздеться до пояса!», «Эй, вы там, поскорее!» Врач ставит несколько крестиков на моей учетной карточке. Готово! Годен для работы на заводе «Ситроен». «Следующий!»

В начале сентября работу найти легче легкого: «Ситроен» буквально пожирает рабочую силу. Производство идет полным ходом, да и приходится заполнять пустоты, образовавшиеся в августе среди контингента иностранных рабочих: одни остались после отпуска на своей далекой родине, другие приехали слишком поздно и с отчаянием узнали, что уже уволены и заменены другими («Плевать мне на твои россказни о  престарелой больной матери. Можешь убираться!»). Такая замена происходит быстро и грубо.  Как ни верти, а положение с рабочей силой у «Ситроена» неустойчивое: людей быстро оформляют и столь же быстро увольняют. Средняя продолжительность пребывания рабочего на заводе – один год. «БОЛЬШАЯ ТЕКУЧЕСТЬ», - утверждают социологи. Словом, рабочие там не задерживаются. Для меня вопрос решен – я попал в партию новичков.

Я смотрю на то, что делает Мулуд.

Как будто бы ничего сложного. Между металлическими частями, составляющими изгиб над передним окном  кузова, остается щель, хотя они и пригнаны одна к другой. Эту щель Мулуд должен заделать. Он берет в левую руку брусок какого-то блестящего металла, а в правую паяльник. Вспыхивает пламя. Часть бруска превращается в кашицу, которую Мулуд тщательно размазывает по стыку деревянной лопаткой, он схватил ее, едва отложил горелку. Щель исчезает. Мулуд прошел два метра вслед за кузовом. Окончив работу, он возвращается на свое обычное место и ждет следующего. Мулуд работает так быстро, что между двумя операциями получается интервал В НЕСКОЛЬКО СЕКУНД, но никогда не переходит на участок предыдущего рабочего. Он предпочитает ждать.

Подошел новый кузов. ПОВТОРЯЕТСЯ ТО ЖЕ САМОЕ: блестящий брусок, пламя горелки, деревянная лопатка, несколько движений вправо, влево, вперед, назад… Работая, Мулуд идет за платформой. Последнее прикосновение лопатки - шва как не бывало. Мулуд возвращается ко мне. Подходит новый кузов.

Я все время забываю о последовательности операций. Прежде чем взять горелку, надо надеть перчатки, снять их, когда берешь лопатку. Не дотрагиваться до раскаленного припоя  голой рукой, держать припой в левой руке, горелку в правой руке, лопатку тоже в правой,  а сняв перчатки, переложить их в левую руку вместе с припоем. Все казалось просто, когда это делал Мулуд, - организованно, четко, последовательно. А вот у меня ничего не выходит, и я начинаю паниковать. Раз десять, я чуть было не обжегся; меня спас Мулуд: быстро отвел горелку…

Кстати, мне говорили, что пайка – это профессия. Какой же разряд у Мулуда? Я спрашиваю его об этом?

- Эр-два, отвечает он коротко.

Разнорабочий 2-го разряда? Я недоумеваю Мулуд всего – навсего разнорабочий? Ведь паять не так-то просто. Даже меня зачислили операционником (02 – значится в контракте), хотя я ничего не умею делать…  Несколько дней спустя мне разъяснили. На заводе существует шесть разрядов неквалифицированных рабочих: три разряда разнорабочих (Р1, Р2, Р3) и три разряда операционников (01, 02, 03). А принцип присвоения того или иного разряда  - попросту расистский. Негры находятся в самом низу этой иерархической лестницы (Р1). Арабы принадлежат к категориям Р2 и Р3. Испанцы, португальцы и прочие иностранные рабочие с белой кожей получают, как правило, 01. Французы сразу же получают разряд 02.  А операционниками 3-го, высшего разряда (03) люди становятся по усмотрению начальства…

Я возвращаюсь домой измученный, в тревоге. Почему у меня болит все тело? Почему болят ноги, поясница, плечо? Ведь паяльная горелка и лопатка совсем не тяжелые… Очевидно, дело в повторении одних и тех же движений, когда пытаешься преодолеть свою неловкость, а также в том, что я десять часов простоял на ногах. А как же остальные? Неужто и они так же измотаны?

