Без прошедшего и без будущего?..

Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя (П.Я.Чаадаев «Философическое письмо I»).

o Отрывки из «Истории государства Российского» (Н.М.Карамзин, 1816 г.). из главы VIII.  том III. Великий князь Георгий Всеволодович (1224-1238 гг.)

o Авдотья Рязаночка (былина в пересказе Бориса Шергина).

karta.jpg

«Больно, но должно по справедливости сказать, что у нас до сего времени нет хорошей Российской истории, то есть писанной с философским умом, с критикою, с благородным красноречием. Тацит, Юм, Робертсон, Гиббон – вот образец! Говорят, что наша История сама по себе менее других занимательна: не думаю; нужен только ум, вкус, талант. Можно выбрать, одушевить, раскрасить; и читатель удивится, как из Нестора, Никона и проч. могло вытти нечто привлекательное, сильное, достойное внимания не только Русских, но и чужестранцев …

Все черты, которыя означают свойство народа Русского, характер древних наших Героев, отменных людей, происшествия действительно любопытныя описать живо, разительно. У нас был свой Карл Великий – Владимир; свой Людовик  XI – Царь Иоанн; свой Кромвель – Годунов и еще такой государь, которому нигде не было подобных: Петр Великий. Время их правления составляет важнейшия эпохи в нашей Истории, и даже Истории человечества» (Н.М.Карамзин).

Большинство читателей его полагали тогда, что занимательная для них история России начинается лишь со времени Петра I. Карамзин же считал, что достойное пера историка и внимания читателя можно увидеть уже в древнерусских летописях (и упоминает летописи: древнейшую Несторову, т.е. «Повесть временных лет» и так называемую Никоновскую середины XVI в.).

По существу Карамзин прямо вторит вступлению  к книге М.В.Ломоносова «Древняя Российская история»: «Всяк, кто увидит в Российских преданиях равные дела и Героев, Греческим и Римским подобных, унижать нас пред оными причины иметь не будет, но только вину полагать должен на бывший наш недостаток в искусстве, каковым Греческие и Латинские писатели своих Героев в полной славе предали вечности».

***

ОТРЫВКИ из «ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО»  (Н.М.Карамзин, 1816 г.).

из главы VIII.  том III. Великий князь Георгий Всеволодович (1224-1238 гг.)

После несчастной Калской битвы россияне лет шесть не слыхали о татарах, думая, что сей страшный народ, подобно древним обрам, как бы исчез в свете. Чингисхан, совершенно покорив Тангут,  возвратился в отчизну и скончал жизнь – славную для истории, ужасную и ненавистную для человечества – в 1227 году, объявив наследником своим Октая или Угадая, старшего сына, и предписав ему давать мир одним побежденным народам: важное правило, коему следовали римляне, желая повелевать вселенною! Довершив завоевание северных областей китайских и разрушив империю ниучей, Октай жил во глубине Татарии, в великолепном дворце, украшенном китайскими художниками; но пылая славолюбием и ревностию исполнить волю отца – коего прах, недалеко от сего места лежал под сению высочайшего дерева – новый хан дал 300 000 воинов Батыю, своему племяннику, и велел ему покорить северные берега моря Каспийского с дальнейшими странами. Сие предписание решило судьбу нашего отечества.

Уже в 1229 году какие-то саксины – вероятно, единоплеменные с киргизами – половцы и стража болгарская, от берегов Яика [река Яик после разгрома народного движения под руководством Пугачева была переименована по приказу Екатерины II.  Ее стали называть Урал.] гонимые татарами или  моголами, прибежали в Болгарию с известием о нашествии сих грозных завоевателей. Еще Батый медлил; наконец, чрез три года, пришел зимовать в окрестностях Волги, недалеко от Великого города; в 1237 году, осенью, обратил в пепел сию болгарскую столицу, и велел умертвить жителей.

Россияне едва имели время узнать о том, когда моголы сквозь густые леса, вступили в южную часть Рязанской области, послав к нашим князьям какую-то жену-чародейку и двух чиновников. Владетели рязанские – Юрий, брат Ингворов, Олег и Роман Ингворовичи, также Пронский  и Муромский – сами встретили их на берегу Воронежа и хотели знать намерение Батыево.

Татары уже искали в России не друзей, как прежде, но данников и рабов. «Если желаете мира, - говорили послы, - «то десятая часть всего вашего достояния да будет наша». Князья ответствовали великодушно: «когда из нас никого в живых не останется, тогда все возьмите», и велели послам удалиться. Они с таким же требованием приехали к Георгию в Владимир; а князья рязанские, дав ему знать, что пришло время крепко стать за отечество и веру, просили от него помощи. Но Великий князь, надменный своим могуществом, хотел один управиться с татарами, и с благородною гордостию отвергнув их требование, предал им  Рязань в жертву. Провидение, готовое наказать людей, ослепляет их разум.

