Смелые вольнодумцы

o «Смелый вольнодумец, весьма опасный для общества…» «Былое и думы» А.И.Герцен (выдержки).
       § Об отношении власти, чиновников к народу.
       § О крестьянах и дворовых.
o Выдержки из статей об А.И.Герцене.
o «Декабристы  на севере» (Г.Г.Фруменков, В.А.Волынская, выдержки).
o «Сын народного горя и крови» - будущий социалист-революционер. (Выдержка из очерка Б.В.Савинкова-Ропшина «И.П.Каляев». журнал «Нива» 1917 г. репринтное издание).
o Мы – две воюющие стороны?.. (из поэм  Н.А.Некрасова «Княгиня Трубецкая», «Княгиня М.Н.Волконская», 1826-1827).

 


«СМЕЛЫЙ ВОЛЬНОДУМЕЦ, ВЕСЬМА ОПАСНЫЙ ДЛЯ ОБЩЕСТВА…»

«Былое и думы» А.И.Герцен (выдержки).

(все заголовки и разделы условны).

«В словах, идущих от такого убеждения (которое было бы делом жизни, картой, на которой все поставлено, страстью, болью), остается доля магнетического демонизма, под которым работал говорящий, оттого его речи беспокоят, тревожат, будят, становятся силой, мощью и двигают иногда целыми поколениями» («Колокол»).

После 1848 г. один из русских эмигрантов, Сазонов вздумал составить альбом из портретов тогдашней немногочисленной русской эмиграции, которую называл  настоящей Россией. Он обратился к Герцену за портретом. «Я согласен дать, - отвечал Герцен, - мой портрет в коллекцию, но с тем, чтобы в нее был принят и сотоварищ мой – крепостной лакей, недавно убежавший от своего барина в Париже» (из анекдота?).

 «Исповедь моя нужна мне, вам она нужна, она нужна памяти, святой для меня, близкой для вас, она нужна моим детям» (А.И.Герцен).

***

ОБ ОТНОШЕНИИ ВЛАСТИ, ЧИНОВНИКОВ К НАРОДУ:

 

О ПОИМКЕ ЗАЖИГАТЕЛЕЙ И УСЕРДИИ ПОЛИЦЕЙСКИХ…

(В Москве пожары, разговоры о поджогах, 1834 г.).

«В частном доме тоже большая тревога: три пожара случились в один вечер. В канцелярии, в углу, кто-то лежал на стульях и стонал; я посмотрел, - молодой человек красивой наружности и чисто одетый, он харкал кровью и охал.

Это был отставной гвардейский офицер, он имел интригу с какой-то горничной и был у нее, когда загорелся флигель. Это было время наибольшего страха от зажигательства… Полиция и жители с ожесточением  искали зажигателей. Офицер, чтобы не компрометировать девушку, как только началась тревога, перелез забор и спрятался в сарае соседнего дома. Маленькая девчонка, бывшая на дворе, видела его и сказала первым прискакавшим полицейским, что зажигатель спрятался в сарае; они ринулись туда с толпой народа и с торжеством вытащили офицера. Они его так основательно избили, что он на следующий день к утру умер.

 

СУДЕБНАЯ ВЛАСТЬ И НАРОД.

Начался разбор захваченных людей; половину отпустили, других нашли подозрительными. Иногда допрашиваемых секли и били; тогда их вопль, крик, просьбы, визг, женский стон, вместе с резким голосом полицеймейстера и однообразным чтением письмоводителя, доходили до меня. Это было ужасно, невыносимо. Мне по ночам грезились эти звуки, и я просыпался в исступлении, думая, что страдальцы эти в нескольких шагах от меня лежат на соломе, в цепях, с изодранной, с избитой спиной и наверное без всякой вины.

Чтоб знать, что такое русская тюрьма, русский суд и полиция, для этого надобно быть мужиком, дворовым, мастеровым или мещанином. Политических арестантов, которые большею частию принадлежат к дворянству, содержат строго, наказывают свирепо, но их судьба не идет ни в какое сравнение с судьбою бедных бородачей. С этими полиция не церемонится. К кому  мужик или мастеровой пойдет потом жаловаться, где найдет суд?

Таков беспорядок, зверство, своеволие и разврат русского суда и русской полиции, что простой человек, попавший под суд, боится не наказания по суду, а судопроизводства. Он ждет с нетерпением, когда его пошлют в Сибирь, - его мученичество оканчивается с началом наказания. Теперь вспомним, что ¾ людей, хватаемых полициею  по подозрению, судом освобождаются и что они прошли через те же истязания, как и виновные.

o Петр III уничтожил застенок и тайную канцелярию.

o Екатерина II уничтожила пытку.

o Александр I еще раз ее уничтожил.

o Ответы, сделанные «под страхом», не считаются по закону.

o Чиновник, пытающий подсудимого, подвергается сам суду и строгому наказанию.

И во всей России – от Берингова пролива до Таурогена – людей пытают; там, где опасно пытать розгами, пытают нестерпимым жаром, жаждой, соленой пищей; в Москве полиция ставила какого-то подсудимого босого, градусов в 10 мороза, на чугунный пол – он занемог и умер в больнице, бывшей под начальством князя Мещерского, рассказывавшего с негодованием об этом.

Начальство знает все это, губернаторы прикрывают, правительствующий сенат мирволит, министры молчат; государь и синод, помещики и квартальные – все согласны с Селифаном, что «отчего же мужика не посечь, мужика иногда надобно посечь!»

Комиссия, назначенная для розыска зажигательств, судила, т.е. секла – месяцев 6 кряду – и ничего не высекла. Государь рассердился и велел дело кончить в три дня. Дело и кончилось в три дня; виновные были найдены и приговорены к наказанию кнутом, клеймению и ссылке в каторжную работу. Из всех домов собрали дворников смотреть страшное наказание «зажигателей».

Первый осужденный на кнут громким голосом сказал народу, что он клянется в своей невинности, что он сам не знает, что отвечал под влиянием боли, при этом он снял с себя рубашку и, повернувшись спиной к народу, прибавил: «Смотрите, православные!»

Стон ужаса пробежал по толпе: его спина была синяя полосатая рана, и по этой ране его следовало бить кнутом. Ропот и мрачный вид собранного народа заставили полицию торопиться, палачи отпустили законное число ударов, другие заклеймили, третьи сковали ноги, и дело казалось оконченным.

Однако сцена эта поразила жителей; во всех кругах Москвы говорили об ней. Генерал-губернатор донес государю. Государь велел назначить новый суд и особенно разобрать дело зажигателя, протестовавшего перед наказанием.

Спустя несколько месяцев прочел я в газетах, что государь, желая вознаградить двух невинно наказанных кнутом, приказал им выдать по 200 рублей за удар и снабдить паспортом, свидетельствующим их невинность, несмотря на клеймо. Это был зажигатель, говоривший народу, и один из его товарищей.

История о зажигательствах в Москве в 1834 г., отозвавшаяся через 10 лет в провинциях, остается загадкой. Что поджоги были, в этом нет сомнения, вообще огонь, «красный петух», - очень национальное средство мести у нас.

***

pletka2.jpg

Наказание плетью въ тайной канцелярии въ конце XVIII столетия.

Съ акварели прошлаго века Гейслера. (Изъ собрания П.Я.Дашкова).

(иллюстрация из книги М.И.Пыляева «Старый Петербург, 1889 г.)

***

pletka3.jpg

Наказание фухтелями въ XVIII столетии.

Съ офорта прошлаго века Гейслера

(иллюстрация из книги М.И.Пыляева «Старый Петербург, 1889 г.)

***

Автор страницы:

***

Сквозь строй…

Испытан метод на века:

Кнут или палка об бока.

Побои, пытки иль острог –

Без них ты, государь, не мог.

Как обойтись без них, когда

Угрозы трону? – сквозь года

Сквозная нить – репрессий свод.

Он разрастается, плывет.

Разнообразен и силен.

И человек со всех сторон

Окован. Шаг нельзя ступить.

И в клетке этой надо жить.

Иль умирать? Исхода нет.

Сквозь кандалы не ясен свет.

Россия, ты прошла сквозь строй –

Кровавый, барабанный бой…

Или идешь?..

***

О ВЗЯТКАХ И «РИМСКИХ ПРОКОНСУЛАХ» В РОССИИ.

- Я искореню взятки, - сказал московский губернатор Сенявин седому крестьянину, подавшему жалобу на какую-то явную несправедливость. Старик улыбнулся.