Ночь. Никак не могу заснуть… А эти кузова, эта нескончаемая вереница кузовов… Звонит будильник. Уже шесть утра. Я чувствую себя разбитым и таким же усталым, как накануне вечером. Ночь не принесла мне отдыха.

Я напрасно тревожился.  Никто и не думает меня увольнять. «Ситроен» сумеет приспособить мои две руки, цена которым 4 франка в час, даже если они не слишком умелые. Не пригоден для пайки? Неважно, имеется множество других работ! Сколько гаек еще надо завернуть, сколько тяжестей перетаскать! Будь я негром или арабом, я не получил бы права на повторное испытание – мне  сунули бы в руки метлу или заставили бы толкать перегруженную тележку.  Но я француз. И при всей своей неловкости достоин лучшей участи, чем участь метельщика.

Выходим из цеха. За каждым поворотом открываются новые закоулки – неподвижные рабочие места у конвейера. Перехваченные мимоходом взгляды. Скука, усталость. Немой вопрос. Беспокойство. Взгляды возбужденные. Усталое женское лицо.

Приходим на место.

«Работают как автоматы…»

Три человека – одна женщина и двое мужчин – стоят каждый у своей стойки. Они делают передние сиденья  для машин 2 CV. На стойку кладут металлический каркас сиденья, иначе говоря скелет кресла (это обыкновенный металлический изогнутый прут, серый или бежевый, с просверленными в нем отверстиями) и с помощью маленьких резиновых кружков прикрепляют к нему два прямоугольных куска обивочной ткани. Каждый кружок снабжен двумя симметрично расположенными крючками. Вставив один крючок в отверстие каркаса, растягивают резину и втыкают другой в обивочную ткань (при этом надо с силой нажать на крючок, чтобы прорвать крепкую материю). Когда все резиновые кружки  поставлены на место, получается мягкое сиденье со спинкой. Рядом с тремя стойками имеется одна свободная: она предназначена мне.

Эта работа  сдельная. За день надо изготовить по меньшей мере семьдесят пять сидений… Чтобы изготовить автомобильное кресло, надо воткнуть в обивочную ткань пятьдесят крючков, иными словами, пятьдесят раз нажать на них своими большими пальцами. А для выполнения дневной нормы придется повторить это движение три тысячи семьсот пятьдесят раз. Я смотрю на покрытые лейкопластырями и бинтами большие пальцы трех моих товарищей; РАБОТАЮТ КАК АВТОМАТЫ.

После первого дня работы я пришел домой с распухшими и кровоточащими пальцами. На следующее утро я обернул их, по примеру моих товарищей, толстыми повязками… Вечером, по окончании работы, я чувствую такую тяжесть в набрякших руках, что требуется по меньшей мере час, чтобы привести их в нормальное состояние. Впрочем, дома я тщательно оберегаю свои большие пальцы и беру предметы с огромной осторожностью. Раздражающее действие резины и рваных бинтов не дает мне покоя, притупляет всякое восприятие и вызывает тошноту во время еды… Мы чихаем чаще обычного. Я замечаю красноту на теле -  явное начало аллергии. Как быть? Я притерпелся и перестал обращать внимание на все это. Но тягостное впечатление осталось, его ничем нельзя заглушить.