Некоторые летописцы новейшие рассказывают следующие обстоятельства: Юрий Рязанский, оставленный Великим князем, послал сына своего Феодора, с дарами к Батыю, который узнав о красоте жены Феодоровой, Евпраксии, хотел видеть ее; но сей юный князь ответствовал ему, что христиане не показывают жен злочестивым язычникам, и Батый велел умертвить его; а несчастная Евпраксия, сведав о погибели нежного, любимого супруга, вместе с младенцем своим, Иоанном, бросилась из высокого терема на землю и лишилась жизни.

С того времени сие место, в память ее, называется заразом, или убоем.

Отец Феодоров, Юрий, выступил в поле с войском малочисленным, и россияне в кровопролитной битве отличились мужеством; но превосходная сила одержала победу. Многие князья, пронский, коломенский, муромский, легли на месте со всеми нашими витязями. Только одного князя, Олега Ингворовича Красного, привели живого к Батыю, который, будучи удивлен его красотою, предлагал ему вечную дружбу и веру: Олег с презрением отвергнул ту и другую; исходил кровью от многих ран и не боялся угроз, ибо не страшился смерти. – В летописях современных нет о том ни слова: последуем их достовернейшим известиям.

Батый двинул ужасную рать свою к столице Юриевой, где сей князь затворился. Татары по пути разорили до основания Пронск, Белгород, Ижеславец, убивая всех людей без милосердия, и приступив к Рязани, оградили ее тыном или острогом, чтобы тем удобнее биться с осажденными. Кровь лилась пять дней: воины Батыевы переменялись, а граждане, не выпуская оружия из рук, едва могли стоять на стенах от усталости. В шестой день, декабря 21, рано поутру, татары, приготовив лестницы, начали действовать стенобитными орудиями и зажгли крепость; сквозь дым и  пламя вломились в улицы, истребляя все огнем и мечом. Князь и супруга, мать его, бояре, народ были жертвою их свирепости.

Веселяся отчаянием и муками людей, варвары Батыевы распинали пленников, или, связав им руки, стреляли в них как в цель для забавы; оскверняли святыню храмов насилием юных монахинь, знаменитых жен и девиц, в присутствии издыхающих супругов и матерей; жгли иереев или кровию их обагряли алтари.

Весь город с окрестными монастырями обратился в пепел. Несколько дней продолжались убийства. Наконец исчез вопль отчаяния: ибо уже некому было стенать и плакать. На сем ужасном театре опустошения и смерти ликовали победители, снося со всех сторон богатую добычу. –

Один из князей рязанских, Ингорь, по сказанию новейших летописцев, находился тогда в Чернигове с боярином Евпатием Коловратом. Сей боярин, сведав о нашествии иноплеменников, спешил в свою отчизну; но Батый уже выступил из ее пределов.

Пылая ревностию отмстить врагам, Евпатий с 1700 воинов устремился вслед за ними, настиг и быстрым ударом смял их полки задние. Изумленные татары думали, что мертвецы рязанские восстали, и Батый спросил у пяти взятых его войском пленников, кто они? Слуги князя Рязанского, полку Евпатиева, ответствовали сии люди: нам велено с честью проводить тебя, как государя знаменитого, и как россияне обыкновенно провожают от себя иноплеменников: стрелами и копьями.

Горсть великодушных не могла одолеть рати бесчисленной: Евпатий и смелая дружина имели только славу умереть за отечество; не многие отдалися в плен живые, и Батый, уважая столь редкое мужество, велел освободить их.

Между тем Ингорь возвратился в область Рязанскую, которая представилась глазам его в виде страшной пустыни и неизмеримого кладбища: там, где цвели города и селения, остались единственно кучи пепла и трупов, терзаемых хищными зверями и птицами.

Убитые князья, воеводы, тысячи достойных витязей лежали рядом на мерзлом ковыле, занесенные снегом. Только изредка показывались люди, которые успели скрыться в лесах и выходили оплакивать гибель отечества. Ингорь, собрав иереев, которые спаслися от смерти, с горестными священными песнями предал земле мертвых.

Он едва мог найти тело князя Юрия и привез его в Рязань; а над гробами Феодора Юрьевича, нежной его супруги Евпраксии и сына поставил каменные кресты, на берегу Осетра, где стоит ныне славная церковь Николая Заразского.