- Что же ты смеешься? – спросил Сенявин.

- Да, батюшка, - отвечал мужик, - ты прости; на ум пришел мне один молодец наш, похвалялся царь-пушку поднять и, точно, пробовал – да только пушку-то не поднял!

Сенявин, который сам рассказывал этот анекдот, принадлежал к тому роду непрактических людей в русской службе, которые думают, что риторическими выходками о честности и деспотическим преследованием двух-трех плутов, которые подвернутся, можно помочь такой всеобщей болезни, как русское взяточничество, свободно растущее под сенью цензурного дерева.

Против него два средства: гласность и совершено другая  организация всей машины, введение снова народных начал третейских судов, изустного процесса, целовальников и всего того, что так ненавидит петербургское правительство.

Генерал-губернатор Западной Сибири Пестель, отец знаменитого Пестеля, казненного Николаем, был настоящий римский проконсул, да еще из самых яростных. Он завел открытый, систематический грабеж во всем крае, отрезанном его лазутчиками от России. Ни одно письмо не проходило границы нераспечатанное, и горе человеку, который осмелился бы написать что-нибудь о его управлении. Он купцов первой гильдии держал по году в тюрьме, в цепях, он их пытал. Чиновников посылал на границу Восточной Сибири и оставлял там года на два, три.

Долго терпел народ; наконец какой-то тобольский мещанин решился довести до сведения государя о положении дел. Боясь обыкновенного пути, он отправился на Кяхту и оттуда пробрался с караваном чаев через сибирскую границу. Он нашел случай в Царском селе подать Александру свою просьбу, умоляя его прочесть ее.

 Александр был удивлен, поражен страшными вещами, прочтенными им. Он позвал мещанина и, долго говоря с ним, убедился в печальной истине его доноса. Огорченный и несколько смущенный, он сказал ему:

- Ступай, братец, теперь домой, дело это будет разобрано.

- Ваше величество, - отвечал мещанин, я к себе теперь не пойду. Прикажите лучше запереть меня в острог. Разговор мой с вашим величеством не останется в тайне – меня убьют.

Александр содрогнулся и сказал, обращаясь к Милорадовичу, который тогда был генерал-губернатором в Петербурге:

- Ты мне отвечаешь за него.

- В таком случае, - заметил Милорадович, - позвольте мне его взять к себе в дом.

Там мещанин, действительно и оставался до окончания дела.

Пестель почти всегда жил в Петербурге. Вспомните, что и проконсулы живали обыкновенно в Риме. Он своим присутствием и связями, а более всего ДЕЛЕЖОМ ДОБЫЧИ предупреждал всякие неприятные слухи и дрязги. Государственный совет, пользуясь отсутствием Александра, бывшего в Вероне или Аахене, умно и справедливо решил, что так как речь  в доносе идет о Сибири, то и дело передать на разбор Пестелю, благо он налицо. Милорадович, Мордвинов и еще человека два восстали против этого предложения, и дело пошло в сенат.

Сенат, с тою возмутительной несправедливостью, с которой постоянно судит дела высших чиновников, выгородил Пестеля, а Трескина, тобольского гражданского губернатора, лишив чинов и дворянства, сослал куда-то на житье. Пестель был только отрешен от службы.

***

Автор страницы:

Браво! Замечательно… истинная и задушевная забота о «сбережении народа» (какого народа!)…

***

После Пестеля  явился в Тобольск Капцевич, из школы Аракчеева. Худой, желчный, тиран по натуре, тиран потому, что всю жизнь служил в военной службе, беспокойный исполнитель, он приводил все во фрунт и строй, объявлял maximum на цены, а обыкновенные дела оставил в руках разбойников. В 1824 году государь хотел посетить Тобольск. По  Пермской губернии идет превосходная железная дорога. Капцевич сделал такую же до Тобольска за несколько месяцев. Весной, в распутицу  и стужу, он заставил тысячи работников делать дорогу; их сгоняли по раскладке из ближних и дальних поселений; открылись болезни, половина рабочих перемерла, но «усердие все превозмогает» - дорога была сделана.

***

Автор страницы:

Вспоминаю другие случаи,  они везде, вспомните хоть восстановление после пожара в Зимнем дворце. Какой ценой был оплачен тот небывало скоростной ремонт здания при Николае I. Здание восстановили, сотни? тысячи работников погибли? Кто считал? А масса других примеров…

Сейчас в стране объявлено девизом (?) «сбережение народа», может это своего рода – моральная компенсация тем, замученным поколениям народа русского, простите за этот цинизм и озлобление. Может быть, итогом этого «сбережения» стал у нас в стране фактически, если образно выразиться, «тектонический разлом»  в доходах населения, разошлись круто к двум полюсам наши некогда сравнительно усредненные при социализме доходы. Разошлись круто! Кого сберегаем-то?

Простите, за некоторый цинизм, вот обращение мысленное к нашим  «высшим сословиям»:

***

«Высшему» сословию

Да, брось, к народу, как к врагу

Ты относился век.

Пытал, клеймил, в крови, в поту

Работал человек.

Ты отнимал их гордость, честь,

Достоинство, любовь.

И расцветала барства спесь,

Где вытекала кровь.

Достоинство – да что за бред?

Свобода – звук пустой.

Лишь кандалы ему в ответ,

Презрение, разбой.

Ты унижал, ты развращал,

Ты милостью дарил

Рабов, в которых превращал

Тех, без остатка сил

Замученных. Что ж, торжествуй:

Вот твой итог: покорные стада.

Стриги, «заботе» салютуй –

Возвращены года.

(рабства).

***

О ТЮФЯЕВЕ – ГУБЕРНАТОРЕ ВЯТКИ.

Тюфяев знал своих гостей насквозь, презирал их. Показывал им иногда когти и вообще обращался с ними в том роде, как хозяин обращается со своими собаками: то с излишней фамильярностью, то с грубостию, выходящей из всех пределов, - и все-таки он звал их на свои обеды, и они с трепетом и радостью являлись к нему, унижаясь, сплетничая, подслуживаясь, угождая, улыбаясь, кланяясь.

Он ревниво любил свою власть, она ему досталась трудовой копейкой, и он искал не только повиновения, но вида беспрекословной подчиненности. По несчастию, в этом он был национален.

Помещик говорит слуге: «Молчать! Я не потерплю, чтоб ты мне отвечал!»

Начальник департамента замечает, бледнея, чиновнику, делающему возражения: «Вы забываетесь, знаете ли вы, с кем вы говорите?»

Государь «за мнения» посылает в Сибирь, за стихи морит в казематах, - и все трое скорее готовы простить воровство и взятки, убийство и разбой, чем наглость ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА И ДЕРЗОСТЬ НЕЗАВИСИМОЙ РЕЧИ.

Тюфяев был настоящий царский слуга, его оценили, но мало. В нем византийское рабство необыкновенно хорошо соединялось с канцелярским порядком. Уничтожение себя, отречение от воли и  мысли перед властью шло неразрывно с суровым гнетом подчиненных.

О КАНЦЕЛЯРСКИХ ПИСЦАХ, СТАТИСТИКЕ…

Канцелярия была без всякого сравнения хуже тюрьмы. Не материальная работа была велика, а удушающий, как в собачьем гроте, воздух этой затхлой среды и страшная глупая потеря времени – вот что делало канцелярию невыносимой.

В канцелярии было человек двадцать писцов. Большей частью люди без малейшего образования и без всякого нравственного понятия – дети писцов и секретарей, с колыбели привыкшие считать службу средством приобретения, а крестьян почвой, приносящей доход, они продавали списки, брали двугривенные и четвертаки, обманывали за стакан вина, унижались, делали всякие подлости. Мой камердинер перестал ходить в «бильярдную», говоря, что чиновники плутуют хуже всякого, а проучить их нельзя, потому что они офицеры.

Вот с этими-то людьми, которых мой слуга не бил только  за их чин, мне приходилось сидеть ежедневно от девяти до двух утра и от пяти до восьми вечера.

Сверх Аленицына, общего начальника канцелярии, у меня был начальник стола, к которому меня посадили, существо тоже не злое, но пьяное и безграмотное. За одним столом со мной сидели четыре писца. С ними надобно было говорить, да и со всеми другими тоже. Не говоря уже о том, что люди «за гордость» рано или поздно подставили бы мне ловушку, просто нет возможности проводить несколько часов дня с одними и теми же людьми, не перезнакомившись с ними.