Я постепенно открыл неведомую мне доселе сторону заводской жизни: постоянную опасность, которая таится в неодушевленных предметах, неприятное, раздражающее, вредное действие различных материалов -  острых ржавых листов металла, грязного железа, резины, мазута, предметов, покрытых смазкой, досок, от которых остаются занозы, химических продуктов, вызывающих воспаление кожи, обжигающих бронхи. Ко всему этому привыкаешь, но полного иммунитета приобрести нельзя… А все те опасные вещества, действие которых еще не изучено! Припой разрушит в конце концов легкие Мулуда, но никто этого так и НЕ ПРИЗНАЕТ! Хронические бронхиты, постоянные насморки, приступы астмы, затрудненное, хриплое дыхание – все это приписывается табаку. «Вы слишком много курите», - заявляет не моргнув глазом заводской врач. А на нашем конвейере никто не застрахован от кожных болезней. У рабочих появляются трещины, язвы. По сравнению со всем этим аллергия, начавшаяся у меня от работы с резиной, - сущий пустяк.

 «Экономить движения...» «Мы измеряем нашу усталость каждым лишним движением».

Такая жизнь все больше притупляет чувства, и ты рискуешь погрузиться в оцепенение и с полным равнодушием смотреть на то, как проходят месяцы и даже годы (а почему бы нет?), заполненные теми же словами, теми же движениями и постоянным ожиданием то утреннего завтрака, то обеда в столовой, то вечернего перерыва и наконец, пяти часов вечера. Подгоняемый этим бесплодным подсчетом времени, рабочий день все же подходит к концу. Если тебе удалось выдержать потрясение первого дня на заводе, подлинная опасность подстерегает тебя именно а этом пути. Опасность эта – безразличие. Забыть все, даже причину твоего присутствия здесь. Удовлетвориться тем, что тебе чудом удалось выстоять.

ПРИВЫКНУТЬ. ГОВОРЯТ, ЧЕЛОВЕК КО ВСЕМУ ПРИВЫКАЕТ. РАСТВОРИТЬСЯ В МАССЕ. ПРИУЧИТЬСЯ СМЯГЧАТЬ УДАРЫ И ИЗБЕГАТЬ НЕПРИЯТНОСТЕЙ, ПОМЕХ. УМЕРЯТЬ СВОЮ УСТАЛОСТЬ. ИСКАТЬ ПРИБЕЖИЩЕ В СУРРОГАТЕ ЖИЗНИ. ТАКОВ СОБЛАЗН…

Начинаешь слишком много думать о мелочах. Иной раз какой-нибудь пустяк занимает тебя целое утро. Будет ли сегодня в столовой рыба? А может быть курица под соусом? Никогда до поступления на завод я не воспринимал  с такой остротой смысл глагола «ЭКОНОМИТЬ». Экономить движения. Экономить слова. Экономить желания. Недаром внутренний голос твердит тебе, что запас жизненных сил человека ограничен. Завод высасывает этот запас, и надо рассчитывать силы, если не хочешь быть как выжатый лимон.

Иной раз решаешь: «Вот что, в обеденный перерыв занесу газету Садоку и потолкую с ним о том, что делается у Гравье». И тут же спохватываешься: «Нет, это слишком утомительно. Придется спуститься по одной лестнице, подняться по другой и бегом вернуться обратно… Повидаюсь с ним в другой раз или перед уходом. Сейчас у меня нет сил, не могу двинуться с места».

Заняты ли такими же расчетами рабочие, которые сидят вокруг меня и смотрят прямо перед собой ПУСТЫМ ВЗГЛЯДОМ? Например: стоит ли подняться на третий этаж и выпить из автомата стакан лимонада или сходить  на другой конец цеха, чтобы потолковать с приятелем и попросить у него сигарету? Люди думают, взвешивают. Экономия! Ситроен измеряет с точностью до секунды труд, который выколачивает из нас. Мы измеряем нашу усталость каждым лишним движением.