Батый близ Коломны встретил сына Георгиева, Всеволода. Сей юный князь соединился с Романом Ингоровичем, племянником Юрия Рязанского, и неустрашимо вступил в битву, весьма неравную. Знаменитый воевода его, Еремей Гребович, князь Роман и большая часть их дружины погибли от мечей татарских; а Всеволод бежал к отцу в Владимир.

Батый в то время сжег Москву, пленил Владимира, второго сына Георгиева, умертвил тамошнего воеводу, Филиппа Няньку, и всех жителей, от стариков до младенцев. Великий князь содрогнулся: увидел, сколь опасны сии неприятели, и выехал из столицы, поручив ее защиту двум сыновьям, Всеволоду и Мстиславу. Георгий удалился в область Ярославскую с тремя племянниками, детьми Константина, и с малою дружиною; расположился станом на берегах Сити, впадающей в Мологу; начал собирать войско и с нетерпением ждал прибытия своих братьев, особенно бодрого, умного Ярослава.

2 февраля татары явились под стенами Владимира: народ с ужасом смотрел на их многочисленность и быстрые движения. Всеволод, Мстислав и воевода, Петр Ослядюкович, ободряли граждан. Чиновники Батыевы, с конным отрядом подъехав к Златым вратам, спрашивали, где Великий князь, в столице или в отсутствии?

Владимирцы, вместо ответа, пустили несколько стрел; неприятели также, но кричали нашим: не стреляйте! и россияне  с горестью увидели пред стеною юного Владимира Георгиевича, плененного в Москве Батыем. «Узнаете ли вашего князя?» говорили татары. Владимира действительно трудно было узнать: столь он переменился в несчастии, терзаемый бедствием России и собственным! Братья его и граждане не могли удержаться от слез; однако ж не хотели показывать слабости и слушать предложений врага надменного.

Татары удалились; объехали весь город и поставили шатры свои против Златых врат, в виду. Пылая мужеством, Всеволод и Мстислав желали битвы. «Умрем» - говорили они дружине – «но умрем с честью и в поле». Опытный воевода Петр удержал их, надеясь, что Георгий, собрав войско, успеет спасти отечество и столицу.

Батый немедленно отрядил часть войска к Суздалю. Сей город не мог  сопротивляться: взяв его, татары по своему обыкновению истребили жителей, но кроме молодых иноков, инокинь и церковников, взятых ими в плен. Февраля 6 владимирцы увидели, что неприятель готовит для приступа орудия стенобитные и лестницы; а в следующую ночь огородил всю крепость тыном. Князья и бояре ожидали гибели: еще могли бы просить мира; но зная, что Батый милует только рабов или данников, и любя честь более жизни, решились умереть великодушно.

Открылось зрелище достопамятное, незабвенное: Всеволод, супруга его, вельможи и многие чиновники собрались в храме богоматери и требовали, чтобы епископ Митрофан облек их в схиму или в великий образ ангельский. Священный обряд совершился в тишине торжественной: знаменитые россияне простились с миром, с жизнию, но стоя на праге смерти, еще молили небо о спасении России, да не погибнет навеки ее любезное имя и слава!

Февраля 7, в воскресенье мясопустное, скоро по заутрене, начался приступ: татары вломились в новый город у Златых врат, Медных и Святой Ирины, от речки Лыбеди; также от Клязьмы у врат Волжских. Всеволод, Мстислав с дружиною бежали в Старый или так называемый Печерный город; а супруга Георгиева, Агафия, дочь его, снохи, внучата, множество бояр и народа затворились в Соборной церкви. Неприятель зажег оную: тогда епископ, сказав громогласно: «Господи! Простри невидимую руку свою и прими в мире души рабов твоих», благословляя всех людей на смерть неизбежную.

Одни задыхались от дыма; иные погибали в пламени или от мечей неприятеля: ибо татары отбили наконец двери и ворвались в святой храм, слышав о великих его сокровищах. Серебро, золото, драгоценные каменья, все  украшения икон и книг, вместе с древними одеждами княжескими, хранимыми в сей и других церквах, сделались добычею иноплеменников, которые плавая  в крови жителей, немногих брали в плен; и сии немногие, будучи нагие влекомы в стан неприятельский, умирали от жестокого мороза.

Князья Всеволод и Мстислав, не видя уже никакой возможности отразить неприятелей, хотели пробиться сквозь их толпы и положили свои головы вне города.