Посидевши день целый в этой галере, я приходил домой в каком-то отупении всех способностей и бросался на диван, - изнуренный, униженный и не способный ни на какую работу, ни на какое занятие.

***

Автор страницы:

Раздражение, боль, жалость  и досада за этих писцов. Позиция автора понятна, эта среда не для него, но вся Россия – такие вот писцы… такая обстановка… Все помнят этих канцелярских героев Гоголя, Достоевского, безропотных, нищих, несчастных… тупая, бесконечно-однообразная работа…

***

Крапивное семя (шутка).

Крапивная возня и вой.

Об стол кудрявой головой

Ударил писарь весь в слезах:

«Да разлетится все здесь в прах!»

«Зачем же, милый, головой?

Ты вытри слезы и пропой

Во славу русского царя.

Копейка не дается зря.

Копейку потом заслужи…» -

И вдруг поплыли миражи.

Плывет Россия в том поту.

Плывет куда? – за ту черту,

За ту черту, где царский трон.

И где могильный перезвон…

Ударь же росчерком пера!

Но, нет. Вздохнул, притих – ура…

Крапивный, безответный люд.

Его секут, секут, секут…

***

А что сейчас? Количество чиновников растет, каких чиновников?..

По поводу статистики:

«Министерства внутренних дел тогда было в припадке статистики; оно велело везде завести комитеты и разослало такие программы, которые вряд ли возможно было бы исполнить где-нибудь в Бельгии или Швейцарии; при этом всякие вычурные таблицы с maximum  и minimum, с средними числами и разными выводами из десятилетних сложностей (составленными по  сведениям, которые за год перед тем не собирались!), с нравственными отметками и метеорологическими замечаниями.

На комитет и на собрание сведений денег не назначалось ни копейки; все это следовало делать из любви к статистике, через земскую полицию, и приводить в порядок в губернаторской канцелярии. Канцелярия, заваленная делами, земская полиция, ненавидящая все мирные и теоретические занятия, смотрели на статистический комитет как на ненужную роскошь, как на министерскую шалость, однако отчеты надобно было представить с таблицами и выводами».

Автор страницы:

Вопрос: «Какой процент людей в России в целом пользуется на сайтах бесчисленными «личными кабинетами», да, вообще, тьмой государственных сайтов, и какие средства нужно было выделить (я про неизбежное воровство просто молчу, может, я ошибаюсь?), чтобы разрабатывать, потом содержать, и так далее всю эту компьютерную обрабатывающую виртуальную промышленность? Какой эффект от нее, не аналогия ли в поведении с описанной ситуацией по поводу комитетов и отчетов статистических?

Красивые, радужные, и главное перспективные мыльные пузыри? А в деревнях люди живут на подсобном хозяйстве и пособии по безработице в 1000 рублей…

Так не умеем или не хотим балансировать расходы в масштабах государства, чтобы не   было вот таких парадоксов? Смешна или горька, а может цинична ситуация с безработным в деревне, не имеющего возможности  выйти в интернет (возраст, нет компьютера, телефона такого, некому научить, нет надобности…),  но теоретически имеющего в виртуальном мире тьму сайтов и возможность создать тьму личных кабинетов.

***

ОБ ОТНОШЕНИИ ЧИНОВНИКОВ И ВЛАСТИ К НЕРУССКИМ НАЦИОНАЛЬНОСТЯМ,

ИЛИ О «ЧЕРНЫХ ДНЯХ» ВОТЯКОВ…

Настоящий клад  для земской полиции – это вотяки, мордва, чуваши; народ жалкий, робкий, бездарный. Исправники дают двойной откуп губернаторам за назначение их в уезды, населенные финнами.

Полиция и чиновники делают невероятные вещи с этими бедняками.

Землемер ли едет  с поручением через вотскую деревню, он непременно в ней останавливается, берет с телеги астролябию, вбивает шест, протягивает цепь. Через час вся деревня в смятении. «Межемерия, межемерия!» - говорят мужики с тем видом, с которым в 12 году говорили: «Француз, француз!»

Является староста поклониться с миром. А тот все меряет и  записывает. Он его просит не обмерить, не обидеть. Землемер требует 20-30 рублей. Вотяки радехоньки, собирают деньги – и землемер едет до следующей деревни.

Попадется ли мертвое тело исправнику с становым, они его возят 2 недели, пользуясь морозом, по вотским деревням, и в каждой говорят, что сейчас подняли и что следствие и суд назначены в их деревне. Вотяки откупаются.

Вотские деревни вообще гораздо беднее русских.

- Плохо, брат, ты живешь, - говорил я хозяину-вотяку, дожидаясь лошадей в душной, черной и покосившейся избушке, поставленной окнами назад, т.е. на двор.

- Что, бачка, делать? Мы бедна, деньга бережем на черная дня… Черной дня, когда исправник да поп приедут.

Вот о последнем-то я и хочу рассказать вам кое-что. Поп у нас превращается более и более в духовного квартального, как и следует ожидать от византийского смирения нашей церкви и от императорского первосвятительства.

Финское население долею приняло крещение в допетровские времена, долею было окрещено в царствование Елизаветы и долею осталось в язычестве. Большая часть крещеных при Елизавете тайно придерживается своей печальной, дикой религии.

Года через два-три исправник или становой отправляются по деревням ревизовать, кто из вотяков говел, кто нет и почему. Их теснят, сажают в тюрьму, секут, заставляют платить требы; а главное, поп и исправник ищут какое-нибудь доказательство, что вотяки не оставили своих прежних обрядов. Тут духовный сыщик и земский миссионер подымают бурю, берут огромный окуп, делают «черная дня», потом уезжают, оставляя все по-старому, чтоб иметь случай через год-другой снова поехать с розгами и крестом.

В 1835 году святейший синод счел нужным поапостольствовать в Вятской губернии и обратить черемисов-язычников в православие.

Это обращение – тип всех великих улучшений, делаемых русским правительством, фасад, декорация, бахвальство, ложь, пышный отчет: КТО-НИБУДЬ КРАДЕТ И КОГО-НИБУДЬ СЕКУТ.

 

 

***

ДЕТИ НА ЭТАПЕ  - РАЗГОВОР С ЭТАПНЫМ ОФИЦЕРОМ В СТАНЦИОННОЙ ИЗБЕ.

- Кого и куда вы ведете?

- И не спрашивайте, индо сердце надрывается; ну, да про то знают першие, наше дело исполнять приказание, не мы в ответе, а по-человеческому – некрасиво.

- Да в чем дело-то?

- Видите, набрали ораву проклятых жиденят с восьми-девятилетнего возраста. Во флот, что ли набирают – не знаю. Сначала было  их велели гнать в Пермь, да вышла перемена – гоним в Казань. Я их принял верст за сто.

 Офицер, что сдавал, говорил: «Беда да и только, треть осталась на дороге» (и офицер показал пальцем в землю). Половина не дойдет до назначения.

- Повальные болезни, что ли? – спросил я, потрясенный до внутренности.

- Нет, не то чтоб повальные, а так, мрут, как мухи. Жиденок, знаете, эдакий чахлый, тщедушный, словно кошка ободранная, не привык часов десять месить грязь да есть сухари… Опять – чужие люди, ни отца, ни матери, ни баловства; ну, покашляет, покашляет – да и в Могилев. И скажите, сделайте милость, что это им далось, что можно с ребятишками делать?

Я молчал.

- Вы когда выступаете?

- Да пора бы давно, дождь был уже больно силен… Эй, ты служба, вели-ка мелюзгу собрать!

Привели малюток и построили в правильный фронт. Это было одно из самых ужасных зрелищ, которые я видал, - бедные, бедные дети! Мальчики 12-13 лет еще кой-как держались, но малютки 8-10 лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холст.

Бледные, изнуренные, с испуганным видом, стояли они в неловких, толстых солдатских шинелях с стоячим воротником, обращая какой-то беспомощный, жалостный взгляд на гарнизонных солдат, грубо ровнявших их; белые губы, синие круги под глазами показывали лихорадку ли озноб. И эти больные дети без уходу, без ласки, обдуваемые ветром, который беспрепятственно дует с Ледовитого океана, шли в могилу.

***

Автор страницы:

***

То не стон времен, то не крик полей,

То взмывает ввысь стая журавлей.

Стая журавлей,  а на крыльях кровь.

И взмывает ввысь горькая любовь.