Я и представить себе не мог, что у меня украдут минуту времени и что эта кража возмутит меня, как самое гнусное мошенничество. Когда коварный конвейер неожиданно включают по истечении лишь девяти минут перерыва, крики поднимаются во всех углах цеха:

- Эй вы там, еще рано! Осталась одна минута!.. Сволочи! …Мы жалеем о ней, жалеем о недосказанной мысли, о недоеденном бутерброде… Целая минута! У нас украли минуту!..

Однако их подлости не всегда удаются: СЛИШКОМ МНОГО НАКОПИЛОСЬ У НАС УСТАЛОСТИ, СЛИШКОМ МНОГО МЫ ТЕРПИМ УНИЖЕНИЙ. Они не получат этой минуты, мы не позволим обкрадывать себя. Вместо того, чтобы утихнуть, гневные выкрики становятся все громче, цех бурлит.  Шум нарастает, и трое-четверо смельчаков бегом направляются к началу конвейера и выключают ток. Конвейер останавливается. Прибегают начальники, ругаются для проформы, потрясают часами. За препирательствами незаметно проходит спорная минута. НА ЭТОТ РАЗ МЫ ЕЕ ОТВОЕВАЛИ! Конвейер снова включен, теперь без всяких возражений с нашей стороны. Мы отстояли наше законное право на десятиминутный перерыв и чувствуем себя отдохнувшими! Одержана небольшая победа. У конвейера даже мелькают улыбки.

«Вдруг он заорал и кинулся к машинам…»

Кузова, крылья, двери, капоты! Все они гладкие, блестящие, многоцветные. Мы, рабочие, бесцветны, грязны, помяты… Как не испытывать при этом жажды разрушения? Кто из нас не мечтал порой отомстить этим мерзким, нахальным автомобилям, таким невозмутимым, таким гладким?

Иной раз нервы рабочего не выдерживают, и он переходит от мысли к делу. Кристиан рассказал мне историю одного парня, который набросился на машины как раз здесь, в 85-м, незадолго до моего поступления. Все еще помнят об этом.

Рабочий этот, высокий, здоровенный негр, с трудом говорил по-французски, но все же кое-как объяснялся. Он привинчивал какую-то деталь приборной доски, по пяти винтиков на доску. В ту пятницу, после обеда, он уже дошел, вероятно, до своего пятисотого винта. Вдруг он заорал и кинулся к машинам, потрясая отверткой, словно кинжалом. Он поцарапал добрую дюжину крыльев, когда белым и синим халатам удалось наконец схватить его, как он ни отбивался, и отправить в амбулаторию.

- И что же?

- Ему сделали укол и отвезли на санитарной машине в психиатрическую больницу.

- И он больше не вернулся?

- Как же, вернулся. Пробыл три недели в больнице. Затем его выписали, заявив, что у него не было ничего серьезного – только нервный припадок. Тогда Ситроен снова взял его.

- На конвейер?

- Нет, парня перевели на сдельщину, рядом с его прежним рабочим местом. Он изолировал кабель, вон там, где сейчас работает португалец. Не знаю, что с ним сделали в больнице, но он после этого стал какой-то чудной. Вид у него был отсутствующий, глаза тусклые. Он ни с кем не разговаривал, делал свое дело молча, почти не двигаясь… Стоял как истукан. Представляешь себе? А потом куда-то исчез. Не знаю, что с ним сталось.

Сопротивление…

Я чувствую, оно таится в национальных коллективах иностранных рабочих, люди шепчутся о нем по-карибски, по-арабски, по-сербскохорватски. ОНО СКРЫВАЕТСЯ ПОД МАСКОЙ ПОКОРНОСТИ. Оно прорывается, неистребимое и неожиданное, в криках, которые поднимаются у нас из-за кражи одной минуты отдыха.  Оно ощущается в возбуждении, царящим по пятницам, когда нервы у рабочих напряжены до крайности, когда резиновые кружки и болты летят на пол и нередко по непонятным причинам останавливается конвейер… Оно сказывается и в нашем поведении. Держаться прямо, следить по мере возможности за внешностью.