Завоевав Владимир, татары разделились: одни пошли к Волжскому Городцу и костромскому Галичу, другие к Ростову и Ярославлю, уже нигде не встречая важного сопротивления. В феврале месяце они взяли, кроме слобод и погостов, четырнадцать городов Великого княжения – Переславль, Юрьев, Дмитров – то есть опустошили их, убивая или пленяя жителей.

Еще Георгий стоял на Сити: узнав о гибели своего народа и семейства, супруги и детей, он проливал горькие слезы и, будучи усердным христианином, молил бога даровать ему терпение Иова.

Чрезвычайные бедствия возвеличивают душу благородную: Георгий изъявил достохвальную твердость в несчастии: забыв свою печаль, когда надлежало действовать; поручил воеводство дружины боярину Ярославу Михалковичу и готовился к решительной битве. Передовой отряд его, составленный из 3000 воинов под начальством Дорожа, возвратился с известием, что полки Батыевы уже обходят их. Георгий, брат его Святослав и племянники сели на коней, устроили войско и встретили неприятеля. Россияне бились мужественно и долго; наконец обратили тыл. Георгий пал на берегу Сити. Князь Василько остался пленником в руках победителя.

Сей достойный сын Константинов гнушался постыдною жизнью невольника. Изнуренный подвигами жестокой битвы, скорбию и голодом, он не хотел принять пищи из рук врагов. «Будь нашим другом и воюй под знаменами великого Батыя!» говорили ему татары. «Лютые кровопийцы, враги моего отечества и Христа, не могут быть мне друзьями», ответствовал Василько: «о темное царство! есть бог,  и ты погибнешь, когда исполнится мера твоих злодеяний». Варвары извлекли мечи и скрежетали зубами от ярости: великодушный князь молил бога о спасении России, церкви православной и двух юных сыновей его, Бориса и Глеба. –

Татары умертвили Василька и бросили в Шеренском лесу. – Между тем ростовский епископ Кирилл, возвращаясь их Белаозера и желая видеть место несчастной для россиян битвы на берегах Сити, в куче мертвых тел искал Георгиева. Он узнал его по княжескому одеянию; но туловище лежало без головы. Кирилл взял с благоговением сии печальные останки знаменитого князя и положил в ростовском  храме Богоматери. Туда же привезли и тело Василька, найденное в лесу сыном одного сельского священника: вдовствующая княгиня, дочь Михаила Черниговского, епископ и народ встретили оное со слезами. Сей князь был искренно любим гражданами. Летописцы хвалят его красоту цветущую, взор светлый и величественный, отважность на звериной ловле, благодетельность, ум, знания, добродушие и  кротость в обхождении с боярами.

«Кто служил ему», говорят они: «кто ел хлеб его и пил с ним чашу, тот уже не мог быть слугою иного князя». Тело Василька заключили в одной раке с Георгиевым, вложив в нее отысканную после голову Великого князя.

Многочисленные толпы Батыевы стремились к Новугороду,  и, взяв Волок Ламский, Тверь (где погиб сын Ярославов), осадили Торжок. Жители две недели оборонялись мужественно, в надежде, что новогородцы усердною помощию спасут их. Но в сие несчастное время всякий думал только о себе; ужас, недоумение царствовали в России; народ, бояре говорили, что отечество гибнет, и не употребляли никаких общих способов для его спасения.

Татары наконец взяли Торжок и не дали никому пощады, ибо граждане дерзнули противиться. Войско Батыя шло далее путем селигерским; села исчезали; головы жителей, по словам летописцев, падали на землю как трава скошенная. Уже Батый находился в 100 верстах от Новагорода, где плоды цветущей долговременной торговли могли обещать ему богатую добычу; но вдруг -  испуганный, как вероятно, лесами и болотами сего края – к радостному изумлению тамошних жителей обратился назад к Козельску (в губернии Калужской).

Сей город, весьма незнаменитый, имел тогда особенного князя еще в детском возрасте, именем Василия, от племени князей Черниговских. Дружина его и народ советовались между собою, что делать. «Наш князь младенец», - говорили они: «но мы, как верные россияне должны за него умереть, чтобы в мире оставить  по себе добрую славу, а за гробом принять венец бессмертия». Сказали и сделали.

Татары семь недель стояли под крепостию и не могли поколебать твердости жителей никакими угрозами; разбили стены и взошли на вал: граждане разились с ними ножами и в единодушном порыве геройства устремились на всю рать Батыеву; изрубили многие стенобитные орудия татарские, и, положив 4000 неприятелей, сами легли на их трупах.

Хан велел умертвить в городе всех людей безоружных, жен, младенцев, и назвал Козельск Злым городом: имя славное в таком смысле! Юный князь Василий пропал без вести: говорили, что он утонул в крови.