Ты заплачь, сестра, простони отец,

Умер сын вчера – погубил подлец,

Коронованный, во дворце златом.

Смертью новою обагрился трон.

То не вороги – дети малые,

Посиневшие, исхудалые.

Во Сибирский тракт трупы стелются.

Раной рваною Русь измерится.

Рана рваная кровью полнится.

Власть поганая не накормится.

Все ей голодно – мало кровушки.

Журавлиные вырви перышки.

И багряные смерти кружатся.

И качался стон полный ужаса.

***

О БЕСПАСПОРТНЫХ ЦЫГАНАХ – ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЙ ТЕРРОР?

К Вятке прикочевал в 1836 году табор цыган и расположился на поле. Цыгане таскались до Тобольска и Ирбита, продолжая с незапамятных времен свою вольную бродячую жизнь, с вечным ученым медведем и не учеными детьми, с коновалами, гаданьем и мелким воровством.  Они спокойно пели песни и крали кур, но вдруг губернатор получил высочайшее повеление, буде найдутся цыгане беспаспортные (ни у одного цыгана никогда не было паспорта, и это хорошо знали Николай и его люди), то дать им такой-то срок, чтоб они приписались там, где их застанет указ, к сельским, городским обществам.

По прошествии же данного срока предписывалось всех годных к военной службе отдать в солдаты, остальных отправить на поселение, отобрав детей мужеского пола.

Этот безумный указ, напоминающий библейские рассказы о избиениях и наказаниях целых пород и всех к стене мочащихся, сконфузил самого Тюфяева [губернатор Вятки]. Он объявил цыганам нелепый указ, написал в Петербург о невозможности его выполнения. Для того, чтоб приписываться, надобны деньги, надобно согласие общества, которые тоже даром не захотят принять цыган,  и притом следует еще предположить, что сами цыгане хотят ли именно тут поселиться. Взяв все это во внимание, Тюфяев – и тут нельзя не отдать справедливости – представлял министерству о том, чтоб им дать льготы и отсрочки.

Министр отвечал предписанием по истечении срока привести в исполнение навуходоносоровское распоряжение.

Скрепя сердце послал Тюфяев команду, которой велел окружить табор; когда это было сделано, явилась полиция с гарнизонным батальоном, и что тут, говорят, было  - это трудно себе представить. Женщины с растрепанными волосами, с криком  и слезами, в каком-то безумии бегали, валялись в ногах у полиции, седые старухи цеплялись за сыновей. Но порядок восторжествовал, и колчевский полицмейстер забрал детей, забрал рекрут, остальных  отправили по этапам куда-то на поселение.

Но когда отобрали детей, возник вопрос, куда их деть? и на какие деньги содержать?

Прежде при приказах общественного призрения были воспитательные дома, ничего не стоившие казне. Но прусское целомудрие Николая их уничтожило, как вредные для нравственности. Тюфяев дал вперед своих денег и спроси министра. Министры никогда и ни  зачем не останавливаются – велели отдать малюток, впредь до распоряжения, на попечение стариков и старух, призирамых  в богадельне.

Маленьких детей поместить с умирающими стариками и старухами и заставить их дышать воздухом смерти, и поручить ищущим покоя старикам – уход за детьми даром…

***

О МЕРЗЛОМ КАРТОФЕЛЕ, УМНОМ ЧИНОВНИКЕ И РАСПРАВАХ НАД КРЕСТЬЯНАМИ.

Русские крестьяне неохотно сажали картофель, как некогда крестьяне всей Европы. Крестьяне Казанской и долею Вятской губернии засеяли картофелем поля. Когда картофель был собран, министерству пришло в голову завести по волостям центральные ямы. Ямы утверждены, ямы предписаны, ямы копаются, и в начале зимы мужики скрепя сердце повезли картофель в центральные ямы. Но когда следующей весной их хотели заставить сажать мерзлый картофель, они отказались.

Действительно, не могло быть оскорбления более дерзкого труду, как приказ делать явным образом нелепость. Это возражение было представлено как бунт. Министр Киселев прислал из Петербурга чиновника; он человек умный и практический, взял в первой волости по рублю с души и позволил не сеять картофельные выморозки

Чиновник повторил это во второй и в третьей. Но в четвертой голова ему сказал наотрез, что картофель он сажать не будет, ни денег ему не даст. «Ты, говорил он ему, - освободил таких-то и таких-то; ясное дело, что и нас должен освободить».

Чиновник хотел дело кончить угрозами и розгами, но мужики схватились за колья, полицейскую команду прогнали; военный губернатор послал казаков. Соседние волости вступились за своих.

Довольно сказать, что дело дошло до пушечной картечи и ружейных выстрелов. Мужики оставили домы, рассыпались по лесам; казаки их выгоняли из чащи, как диких зверей; тут их хватали, ковали в цепи и отправляли в военно-судную комиссию в Козьмодемьянск.

По странной случайности старый майор внутренней стражи был честный, простой человек; он добродушно сказал, что всему виною чиновник, присланный из Петербурга. На него все опрокинулись, его голос подавили, заглушили, его запугали и даже застыдили тем, что он хочет «погубить невинного человека».

Ну, и следствие пошло обычным русским чередом: мужиков секли при допросах, секли  в наказание, секли для примера, секли из денег и целую толпу сослали   в Сибирь.

Замечательно, что Киселев проезжал по Козьмодемьянску во время суда. Можно было бы, кажется, завернуть в военную комиссию или позвать к себе майора.

Он этого не сделал!

***

«О ПЕРЕМЕНЕ ВОРОТНИКОВ… И СМЕРТНЫХ ПРИГОВОРАХ…»

В Монако на надгробном памятнике одного из владетельных князей написано: «Здесь покоится Флорестан какой-то – он хотел делать добро своим подданным!» Наши доктринеры тоже желали делать добро, если не своим, то подданным Николая Павловича [Николай I], но cчет был составлен без хозяина. Им пришлось быть соприкосновенными во всех ухудшениях России и ограничиваться ненужными нововведениями – переменами форм, названий.

Всякий начальник у нас считает высшей обязанностью нет-нет да и представить какой-нибудь проект, изменение, обыкновенно к худшему, но иногда просто безразличное.

Секретаря в канцелярии губернатора, например, сочли нужным назвать правителем дел, а секретаря губернского правления оставили без перевода на русский язык.

Я помню, что министр юстиции подавал проект о необходимых изменениях мундиров гражданских чиновников. Проект начинался как-то величаво и торжественно: «Обратив в особенности внимание на недостаток единства в шитье и покрое некоторых мундиров гражданского ведомства и взяв в основание» и т.д.

Одержимый тою же болезнью проектов, министр внутренних дел Блудов заменил земских заседателей становыми приставами. Заседатели жили по городам и наезжали в деревни. Становые иногда съезжаются в город, но постоянно живут в деревне. Все крестьяне, таким образом, были отданы под надзор полиции, и это при полном знании, какое хищное, плотоядное, развратное существо – наш полицейский чиновник. Блудов ввел полицейского в тайны крестьянского промысла и богатства, в семейную жизнь, в мирские дела и через это коснулся последнего убежища народной жизни. По счастию, деревень у нас много, а становых бывает два на уезд.

Вот как отзывался Герцен об Александре II, которого раболепствующие публицисты называли «Царем-освободителем».  «Кровь, кровь и кровь… вести из России – вести с бойни. Человек, имеющий время заниматься пошлыми переменами башлыков и воротников, прической студентов и всяким вздором, не имеет времени просматривать смертные приговоры! Что это за человек? Да и человек ли?»

***

«ОН УСОМНИЛСЯ В ПРОЧНОСТИ ТРОНА…»

В 1830 г, события неслись быстро. Едва худощавая фигура Карла X успела скрыться за туманами Голируда*, Бельгия вспыхнула**, трон короля-гражданина*** качался, какое-то горячее, революционное дуновение началось в прениях, в литературе. Романы, драмы, поэмы – все снова делалось пропагандой, борьбой.

* После Июльской революции Карл X бежал из Франции в Голируд – замок в Эдинбурге (Англия).

** Речь идет о революции 1830 г.  в Бельгии.

*** Подразумевается Луи-Филипп Орлеанский, любивший щеголять титулом «короля-гражданина».

Мы следили шаг за шагом за каждым словом, за каждым событием, за смелыми вопросами и резкими ответами, за генералом Лафайетом  и за генералом Ламарком, мы не только подробно знали, но и горячо любили всех тогдашних деятелей, разумеется, радикальных, и  хранили у себя их портреты, от Манюеля и Бенжамена Констана до Дюпон де-Лёра и Армана Кареля.