В этом отношении меня поражает раздевалка. Она служит как бы границей между двумя мирами, и по вечерам там до неузнаваемости преображается весь наш коллектив. За какие-нибудь четверть часа рабочие лихорадочно стараются не только уничтожить все следы истекшего дня, но и изменить свою осанку. Происходит ритуал чистки и приведения себя в порядок. Люди хотят уйти с завода чистыми, более того - элегантными… Да, раздевалка – граница между затхлой атмосферой заводского деспотизма и теоретической свободой за его стенами.

С одной стороны, завод – грязь, поношенные куртки, чересчур широкие комбинезоны, промасленные спецовки, вялая походка, окрики начальства, унижения («Эй, ты там!»). 

С другой стороны, город – костюм-тройка, начищенные до блеска башмаки, прямая осанка и надежда, что тебя назовут «мсье».

Забастовка…

Мы по камешку складываем  забастовку, которую решено было объявить. Я обнаруживаю, что подвесной  конвейер – ее стратегический пункт. Он поставляет детали кузовов, которые Симон развозит затем по всему главному конвейеру. Симон с воодушевлением прячет их под курткой с видом заядлого конспиратора. Это тайное задание подходит ему как нельзя лучше. Он уже отвез капоты и возвращается с пустой тележкой – испанцы получили свои листовки. Рейс с дверьми – и листовки на арабском вручены марокканцу, тому, кто вставляет фары…

Листовки производят сильное впечатление. Введением бесплатной сверхурочной работы хозяева хотят нас унизить – ежедневно повторяют рабочие на разных языках. Но разве человеческое достоинство не важнее усталости, заработной платы и всего прочего? Ему нет цены!

Африканец со сборки сидений медленно прочитал листовку на арабском и подошел, чтобы пожать мне руку. Он обещает прекратить работу в пять.

Понемногу влияние листовок начинает сказываться на главном конвейере. ТО ОДИН, ТО ДРУГОЙ РАБОЧИЙ ОБЕЩАЕТ УЙТИ  ИЗ ЦЕХА РОВНО В ПЯТЬ. Будет ли достаточно этого?

На собрание нашего организационного комитета пришло человек тридцать. Мы делимся впечатлениями, подсчитываем, анализируем настроения рабочих, вникаем в доводы колеблющихся, обдумываем ответы. Составляем список важнейших участков и операций, которые начальству будет трудно наладить за какие-нибудь две минуты в случае прекращения работы.

Вторник, 18 февраля.

Завод создан для того, чтобы производить вещи и перемалывать людей. Сегодня с самого утра введена в действие противозабастовочная машина «Ситроена». Вчера начальство как бы игнорировало нас. Сегодня тактика изменилась – оно присутствует, да еще как! Окрики, брань, мелочные придирки на каждом шагу. Эти типы появляются отовсюду. Вот сколько их, оказывается, пряталось в застекленных берлогах! Синие, белые, серые халаты, даже костюмы-тройки сбегаются под самыми различными предлогами.  Цепляются к каждой мелочи – лишь бы досадить рабочему. Окраска не годится! Шов сварен не так!

Все теперь не так!

Мы-то знаем, что им не нравится: ВЧЕРАШНЯЯ ЗАБАСТОВКА, но пока что они о ней не говорят, а придираются к нашей работе и торчат здесь, чтобы запугать нас. Дескать, посмотрим, посмеете ли вы снова бросить работу в пять часов, когда мы тут рядом.