Батый, как бы утомленный убийствами и разрушением, отошел на время в землю Половецкую, к Дону, и брат Георгиев, Ярослав – в надежде, что буря миновалась – спешил из Киева в Владимир принять достоинство Великого князя.

 

***

АВДОТЬЯ РЯЗАНОЧКА.

былина в пересказе Бориса Шергина.

По благословению епископа Саратовского и Вольского Лонгина.

Зачинается доброе слово

Про Авдотью – женку, Рязанку.

Дунули буйные ветры,

Цветы на Руси увяли,

Орлы на дубах закричали,

Змеи на горах засвистали.

Деялось в стародавние годы.

Не от ветра плачет сине море,

Русская земля застонала.

Подымался царище татарский

Со своею Синею ордою,

С пожарами, со смертями.

Города у нас  на дым пускает

Пепел конским хвостом разметает,

Мертвой головой по земле катит.

И Русь с Ордой соступилась,

И были великие сечи…

Кровавые реки пролилися,

Слезные ручьи протекали.

Увы тебе, стольный Киев!

Увы, Москва с Рязанью!

В старой Рязани плач с рыданьем:

Носятся страшные вести.

И по тем вестям рязанцы успевают,

Город Рязань оберегают:

По стенам ставят крепкие караулы,

В наугольные башни – дозоры.

Тут приходит пора-кошенина.

Житье-то бытье править надо.

Стрелецкий голова с женою толкует,

Жену Авдотью по сено снаряжает:

- Охти мне, Дунюшка-голубка,

Одной тебе косить приведется,

Не съездить тебе в три недели,

А мне нельзя от острога отлучиться,

Ни брата твоего пустить с тобою,

Чтобы город Рязань не обезлюдить.

И Авдотья в путь собралася.

В лодочку-ветлянку погрузилась.

Прощается с мужем, с братом,

Милого сыночка обнимает:

- Миленький мой голубочек,

Сизенький мой соколик,

Нельзя мне взять тебя с собою:

У меня работа будет денно-нощна,

Я на дело еду скороспешно.

После этого быванья

Уплыла Авдотья Рязанка

За три леса темных,

За три поля великих.

Сказывать легко и скоро,

Дело править трудно и долго.

Сколько Авдотья сено ставит,

Умом-то плавает дома:

«Охти мне, мои светы,

Все ли у вас по-здорову?»

А дни, как гуси, пролетают,

Темные ночи проходят.

Было в грозную ночку –

От сна Авдотья прохватилась,

В родимою сторонку взглянула:

Над стороной над Рязанской

Трепещат пожарные зори…

Тут Авдотья испугалась:

- Охти мне, мои светы!

Не наша ли улица сгорела?

А ведь сена бросить не посмела:

Сухое-то кучами сгребала,

Сучьем суковатым пригнетала,

Чтобы ветры-погоды не задели.

День да ночь работу хватала,

Не спала, не пила, не ела.

Только в лодчонку упала,

День да ночь гребла, не отдыхала,

Весла из рук не выпускала.

Сама себе говорила:

- Не дрожите, белые руки,

Не спешите, горючие слезы! –

Как рукам не трястися,

Как слезам горючим не литься?

Несет река головни горелы,

Плывут человеческие трупы.

На горах-то нет города Рязани,

Нету улиц широких,

Нету домовного порядка.

Дымом горы повиты,

Пеплом дроги покрыты.

И на пеплышко Авдотья выбредала.

Среди городового пепелища

Сидят три старые бабы,

По мертвым кричат да воют,

Клянут с горя и небо и землю.

Увидели старухи Авдотью:

- Горе нам, женка Авдотья!

Были немилые гости,

Приходил царище татарский

Со своею Синею ордою,

Наливал нам горькую чашу.

Страшен был день тот и грозен.

Стрелы дождем шумели,

Гремели долгомерные копья.

Крепко бились рязанцы,

А татар не могли отбити,

Города Рязани отстояти.

Убитых река уносила,

Живых Орда уводила.  

avdotya3.jpg   

Увы, тебе, женка Авдотья,

Увы, горегорькая кукуша!

Твое теплое гнездышко погибло,

Домишечко твое раскатилось,

По камешку печь развалилась.

Твоего-то мужа и брата,

Твоего-то милого сына

В полон увели татары!

И в те поры Авдотья Рязанка

Зачала лицо свое бити,

Плачем лицо умывати,

Она три дня по пеплышку ходила,

Страшно, ужасно голосом водила,

В ладони Авдотьюшка плескала,

Мужа и брата кричала,

О сыне рыдала неутешно.