Средь этого разгара вдруг, как бомба, разорвавшаяся возле, оглушила нас весть о варшавском восстании.

Мы радовались каждому поражению Дибича, не верили неуспехам поляков, и я тотчас прибавил в свой иконостас портрет Фаддея Костюшки.

В самое это время я видел во торой раз Николая, и тут лицо его еще сильнее врезалось  в мою память. Дворянство ему давало бал (21 октября 1831 г.), я был на хорах собранья и мог досыта насмотреться на него. Он еще не носил усов, лицо его было молодо, но перемена в его чертах со времени коронации поразила меня. Угрюмо стоял он у колонны, свирепо и холодно смотрел перед собой, ни на кого не глядя.

Он похудел. В этих чертах, за этими оловянными глазами ясно можно было понять судьбу Польши, да и России. Он был потрясен, испуган, он усомнился* в прочности трона и готовился мстить за выстраданное им, за страх и сомнение.

*Вот что рассказывал Денису Давыдову генерал Чеченский: «Вы знаете, что я умею ценить мужество, а потому вы поверите моим словам. Находясь 14 декабря близ государя, я во все время наблюдал за ним. Я вас могу уверить честным словом, что у государя, бывшего во все время весьма бледным, душа была в пятках», а вот что рассказывал сам Давыдов:

«Во время бунта на Сенной государь прибыл в столицу лишь на второй день, когда уже все успокоилось. Государь был в Петергофе и как-то сам случайно проговорился: «Мы с Волконским стояли во весь день на кургане в саду и прислушивались, не раздаются ли со стороны Петербурга пушечные выстрелы». Вместо озабоченного прислушивания в саду и беспрерывных отправок курьеров в Петербург, - добавляет Давыдов, - он должен был лично поспешить туда; так поступил бы всякий мало-мальски мужественный человек.

На следующий день (когда все было усмирено) государь, въехав в коляске в толпу, наполнявшую площадь, закричал ей: «На колени!» - и толпа поспешно исполнила его приказание. Государь, увидев несколько лиц, одетых в партикулярных платьях (в числе следовавших за экипажем), вообразил, что это были лица подозрительные, приказал взять этих несчастных на гауптвахты и, обратившись к народу, стал кричать: «Это всё подлые полячишки, они вас подбили!»

Подобная неуместная выходка совершенно испортила, по моему мнению, результаты». – Каков гусь был этот Николай?

***

«ЧЕСТЬ ИМЕЮ ЯВИТЬСЯ К ВАШЕМУ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ».

(или как встречали Гумбольдта в Московском университете, и уральский казак…)

К чрезвычайным событиям нашего курса принадлежит приезд Гумбольдта…

Гумбольдт, возвращаясь с Урала, был встречен в Москве в торжественном заседании общества испытателей при университете, членами которого были разные сенаторы, губернаторы – вообще люди, не занимавшиеся ни естественными, ни неестественными науками. Слава Гумбольдта, тайного советника его прусского величества, которому государь император изволил дать Анну и приказал не брать с него денег за материал и диплом, дошла и до них.

Они решились не ударить себя лицом  в грязь перед человеком, который был на Шимборазо и жил в Сан-Суси.

Мы до сих пор смотрим на европейцев и Европу в том роде, как провинциалы смотрят на столичных жителей, - с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую разницу за недостаток, краснея своих особенностей, скрывая их, подчиняясь и подражая. Дело в том, что мы были застращены и не оправились от насмешек Петра I, от оскорблений Бирона, от высокомерия служебных немцев и воспитателей-французов. Западные люди толкуют о нашем двоедушии и лукавом коварстве; они принимают за желание обмануть – желание высказаться и похвастаться. У нас тот же человек готов либеральничать с либералом, прикинуться легитимистом, и это без всяких задних мыслей, просто из учтивости и кокетства; бугор de l`approbativite желания понравиться (фр.) сильно развит в нашем черепе.

Прием Гумбольдта в Москве и в университете было дело нешуточное. Генерал-губернатор, разные вое- и градо-начальники, сенат – все явилось: лента через плечо, в полном мундире, профессора воинственно при шпагах и с трехугольными шляпами под рукой. Гумбольдт, ничего не подозревая, приехал в синем фраке с золотыми пуговицами и, разумеется, был сконфужен. От сеней  до залы общества испытателей – везде были приготовлены засады: тут ректор, там декан,  тут начинающий  профессор, там ветеран, оканчивающий свое поприще, каждый приветствовал его по-латыни, по-немецки, по-французски, и все это в этих страшных каменных трубах, называемых коридорами,  в которых нельзя остановиться на минуту, чтоб не простудиться на месяц. Гумбольдт все слушал без шляпы и на все отвечал.

Когда он дошел до залы и уселся, тогда надобно было встать. Попечитель Писарев счел нужным в кратких, но сильных словах отдать приказ, по-русски, о заслугах его превосходительства и знаменитого путешественника; после чего Сергей Глинка, «офицер», голосом 1812 года, густо-сиплым прочел свое стихотворение, начинавшееся так:

Humboldt – Promethee de nos jours! (фр.)

(Гумбольдт – Прометей наших дней).

А Гумбольдту хотелось потолковать о наблюдениях над магнитной стрелкой, сличить свои метеорологические заметки на Урале с московскими – вместо этого ректор пошел ему показывать что-то сплетенное из высочайших волос Петра I…; насилу Эренберг и Розе нашли случай кой-что рассказать о своих открытиях.

У нас и в неофициальном мире дела идут не много лучше: десять лет спустя точно также принимали Листа в московском обществе. Глупостей довольно делали для него и в Германии, но тут совсем не тот характер; в Германии это все стародевическая экзальтация, сентиментальность все осыпание цветами; у нас – подчинение, признание власти, вытяжка, у нас все «честь имею явиться к вашему превосходительству».

Как розно было понято в России путешествие Гумбольдта, можно судить из повествования уральского казака, служившего при канцелярии пермского губернатора; он любил рассказывать, как он провожал «сумасшедшего прусского принца Гумплота». «Что же он делал?» - «Так, самое, то есть, пустое; травы наберет, песок смотрит; как-то в солончаках говорит мне через толмача: полезай в воду, достань, что на дне; ну, я достал обыкновенно, что на дне бывает, а он спрашивает: что внизу очень холодна вода?  Думаю – нет, брат, меня не проведешь, сделал фрунт и ответил: того, мол, ваша светлость, служба требует – все равно мы рады стараться».

***

Автор страницы:

Интересно, что за мысль предшествовала «фрунту» доблестного казака? (смеюсь).

 

 

***

О ХОЛЕРЕ И ОБ ОППОЗИЦИОННОМ ИЕРАРХЕ…

«Холера в Москве!» - разнеслось по городу.

Москва приняла совсем другой вид. Экипажей было меньше, мрачные толпы народа стояли на перекрестках и толковали об отравителях; кареты, возившие больных, шагом двигались, сопровождаемые полицейскими; люди сторонились от черных фур с трупами. Город был оцеплен, как в военное время, и солдаты пристрелили какого-то бедного дьячка, пробиравшегося через реку. Страх перед болезнью отнял страх перед властями, жители роптали, а тут весть за вестью – что тот-то занемог, что такой-то умер…

Митрополит устроил общее молебствие. В один день и в одно время священники с хоругвями обходили свои приходы. Испуганные жители выходили из своих домов и бросались на колени во время шествия, прося со слезами отпущения грехов; самые священники, привыкшие обращаться с богом запанибрата, были серьезны и тронуты. Доля их шла в Кремль; там на чистом воздухе, окруженный высшим духовенством, стоял коленопреклоненный митрополит и молился – да мимо идет чаша сия. На том же месте он молился об убиении декабристов 6 лет тому назад.

Филарет представлял какого-то оппозиционного иерарха; во имя чего он делал оппозицию, я никогда не мог понять. Разве во имя своей личности. Он был человек умный и ученый. Народ его не любил и называл масоном, потому, что он был в близости с князем А.Н.Голицыным. Синод запретил учить по его катехизису. Подчиненное ему духовенство трепетало его деспотизма. Может, именно по соперничеству они ненавидели друг друга с Николаем.