Сразу же после обеденного перерыва в цехах появились новые лица – переводчики.  Здорово же можно откормить людей на прибавочную стоимость, выжимаемую из рабочих на конвейерах! Ситроеновские переводчики… Элегантные, самоуверенные субъекты, с хорошо подвешенным языком, выходцы из буржуазии разных стран… Вот они разошлись по цехам. Переходя от одного рабочего места к другому, вступают в беседу  с забастовщиками. На всех языках заготовлена одна и та же коротенькая речь:

«Послушай, Мохаммед (Миклош, Гонсалвеш, Мануэль), вчера ты наделал глупостей. Ты же прекрасно знаешь, что теперь работа кончается без четверти шесть, и ты не имел права уходить в пять часов.  Ну, ладно, один раз не в счет, но, если ты опять так  поступишь,  у тебя будут крупные неприятности. И в случае чего не вздумай приходить ко мне за какой-нибудь бумагой, не вздумай ничего просить.  Если уйдешь сегодня в пять часов, я тебя больше знать не знаю. Подумай хорошенько!»

Страшная угроза. Можно ли отнестись к ней спокойно!

В руках переводчиков списки. Они методично обходят забастовщиков. Они свежи, бодры, держатся непринужденно…  И эти буржуа приехали сюда, чтобы срывать забастовки и вредить пролетариям своих стран. Их тихие, вкрадчивые речи вызывают у меня тошноту. Один из них стоит в тридцати метрах от меня…  Он произносит речь, жестикулируя, словно какой-нибудь страховой агент, и под конец снисходительно похлопывает по плечу рабочего, молча делающего свое дело.

Он омерзителен.

Так действует противозабастовочная машина – плавно, бесперебойно… В запасе у нее еще много всего – побои, увольнения, вызов полиции, высылка «зачинщиков»… «охота на ведьм» в общежитиях… Всем известно, что так было и так будет. Но эти средства еще в резерве. Пока что противозабастовочная машина лишь тихонько гудит.  Издевательства, мобилизация всего административного аппарата, шантаж со стороны переводчиков, угрозы. Обычная картина.

Жюно привел в исполнение свою угрозу: двадцать товарищей – забастовщиков выселены из общежитий «Ситроена». Никаких формальностей: вернувшись с завода, они увидели свои чемоданы перед дверью.

- Убирайтесь, чтобы духу вашего не было через пять минут, - сказал комендант.

Надо найти им жилье. Делаем, что можем. Устраиваем кого куда.

«Согнуть их в бараний рог…»

На промышленных предприятиях вошло в обыкновение избавляться от неугодных элементов – смутьянов или слишком уж въедливых профсоюзных активистов, - отправляя их куда-нибудь подальше: в обособленные филиалы, кладовые, дворы, склады. Увольнение всегда может вызвать конфликт, побудить людей вступиться за потерпевшего. Зачем же идти на такой риск, если можно достичь той же цели способом, при котором протест невозможен? Ведь организация труда – дело предпринимателей, не так ли? Если администрация считает, что ты необходим для обслуживания какой-то трущобы, расположенной в километре от цеха, с которым ты сжился, тебе остается либо подчиниться, либо взять расчет.

МАЛО ЗАСТАВИТЬ ЛЮДЕЙ РАБОТАТЬ, НАДО СОГНУТЬ ИХ В БАРАНИЙ РОГ. С точки зрения дирекции, обеспечить надлежащий уровень производства можно, лишь согнув в бараний рог производителей. Малейшая же попытка выпрямиться – страшная угроза, которую нельзя допускать, хотя  бы она и не влекла за собой прямых последствий материального характера. Система ничего не упускает из виду.

Внезапно, в начале марта, когда ничто не предвещало бури, администрация развернула планомерное наступление на наиболее активных членов организационного комитета. Выборочные репрессии были с такой точностью нацелены на самых стойких членов нашей группы, что я просто поражался степени  осведомленности местных шпиков в наших внутренних делах.

Один за другим жертвами этих репрессий стали Кристиан, Жорж, Степан, Павел, Примо.

Во всех случаях срабатывал один и то же прием. Не увольнять, а выживать: сделать невыносимым существование того, кого надо убрать. Весь арсенал слежки, придирок, шантажа, который с 18 февраля обрушился на массу забастовщиков, был теперь сосредоточен на нескольких «заводилах». Администрация наметила человек десять и решила от них избавиться. Уж она-то принудит их убраться «по собственному желанию»!