Выплакала все свои слезы,

Высказала все причитанья.

И после этого быванья

Вздумала крепкую думу:

- Я пойду вслед Орды, вслед татарской.

Пойду по костям  по горелым,

ПО дорогам пойду разоренным.

Дойду до Орды до проклятой,

Найду и мужа и брата,

Найду своего милого сына!

Говорят Авдотье старухи:

- Не дойти тебе орды за три года.

Пропадешь ты, женка, дорогой,

Кости твои зверь растащит,

Птицы разнесут по белу свету.

Говорит Авдотья старухам:

- То и хорошо, то и ладно!

Дожди мои косточки умоют,

Буйные ветры приобсушат,

Красное солнце обогреет.

Говорят Авдотье старухи:

- В Орде тебе голову отымут,

Кнутом тебе перебьют спину.

- Двум смертям не бывати,

А одной не миновати! –

И пошла Авдотья с Рязани:

Держанный на плечах зипунишко,

На ногах поношены обутки.

И поминок добыла своим светам:

Пояса три, да три рубахи.

- Найду их живых или мертвых,

В чистые рубахи приодену.

Шла Авдотья с Рязани,

Суковатой клюкой подпиралась.

Шла она красное лето,

Брела она грязную осень,

Подвигалась по снегу, по морозу.

Дожди ее насекают,

Зимние погоды заносят.

Страшно дремучими лесами:

В лесах ни пути, ни дороги,

Тошно о лед убиваться,

По голому льду подаваться.

Шла Авдотья с Рязяни.

Шла  к заре подвосточной,

Шла в полуденные страны,

Откуда солнце восходит,

Смену несла своим светам:

Три пояска да три рубахи.

Шла, дитя называла,

Мужа и брата поминала.

Только тогда их забывала,

Когда крепким сном засыпала.

Шла Авдотья близко к году,

Ела гнилую колоду,

Пила болотную воду.

До песчаного моря доходила.

Идут песчаные реки,

Валится горючее каменье,

Не видать ни зверя, ни птицы;

Только лежат кости мертвых,

Радуются вечному покою.

В тлящих полуденных ветрах,

В лютых ночных морозах

Отнимаются руки и ноги,

Уста запекаются кровью.

И после этого быванья

Веют тихие ветры.

Весна красна благоухает,

Земля цветами расцветает.

Женочка Авдотья Рязанка

На высокую гору восходит,

Берега небывалые видит:

Видит синее широкое море,

А у моря Орда кочевала.

За синими кудрявыми дымами

Скачут кони табунами,

Ходят мурзы-татаре

Ладят свои таборы-улусы.

Тут-то Авдотью увидали,

Врассыпную от нее побежали:

- Алай-булай, яга-баба!

- Алай-булай, привиденье! –

Голосно Авдотья завопила:

- Не бегайте, мурзы-татаре!

Человек я русского роду.

Иду в Орду больше году,

Чтоб вашего царя видеть в очи. –

И в ту пору, и в то время

Авдотью к царищу подводят.

Блестят шатры золотые,

Стоят мурзы на карачках

Виньгают в трубы и в набаты,

Жалостно в роги играют,

Своего царища потешают.

orda5.jpg   

Сидит царище татарский

На трех перинах пуховых,

На трех подушках парчовых.

Брови у царища совины,

Глаза у него ястребины.

Усмотрел Авдотью Рязанку,

Заговорил царище, забаял:

- Человек ты или привидение?

По обличью ты русского роду.

Ты одна-то как сюда попала?

Ты не рыбою ли реки проплывала,

Не птицей ли горы пролетала?

Какое тебе до меня дело? –

И женка Авдотья Рязанка

Его страшного лица не убоялась:

- Ты гой еси, царище татарский,

Человек я русского роду,

Шла к тебе больше году,

Сквозь дремучие леса продиралась,

О голые льды убивалась,

Голод и жажду терпела,

От великой нужды землю ела.

Я шла к тебе своей волей,

У меня к тебе обидное дело:

Приходил ты на Русь со смертями.

С пожарами, с грабежами.

Ты разинул пасть от земли до неба,

Ты Рязань обвел мертвою рукою,

Катил по Рязани головнею,

Теперь ты на радости пируешь…

Ей на то царище рассмехнулся:

- Смело ты, женка рассуждаешь,

Всего меня заругала!

Не слыхал я такого сроду.

А не будем с тобой браниться,

Давай, Рязанка, мириться.

Какое тебе до меня дело? –

Говорит Авдотья Рязанка:

- Ты увел в полон моего мужа и брата,

Унес моего милого сына.