Филарет умел хитро и ловко унижать временную власть; в его проповедях просвечивал тот христианский, неопределенный социализм, которым блистали Лакордер и другие дальновидные католики. Филарет    с высоты своего первосвятительного амвона говорил о том, что человек никогда не может быть законно орудием другого, что между людьми может быть только обмен услуг, и это он говорил в государстве, где полнаселения – рабы.

Он говорил колодникам в пересыльном остроге на Воробьевых горах: «Гражданский закон вас осудил и гонит, а церковь гонится за вами, хочет сказать еще слово, еще помолиться об вас и благословить вас на путь». Потом, утешая их, он прибавлял, что «они, наказанные, покончили с своим прошедшим, что им предстоит новая жизнь, в то время, как между другими (вероятно, других, кроме чиновников, не было налицо) есть еще большие преступники», и он ставил в пример разбойника, распятого вместе с Христом.

Проповедь Филарета на молебствии по случаю холеры превзошла все остальные; он взял текстом, как ангел предложил Давиду избрать войну, голод или чуму; Давид избрал чуму. Государь приехал взбешенный, послал министра двора князя Волконского намылить Филарету голову и грозился его отправить митрополитом в Грузию. Митрополит смиренно покорился и разослал новое слово по всем церквам, в котором пояснял, что напрасно стали бы искать какое-нибудь приложение в тексте первой проповеди к благочестивейшему императору, что Давид – это мы сами, погрязнувшие в грехах. Разумеется, тогда и те поняли первую проповедь, которые не добрались до ее смысла сразу.

Так играл в оппозицию московский митрополит.

***

О КРЕСТЬЯНАХ И ДВОРОВЫХ.

 

 «А как взглянешь вокруг себя… Бедный, бедный русский мужик! Глядя на его жизнь, кажется чем-то чудовищно преступным жить в роскоши; обыкновенно мужик здешней полосы никогда не ест  мяса, у него едва хватает хлеба; коли побогаче, ест капусту; он каждый день со своей семьей отыгрывается от голодной смерти. О запасах нечего и думать; умри лошадь, корова – он идет ко дну.

Возле их крестьянских полей  богатые поля помещика, обработанные его руками, скирды хлеба, копны сена. Какое ангельское самопожертвование! Сегодня приходили к окну нищие из соседней деревни; помещик выгоняет их ежедневно на работу поголовно – у них нет хлеба, это бросается в глаза. Если есть только хлеб, то совесть помещика чиста: чего же им более, они сыты.

Кротко, грустно несут крестьяне тяжелый крест жизни, черно проводят ее, имея в перспективе розги, голод и барщину.

Двенадцать миллионов людей вне закона!.. Ужас!..» (из дневника Герцена).

***

СВЯТОЙ ИЛИ БЕЗУМНЫЙ? ИЛИ О ФАНАТИКАХ РАБСТВА…

Встарь бывала, как теперь в Турции, патриархальная, династическая любовь между помещиками и дворовыми. Нынче нет на Руси усердных слуг, преданных роду и племени своих господ. И это понятно. Помещик не верит в свою власть, не думает, что он будет отвечать на страшном судилище Христовом, а пользуется ею из выгоды. Слуга не верит в свою подчиненность и выносит насилие не как кару божию, не как искус, - а просто оттого, что он беззащитен; сила солому ломит.

Я знавал еще в молодости два-три образчика этих фанатиков рабства, о которых со вздохом говорят восьмидесятилетние помещики, повествуя о их неусыпной службе, о их великом усердии и забывая прибавить, чем их отцы и они сами платили за такое самоотвержение.

В одной из деревень Сенатора проживал на покое, т.е. на хлебе, дряхлый старик Андрей Степанов.

Он был камердинером Сенатора и моего отца во время их службы в гвардии, добрый, честный и трезвый человек, глядевший в глаза молодым господам и угадывавший, по их собственным словам, их волю, что, думаю, было не легко.

Потом он управлял подмосковной.  Отрезанный сначала войной 1812 года от всякого сообщения, потом, один, без денег, на пепелище выгорелого села, он продал какие-то бревна, чтобы не умереть с голоду. Сенатор, возвратившись в Россию, принялся приводить в порядок свое имение и наконец добрался до бревен. В наказание он отобрал его должность и отправил его в опалу. Старик, обремененный семьей, плелся на подножный корм. Нам приходилось проезжать и останавливаться на день, на два в деревне, где жил Андрей Степанов. Дряхлый старец, разбитый параличом, приходил всякий раз, опираясь на костыль, поклониться моему отцу и поговорить с ним.

Преданность и кротость, с которой он говорил, его несчастный вид, космы желто-седых волос по обеим сторонам голого черепа глубоко трогали меня.

- Слышал я, государь мой, - говорил он однажды, что братец ваш еще кавалерию изволил получить. Стар, батюшка, становлюсь, скоро богу душу отдам, а ведь не сподобил меня господь видеть братца в кавалерии, хоть бы раз перед кончиной лицезреть их в ленте и во всех регалиях!

Я смотрел на старика: его лицо было детски откровенно, сгорбленная фигура его, болезненно перекошенное лицо, потухшие глаза, слабый голос – все внушало доверие; он не лгал, он не льстил, ему действительно хотелось видеть прежде смерти в «кавалерии и регалиях» человека, который лет пятнадцать не мог ему простить каких-то бревен.

Что это: святой или безумный? да и не одни ли безумные достигают святости?

***

О «ЧЕЛОВЕКЕ-СОБСТВЕННОСТИ».

Разница между дворянами и дворовыми также мала, как между их названиями. Я ненавижу, особенно после бед 1848 года, демагогическую лесть толпе, но аристократическую клевету на народ ненавижу еще больше. Представляя слуг и рабов распутными зверями, плантаторы отводят глаза другим и заглушают крики совести в себе. Мы редко лучше черни, но выражаемся мягко, ловчее скрываем эгоизм и страсти; наши желания не так грубы и не так явны от легкости удовлетворения, от привычки не сдерживаться, мы просто богаче, сытее и вследствие этого взыскательнее.

Когда граф Альмавива исчислил севильскому цирюльнику качества, которые требует от слуги, Фигаро заметил, вздыхая: «Если слуге надобно иметь все эти достоинства много ли найдется господ, годных быть лакеями?»

Разврат в России вообще не глубок, он больше дик и сален, шумен и груб, растрепан и бесстыден, чем глубок. Духовенство, запершись дома, пьянствует и обжирается с купечеством. Дворянство пьянствует на белом свете, играет напропалую в карты, дерется с слугами, развратничает с горничными, ведет дурно свои дела и еще хуже семейную жизнь. Чиновники делают то же, но грязнее, да, сверх, того, подличают перед начальниками и воруют по мелочи. Дворяне, собственно, меньше воруют, они открыто берут чужое, впрочем, где случится, похулы на руку не кладут.

Перебирая воспоминания мои не только о дворовых нашего дома и Сенатора, но о слугах двух, трех близких нам домов в продолжение двадцати пяти лет, я не помню ничего особенно порочного в их поведении. Разве придется говорить о небольших кражах… но тут понятия так сбиты положением, что трудно судить: человек-собственность не церемонится с своим товарищем и поступает запанибрата с барским добром.

Справедливее следует исключить каких-нибудь временщиков, фаворитов и фавориток, барских барынь, наушников; но, во-первых, они составляют исключение – это Клейнмихели конюшни, Бенкендорфы от погреба, Перекусихины в затрапезном платье, Помпадур на босую ногу; сверх того, они-то и ведут себя всех лучше, напиваются только ночью и платья своего не закладывают в питейный дом.

Вино и чай, кабак и трактир – две постоянные страсти русского слуги; для них он крадет, для них он беден, из-за них он выносит гонения, наказания и покидает семью в нищете. Ничего нет легче, как с высоты трезвого опьянения патера Метью осуждать пьянство и, сидя за чайным столом, удивляться, для чего слуги ходят пить чай в трактир, а не пьют его дома, несмотря на то, что дома дешевле.

Пить чай в трактире имеет значение для слуг. Дома ему чай не в чай; дома ему все напоминает, что он слуга; дома у него грязная людская, он должен сам поставить самовар; дома у него чашка с отбитой ручкой и всякую минуту может барин позвонить.

В трактире он вольный человек, он господин, для него накрыт стол, зажжены лампы, для него несется с подносом половой, чашки блестят, чайник блестит, он приказывает – его слушают, он радуется и весело требует себе паюсной икры или расстегайчик к чаю.