Жорж, Степан, Павел.

Трое югославов уже давно организовали работу на «дверной карусели» по-своему, не считаясь с официальным распорядком. Производя установку замков, они изменили и переместили операции таким образом, чтобы иметь возможность поочередно избавляться хотя бы ненадолго от конвейерного рабства. Благодаря своему мастерству  и сноровке им удалось добиться известной самостоятельности на своих рабочих местах. Начальство цеха – оно только выигрывало от такой системы – не вмешивалось в дела югославов, и на их участке никогда не бывало ни задержек, ни брака.

Когда было принято решение нанести удар, мастер Югэ без труда нашел наиболее действенный способ расправы с тремя друзьями: он разделил их. В одно прекрасное утро от маленького уголка Югославии, обосновавшегося на десятиметровой территории «карусели», ничего не осталось. Три перемещения. Павла отправили в прессовый цех, Степана – на окраску, Жоржа – на шлифовку (это самая ненавистная операция: шлифовальщикам приходится десять часов в день работать, дыша металлической пылью).

Разлученные друг с другом, насильственно вырванные из привычного распорядка трудовой жизни, который терпеливо, годами создавали, поставленные на самые тяжелые операции, три югослава решили, что с них довольно.

В то же утро все трое взяли расчет.

Они покинули свои рабочие места, даже не взглянув на начальников, болтавшихся неподалеку, заявили в конторе о своем решении и молча дождались оформления документов. Но прежде чем выйти за ворота, они один за другим обошли заводские цеха, чтобы проститься со всеми знакомыми рабочими – со всеми, кто принял участие в забастовке, со всеми членами организационного комитета. Каждому они пожали руку. Они были одеты уже по-городскому и подолгу трясли руки, запачканные смазочным маслом, железной пылью, краской; к каждому обращались с добрыми пожеланиями, со словами ободрения. А те на несколько мгновений прерывали работу, отложив инструменты, благодарили товарищей за все, что они сделали, и желали им удачи.  Это заняло много времени, но ни один бригадир, ни один мастер, ни один вахтер не решился сделать им малейшего замечания, не посмел поторопить их. Только после того, как югославы обошли весь завод вплоть до самых отдаленных  его уголков, они вышли из главных ворот.

«Что там слышно…»

Единственный, с кем я поддерживал связь, был Примо. Он нашел себе работу в мастерской по производству точных приборов неподалеку от площади Италии.  Это было крошечное предприятие - там работало не более двадцати человек.

Мы завели привычку встречаться по пятницам…  Мы шли выпить по чашке кофе в большую закусочную на площади Италии. Сначала я давал ему газеты и брошюры и отвечал на его вопросы о положении дел в нашем округе (Как дела с забастовкой почтовых грузчиков на Аустерлицком вокзале? Что там слышно об уборщицах  из филиала Национального общества железных дорог, тех самых, что обдирают себе руки, очищая почти без инструментов обледеневшие вагоны в депо Массена? Скоро ли они выступят, как это было намечено? О мусорщиках из Иври. О строителях с площади Италии. О людях, выселенных из домов, предназначенных на слом, - жертвах роста цен на земельные участки.).

«Мы показали, что умеем постоять за себя».

Вечер. Я вышел, подавленный больше обычного бессмысленной неделей, проведенной на складе… Закусочная. Светлая, шумная. Примо что-то говорит мне.