Я ночью и днем  их жалею.

Покажи их живых или мертвых.

Я одену их в чистые рубахи,

Поясами их опояшу,

Покричу над ними, поплачу,

Про запас на них нагляжуся.

А царь на Авдотью дивится:

- Орда молодцов видала,

Такого образца не бывало!

Не князь, не  посол, не воин –

Женочка с Рязани, сиротинка,

Перешла леса и пустыни,

Толкучие горы перелезла,

Бесстрашно в Орду явилась…

Гой вы, мурзы-татаре,

Приведите полоняников рязанских,

Пущай Авдотья посмотрит,

Жив ли муж ее с братом,

Тут ли ее милое чадо!

И полон рязанский приводят,

Авдотья видит мужа и брата.

Живого видит милого сына.

И не стрела с тугого лука спрянула,

Не волна о берег раскатилась,

С семьей-то Авдотьюшка свидалась.

Напали друг другу на шею,

Глядят, и смеются, и плачут.

Говорит царище татарский:

- Жалую тебе, женка Авдотья,

За твое годичное хожденье:

Из троих тебя я жалую единым,

Одного с тобой на Русь отпущаю,

Хочешь, бери своего мужа,

Хочешь, бери себе сына,

А хочешь, отдам тебе брата.

Выбирай себе, Рязанка, любого.

И в ту пору и в то время

Бубны, набаты замолчали,

Роги и жалейки перестали.

А женка Авдотья Рязанка

Горше чайцы морской возопила:

- Тошно мне, мои светы!

Тесно мне отовсюду!

Как без камешка синее море,

Как без кустышка чистое поле!

Как я тут буду выбирати,

Кого на смерть оставляти?!

Мужа ли я покину?

Дитя ли свое позабуду?

Брата ли я отступлюся?..

Слушай мое рассужденье,

Не гляди на мои горькие слезы:

Я в другой раз могу замуж выйти,

Значит, мужа другого добуду.

Я в другой раз могу дитя родити,

Значит, сына другого добуду.

Только брата мне не добыти,

Брата человеку негде взяти…

Челом тебе бью, царь татарский,

Отпусти на Русь со мною брата!

И в то время женка Рязанка

Умильно перед царищем стояла.

Рученьки к сердцу прижимала,

Не мигаючи царю в очи глядела,

Только слезы до пят протекли.

Тут на море вона прошумела,

Авдотью Орда пожалела,

Уму ее подивилась.

И царище сидит тих и весел,

Ласково на Авдотью смотрит,

Говорит Авдотье умильно:

- Не плачь, Авдотья, не бойся,

Ладно ты сдумала думу,

Умела ты слово молвить.

Хвалю твое рассужденье.

Славлю твое умышленье.

Бери себе и брата и мужа,

Бери с собой и милого сына.

Воротися на Русь да хвастай,

Что в Орду не напрасно сходила,

На веках про Авдотью песню сложат,

Сказку про Рязанку расскажут…

А и мне, царищу, охота,

Чтобы и меня с Рязанкой похвалили,

Орду добрым словом помянули.

Гей, рязанские мужи и жены,

Что стоите, тоскою покрыты?

Что глядите на Авдотьину радость?

Я вас всех на Русь отпущаю.

Гей, женка Авдотья Рязанка!

Всю Рязань веди из полону,

И будь ты походу воевода.

И в те поры мурзы-татаре

Своего царища похваляют,

Виньгают в трубы и в роги,

Гудят в набаты, в бубны.

И тут полоняники-рязанцы

Как от тяжкого сна разбудились,

В пояс Орде поклонились,

Молвили ровным гласом:

- Мир тебе, ордынское сердце,

Мир вашим детям и внукам!

И не вешняя вода побежала,

Пошла Рязань из полону.

Понесли с собой невод и карбас

Да сетей поплавных-переметов,

Чем, в дорое идучи, питаться.

Впереди Авдотья Рязанка

С мужем, с братом и с сыном,

Наряжены в белые рубахи,

Опоясаны поясами.

После этого быванья

Воротилась Рязань из полону

На старое свое пепелище,

Житье свое управляют,

Улицы ново поставляют.

Были люди, миновались,

Званье, величанье забывалось.

Про Авдотью память осталась,

Что женка Авдотья Рязанка

Соколом в Орду налетала,

Под крылом Рязань уносила.

voiny.jpg

 

 

БЫЛИНЫ РУССКОГО НАРОДА.