О МУЧЕНИКАХ КРЕПОСТНОГО ПРАВА

1-я история: Свой повар.

У Сенатора был повар, необычайного таланта, трудолюбивый, трезвый, он шел в гору; сам Сенатор хлопотал, чтобы его приняли в кухню государя, где тогда был знаменитый повар-француз. Поучившись там, он определился в Английский клуб, разбогател, женился, жил барином; но веревка крепостного состояния не давала ему ни покойно спать, ни наслаждаться своим положением.

Собравшись с духом и отслуживши молебен Иверской, Алексей явился к Сенатору с просьбой отпустить его за пять тысяч ассигнациями. Сенатор гордился своим поваром точно так, как гордился своим живописцем, а вследствие того денег не взял и сказал, что отпустит его даром после своей смерти.

Повар был поражен, как громом; погрустил, переменился в лице, стал седеть и… русский человек – принялся попивать. Дела свои повел он спустя рукава, Английский клуб ему отказал. Он нанялся у княгини Трубецкой; княгиня преследовала его мелким скряжничеством. Обиженный раз ею чрез меру, Алексей, любивший выражаться красноречиво, сказал ей с своим важным видом, своим голосом в нос:

- Какая непрозрачная душа обитает в вашем светлейшем теле!

Княгиня взбесилась, прогнала повара и, как следует русской барыне, написала жалобу Сенатору. Сенатор ничего бы не сделал, но, как учтивый кавалер, призвал повара, разругал его и велел ему идти к княгине просить прощения.

Повар к княгине не пошел, а пошел в кабак. В год времени он все спустил: от капитала, приготовленного для взноса, до последнего фартука. Жена побилась, побилась с ним, да и пошла в няньки куда-то в отъезд. Об нем долго не было слуха. Потом какая-то полиция привела Алексея, обтерханного, одичалого; его подняли на улице, квартеры у него не было, он кочевал из кабака в кабак. Полиция требовала, чтобы помещик его прибрал.

Больно было Сенатору, а может и совестно; он его принял довольно кротко и дал комнату. Алексей продолжал пить, пьяный шумел и воображал, что сочиняет стихи; он действительно не лишен был какой-то беспорядочной фантазии. Мы были тогда в Васильевском. Сенатор, не зная, что делать с поваром, прислал его туда, воображая, что мой отец уговорит его.

Но человек был слишком сломлен. Я тут разглядел, КАКАЯ СОСРЕДОТОЧЕННАЯ НЕНАВИСТЬ И ЗЛОБА ПРОТИВ ГОСПОД ЛЕЖИТ НА СЕРДЦЕ У КРЕПОСТНОГО ЧЕЛОВЕКА: он говорил со скрыпом зубов и мимикой, которая, особенно в поваре, могла быть опасной. При мне он не боялся давать волю языку; он меня любил и часто, фамильярно трепля меня по плечу, говорил:

- Добрая ветвь испорченного дерева.

После смерти Сенатора мой отец ему дал тотчас отпускную; это было поздно и значило сбыть его с рук; он так и пропал.

2-я история: «Сиди, сиди там, я не с тем тебя проглотил…»

У Сенатора был, вроде письмоводителя, дворовый человек лет тридцати пяти. Старший брат моего отца, умерший в 1813 году, имея в виду устроить деревенскую больницу, отдал его мальчиком какому-то знакомому врачу для обучения фельдшерскому искусству. Доктор выпросил ему позволение ходить на лекции медико-хирургической академии, молодой человек был с способностями, выучился по латыни, по-немецки и лечил кой-как. Лет двадцати пяти он влюбился в дочь какого-то офицера, скрыл от нее свое состояние и женился на ней. Долго обман не мог продолжаться, жена с ужасом узнала после смерти барина, что они крепостные.

Сенатор, новый владелец его, нисколько их не теснил, он даже любил молодого Толочанова, но ссора его с женой продолжалась; она не могла ему простить обмана и бежала от него с другим. Толочанов, должно быть, очень ее любил; он с этого времени впал в задумчивость, близкую к помешательству, прогуливал ночи и, не имея своих средств, тратил господские деньги; когда он увидел, что нельзя свести концов, он 31 декабря 1821 года отравился.

Сенатора не было дома; Толочанов взошел  при мне к моему отцу и сказал ему, что он пришел с ним проститься и просит сказать Сенатору, что деньги, которых не достает, истратил он.

- Ты пьян, - сказал ему мой отец, - поди и выспись.

- Я скоро пойду спать надолго, - сказал лекарь, - и прошу только не поминать меня злом.

Спокойный вид Толочанова испугал моего отца, и он, пристально посмотрев на него, спросил:

- Что с тобою, ты бредишь?

- Ничего-с, я только что принял рюмку мышьяку.

Послали за доктором, за полицией, дали ему рвотное, дали молока… Когда его начало тошнить, он удерживался и говорил:

- Сиди, сиди там, я не с тем тебя проглотил.

Я слышал потом, когда яд стал сильнее действовать, его стон и страдальческий голос, повторявший:

- Жжет! Жжет! Огонь!

Кто-то посоветовал ему послать за священником, он не хотел и говорил, что жизни за гробом быть не может, что он настолько знает анатомию. Часу в двенадцатом вечера он спросил штаб-лекаря по-немецки, который час, потом сказавши: «Вот и Новый год, поздравляю вас», - умер.

Утром я бросился в небольшой флигель, служивший баней, - туда снесли Толочанова; тело лежало на столе в том виде, как он умер: во фраке, без галстука, с раскрытой грудью: черты его были страшно искажены и уже почернели. Это было первое мертвое тело, которое я видел; близкий к обмороку, я вышел вон. И игрушки и картинки, подаренные мне на Новый год, не тешили меня; почернелый Толочанов носился перед глазами, и я слышал его «жжет! огонь!»

***

О НАКАЗАНИЯХ.

Телесные наказания были почти неизвестны в нашем доме, и два-три случая, в которые Сенатор и мой отец прибегали к гнусному средству «частного дома», были до того необыкновенны, что об них вся дворня говорила целые месяцы; сверх того, они были вызываемы значительными проступками.

Чаще отдавали дворовых в солдаты; наказание приводило в ужас всех молодых людей; без роду, без племени, они все же лучше хотели остаться крепостными, нежели 20 лет тянуть лямку. На меня сильно действовали эти страшные сцены…

Являлись два полицейских солдата по зову помещика, они воровски, невзначай, врасплох брали назначенного человека;  староста обыкновенно тут объявлял, что барин с вечера приказал представить его в присутствие, и человек сквозь слезы куражился, женщины плакали, все давали подарки, и я отдавал все, что мог, т.е. какой-нибудь двугривенный, шейный платок.

Помню я еще, как какому-то старосте за то, что он истратил собранный оброк, отец мой велел обрить бороду. Я ничего не понимал в этом наказании, но меня поразил вид старика лет шестидесяти: он плакал навзрыд, кланялся в землю и просил положить на него, сверх оброка, сто целковых штрафу, но помиловать от бесчестья.

***

Автор страницы:

«врасплох брали назначенного человека» - конечно, не совсем соответствует, но мне невольно вспомнилось сопоставление с «черными воронками» при советской власти. Эти черные воронки тоже приезжали  неожиданно для человека, чаще по ночам.

Почему-то в голове невольная параллель того, как отдавали дворовых в солдаты на 20 лет при крепостном праве с тем, как увозили в воронках людей в тюрьмы при советской власти. Тот же абсолютный произвол, власть силы. Советскую власть этими воронками чернят и проклинают практически все, а вот тот дореволюционный произвол, тот вроде бы и не произвол, не та же абсолютная власть над человеком, захочу выпорю, кнутом, батогами, в ссылку их сошлю, в солдаты назначу.

Чья эпоха раньше по времени? Что причина, а что, скорее всего, лишь следствие того произвола? Изнанка, невольная отместка в глобальном масштабе, равнодействующая. Это абсурдные и глупые слова?

Сколько их несчастных, загубленных, бесправных погибло?

А сколько погибло людей за время бешеной олигархизации, за время безудержного алчного обогащения кучки? Что здесь?

Ничего, никуда не пропадает, и этот произвол силы, эта олигархизация бешеная, озверелая, по-другому не назвать, будет противодействована (простите, за такое странное слово), каким образом – это не известно.  Можно было б написать нейтрализована, но это не уничтожит ее изначальное зло, должно быть именно противодействие. Это мое личное мнение.