- Знаешь, наша забастовка – это не поражение. Это не поражение, потому что… - Тут он останавливается, подыскивая слова. - … потому что мы все довольны тем, что провели ее. Все. Даже те, кто вынуждены были уйти, и те, кого перевели на другую работу, довольны, что участвовали в ней. Рабочие из Шуази, с которыми я встречаюсь, говорят, что теперь начальство стало осторожнее. Меньше зажимают. Со времени забастовки темпы остались прежними. Дирекция приняла забастовку всерьез, как предупреждение. Знаешь, о ней будут долго помнить. Ее даже обсуждают на других заводах Ситроена. Рабочие из Шуази говорят теперь: «Мы показали, что умеем постоять за себя». Мы доказали, что бороться можно даже в самой сложной обстановке. ВОТ УВИДИШЬ, БАСТОВАТЬ БУДУТ И ДРУГИЕ…

Ощущение полного краха, охватившее меня после разгрома нашей забастовки, после моей ссылки на улицу Насьональ и увольнение наиболее активных членов комитета, постепенно сглаживается – рана заживает. Все осталось, как было. Они все так же ненавистны мне (соприкасаясь с ними, я бываю настороже: вцепившись в свою тележку, стиснув зубы, весь в поту, с болью в пояснице, с руками в синяках и порезах, я сношу их придирки). Все те же и все новые, мы постоянно изобретаем способы сопротивления…

ПОПРОБУЙ-КА ЗАБЫТЬ О КЛАССОВОЙ БОРЬБЕ, КОГДА ТЫ ЗАВОДСКОЙ  РАБОЧИЙ.

Хозяин, он о ней не забывает, и можешь не сомневаться, он напомнит тебе о ее существовании!

Половина  четвертого. А это еще что? Нашествие на цех. Белые халаты, синие халаты, комбинезоны наладчиков, пиджачные костюмы с галстуками… Они громко говорят, идут уверенным шагом пятиметровой шеренгой, сметая на своем пути все, что им мешает. Сразу видно – они у себя дома, ОНИ – ХОЗЯЕВА. Внезапный визит господ, владельцев – называйте их как хотите. Конечно, формально они работают по найму, как  и все. Но посмотрите на них: это сливки здешнего персонала, это уже предприниматели, проходя мимо, они давят тебя взглядом как козявку. Элегантные костюмы в полоску, все складки безукоризненные, отутюженные (каким оборванцем сразу себя чувствуешь после возни с листами жести в своей грязной, рваной спецовке, пропитанной потом и маслом), галстуки, чуть ослабленные из-за жары, и целая галерея начальственных харь: надутые физиономии важных стариков, сосредоточенные лица свежеиспеченных очкариков- инженеров, рожи тех, кто пытается сойти за этаких энергичных боссов, курит «Мальборо», употребляет после бритья экзотические лосьоны и умеет принимать решение за две секунды… Все трусят вприпрыжку за господином директором, самым главным в этой братии.

Хорошо причесанные волосы, аккуратные проборы, модные стрижки, много брильянтина, щеки, тщательно выбритые в комфортабельных ванных комнатах, отглаженные халаты без пятнышка, толстые животы бюрократов, блокноты, портфели, папки… Сколько их? Семь или восемь, но шума как от пятнадцати, они быстро обходят цех… Мастер Гравье выскакивает навстречу из своей стеклянной будки.

Добрый день, господин директор… бу-бу-бу… Да, господин директор… Как сказал господин управляющий… предупрежден… цифры… здесь… список… сегодня с утра… бу-бу-бу… господин директор…

Литература:

Великие кануны/ Лев Шестов. – М.:АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007.

Критика цинического разума /Петер Слотердайк; пер. с нем. А Перцева; испр. изд-е. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: АКТ МОСКВА, 2009.

О рабстве и свободе человека/ Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

Философия неравенства / Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

Стихотворения, философская проза /Фридрих Ницше. – перев. с нем. СПб.: «Художественная литература», 1993.

Молох /А.И.Куприн. – Москва «Детская литература», 1978.

Факт или вымысел?: Антология:  эссе, дневники, письма, воспоминания, афоризмы английских писателей /пер.с англ.; М., Б.С.Г. –ПРЕСС, 2008.

 

 КНИГА ОТЗЫВОВ