«В солнце знаменье страшное, в полночь звезды хвостатые, перед зорями земля тряслась. Шла Орда на Святую Русь». Так начинается былина о татарском нашествии. Орда – монголо-татарские полчища – двинулись на Русскую землю с востока  в тринадцатом столетии. В 1240 году «злы татарове» сожгли Киев, жителей увели в полон. Та же участь постигла Тверь, Рязань, Москву. Русский народ сопротивлялся отчаянно: «Пели стрелы каленые, гремели копья долгомерные, падали татарове труп на труп…»

И все же Орда наступала на Русь, покоряя одно за другим раздробленные русские княжества, заставляя русских князей платить дань татарскому хану. Но душа русского народа была непокорна и голова непоклонная. То одна, то другая область ополчались против ненавистного ига. Орда опять опрокидывалась на Русь, опять текли кровавые реки…

Русь свергла татарское иго только тогда, когда объединилась под знаменем великого  княжества Московского.

О бедственных временах татарщины правдиво рассказано в древних наших летописях. Память о них звучит и в народных песнях, и в былинных напевах, то величавых, то заунывных. В образе могучего богатыря Ильи Муромца народ воплотил мужество, силу и волю к победе русского воинства.

Во времена татарщины русские  матери и жены не то что плакали, а в слезах плавали. Плачет и «рязанская баба» Авдотья, увидев вместо города пепелище. Однако плачет недолго. Она идет в дальний поход, в Орду, чтобы вызволить взятых в плен мужа, сына и брата. Простая русская женщина, Авдотья, которая всю жизнь пряла, ткала, мыла и стирала, когда пришел грозный час, показала великую силу души. Вот стоит она перед страшным царем татарским – маленькая, в лапотках, - а кругом Орда, мечи, копья. 

На устах ее не страх, а грозное слово: «Я пришла с тобою, царь, судиться!» И царь татарский, пораженный мужеством Авдотьи, которая шла в Орду целый год одна-одинешенька по страшной дороге, терпела голод и холод, отпускает с ней на Русь не только ее родных, но и весь рязанский полон.

(Б.В.Шергин).

***

РОССИЯ – СТРАНА ВЕЛИКИХ НАШЕСТВИЙ.

Серия станковых гравюр В.Воловича по мотивам «Слова о полку Игореве».

Я.Тубин.

Известный уральский график Виталий Волович создал 16 гравюр по мотивам «Слова о полку Игореве». Битвы, о которых идет речь в «Слове», художник воспринимает как народную трагедию, пафос его листов трагедийный. Волович снимает с героев эпоса традиционно романтическую мишуру – Гзак и Кончак предстают в его листах отнюдь не в духе оперно-рыцарских представлений. Эти люди, не отягощенные грузом условностей: сила, хитрость и жестокость – их основные аргументы.

Волович начинает серию с мощного аккорда – с картины Нашествия. Туча врагов с кривыми, зазубренными саблями на храпящих конях – вот она Степь, обрушившаяся на русское Поле с его символической белой церквушкой посередине.

Так символическое воплощение темы Нашествия – офорт, где в одном углу парит тело мальчика с пронзенным стрелой горлом, а другой угол занимает громоздкая, как идол, фигура улыбающегося завоевателя.

Скорбь символизирует офорт, где женщина упала на тело убитого воина и оба они оторвались от земли, уже не принадлежа жизни.

Символ Сопротивления – могучая фигура русского воина на коне и с мечом, занесенным над половцем с его кривой саблей.<…>

По своему идейному звучанию эта работа в творчестве Воловича неодинока…

Пафос произведений – в ненависти к насильникам и поработителям, к разбойничьей хватке и тупой силе, в презрении ко всем, кто стремится обеспечить себе богатство и власть за счет счастья и жизни других людей.

 ophort4.jpg

 ophort1.jpg

 ophort6.jpg

 ophort8.jpg 

***

Автор страницы:

читаю  о тех битвах…

***

Что-то великое, гордое, страшное -

На небесах  перезвон.

Силой нетленною, смертию павшие,

Вам, россияне, поклон.

Вам исполины, чьей доблестью царскою

Сила земная течет.

Вам, победившие полчища ханские,

Вечная слава, почет.

Вам, претерпевшие муки несметные,

Пытки, глумленье, полон.

Вам, возрожденные, вам беззаветные,

Благоговейный поклон.

Литература:

Авдотья Рязаночка. Былина в пересказе Бориса Шергина / «Русский Хронограф», «Покров-дизайн», 2008.

Об истории государства Российского / Н.М.Карамзин. – Сост. А.И.Уткин.  - М.: Просвещение, 1990.

Советская графика 9/Издательство «Советский художник», 1985 г.

 КНИГА ОТЗЫВОВ