***

Вот выдержка из А.И.Герцена из «Полярной звезды»

от 1855 года по поводу  торжественных молебствий, устроенных Николаем I после казни пятерых декабристов.

«Победу Николая над пятью торжествовали в Москве молебствием. Середь Кремля митрополит Филарет благодарил бога за убийства. Вся царская фамилия молилась, около нее сенат, министры, а кругом, на огромном пространстве, стояли густые массы гвардии, коленопреклоненные, без кивера, и тоже молились; пушки гремели с высот Кремля.

НИКОГДА ВИСЕЛИЦЫ НЕ ИМЕЛИ ТАКОГО ТОРЖЕСТВА; Николай понял важность победы!

Мальчиком четырнадцати лет, потерянным в толпе, я был на этом молебствии, и тут, перед алтарем, оскверненным кровавой молитвой, я клялся отомстить казненных и обрекал себя на борьбу с этим троном, с этим алтарем, с этими пушками.

Я не отомстил; гвардия и трон, алтарь и пушки – все осталось, но через тридцать лет я стою под тем же знаменем, которого не покидал ни разу».

***

ВЫДЕРЖКИ ИЗ СТАТЕЙ об А.И.ГЕРЦЕНЕ:

 (ИЗ СТАТЬИ В.Г.ПЛЕХАНОВА «ГЕРЦЕН-ЭМИГРАНТ»).

Свободолюбивая и свободомыслящая Россия чрезвычайно многим обязана А.И.Герцену. Достоевский когда-то назвал его gentilhomme russe et citoyen du monde (русский дворянин и гражданин мира). В это название Достоевский вложил немалую долю иронии. Я готов, пожалуй, согласиться, что свободомыслящий человек может отчасти сознавать себя виноватым, принадлежа к российскому дворянству. Ведь это оно делало нашу петербургскую историю после Петра I, когда царей было не слишком много, а более цариц, ту историю, которая имела такое печальное сходство с кровавой трагикомедией в неприличном доме; ведь это оно, увидя себя вынужденным освободить своих  крепостных крестьян, наградило их за долгую службу ничтожными наделами, на которых они могли только бедствовать, нищенствовать, голодать и вырождаться, наконец, ведь это оно и до сих пор РАСПОРЯЖАЕТСЯ В РОССИИ, КАК В ЗАВОЕВАННОЙ СТРАНЕ.

Герцен горячо дорожил интересами русского народа. Он не лгал, когда писал о себе, что с детских лет бесконечно любил наши села и деревни.

О «полицейской чуме высших сословий».

Как он понимал осмысленную любовь к родине, видно из его отношения к польскому восстанию 1863 года. Вы все знаете: его называли изменником; его упрекали в том, что, оказывая нравственную поддержку польским повстанцам, он оскорбляет чувства своего собственного народа; от него отвернулось огромное большинство его недавних поклонников. Он тяжело страдал от этого, но продолжал твердо стоять на своем.

Из-под его пера вышел ряд статей: «Vivat Polonia »,  «Mater Dolorosa», «Resurrexit» и др., полных глубочайшего негодования против жестоких усмирителей Польши.

Он не верил «патриотическим» рассказам о том, что весь русский народ одобряет усмирителей. «Нет, нет, нет, - восклицал он в своем «Колоколе», - проклятое дело вытравливания целого народа из народных семей не есть наше общенародное русское дело!»

«Мы не рабы нашей любви к родине, - писал он, - как не рабы ни в чем. Свободный человек не может не признать такой зависимости от своего края, которая бы заставила его участвовать в деле, противном его совести».

Это поистине золотые слова. Каждый из нас должен как можно чаще вспоминать их теперь, зайдет ли речь о жестоких и постыдных еврейских погромах, или о нарушении финляндской конституции, или о запрещении украинским детям учиться по-малорусски, или вообще о каком бы то ни было угнетении какого бы то ни было племени, входящего в состав населения нашего государства!

О Герцене говорили: он готов отдать Польше земли, издавна бывшие и сознававшие себя Русью. Но, во-первых, неужели уместно было поднимать спор о границах будущей Речи Посполитой в то время когда полицейско-бюрократическая Россия держала Польшу за горло и, поставив ей колено на грудь, готова была задушить ее? Во-вторых, точка зрения Герцена в этом вопросе была точкой зрения автономии национальностей, их свободного самоопределения. Он спрашивал: «Отчего бы нам с Польшей, с Украиной, с Финляндией не жить, как вольный с вольными, как равный с равными? Отчего же всех мы должны забирать в крепостное право? Чем мы лучше их?»

Это теперь – точка зрения всего передового человечества, это – точка зрения Рабочего Интернационала.

Вот в каком смысле А.И.Герцен был гражданином мира.

***

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ Н.А.ТУЧКОВОЙ-ОГАРЕВОЙ О ГЕРЦЕНЕ:

(Из диалога Иванова, автора картины «Явление Христа народу» и Герцена).

- В продолжение нескольких веков христианской религии идеалы ее были руководящей мыслью искусства: оно воспроизводило все выдающиеся моменты истории, она была оплотом искусства, - говорил Иванов, удрученный, убитый как бы кончиной близкого ему человека, - теперь все изменилось; общество стало равнодушно к религии, мистическая сторона ее ослабла: какая же новая идея займет покинутое место, что будет ныне одушевлять наше искусство? – говорил он, бросая на Герцена вопрошающий взгляд. – На что оно будет опираться, где новые идеалы?

Герцен слушал его внимательно; наконец, он ответил ему:

- Ищите новые идеалы в борьбе человечества за идею свободы, за человеческое достоинство, за его постоянное совершенствование, за вечный прогресс; вот где должна быть нынешняя руководящая мысль для  искусства; тут тоже есть и жертвы  и мученики, - воспроизводите выдающиеся явления этой мрачной истории.

***

ИЗ П.В.АННЕНКОВА «ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ» (1838-1848 гг.).

В тот же самый день все общество собралось на прогулку в поля, окружавшие Соколово, на которых, по случаю раннего жнитва, царствовала теперь муравьиная деятельность. Крестьяне и крестьянки убирали поля в костюмах, почти примитивных, что и дало повод кому-то сделать замечание, что изо всех женщин одна русская ни перед кем не стыдится и одна, перед которой также никто и ни за что не стыдится.

Этого замечания достаточно было, чтобы вызвать ту освежающую бурю, которой все ожидали. Грановский остановился и необычайно серьезно возразил на шутку: «Надо прибавить, - сказал он, - что факт этот составляет позор не для русской женщины из народа, а для тех, кто довел ее до этого, и для тех, кто привык относиться   к ней цинически. Большой грех за последнее лежит на нашей русской литературе. Я никак не могу согласиться, чтобы она хорошо делала, потворствуя косвенно этого рода цинизму распространением презрительного взгляда на народность».

С этого и начался спор…

- Да, помилуйте, как же можно, - восклицал Кетчер, - обращать на этот манер каждое пустое замечание! Какой же человек удержит голову на своих плечах, если из каждого его слова, пущенного на ветер, станут вытягивать разные смыслы. Ведь это преображенский приказ. А если уж обобщать, Грановский, так ты бы лучше поставил себе вопрос:

Не участвовал ли сам народ в составлении наших дурных привычек и не есть ли наши дурные привычки именно народные привычки?

***

В.И.ЛЕНИН В СТАТЬЕ «ПАМЯТИ ГЕРЦЕНА» ПИШЕТ:

Дворяне дали России Биронов и Аракчеевых, бесчисленное количество «пьяных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок, псарей, драчунов, секунов, серальников», да прекраснодушных Маниловых.

«И между ними – писал Герцен – развились люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя… Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия».

К числу таких детей принадлежал и Герцен.

Когда был арестован Чернышевский, подлый либерал Кавелин писал: «Аресты мне не кажутся возмутительными,.. революционная партия считает все средства хорошими, чтобы сбросить правительство, а оно защищается своими средствами». А Герцен отвечал этому кадету, говоря после суда над Чернышевским: «А тут жалкие люди, люди-трава, люди-слизняки говорят, что не следует бранить эту шайку разбойников и негодяев, которая управляет нами».

Когда либерал Тургенев написал частное письмо Александру II с уверением в своих верноподданнических чувствах и пожертвовал два золотых на солдат, раненных при усмирении польского восстания, «Колокол» писал о «седовласой Магдалине (мужского пола), и писавшей государю, что она не знает сна, мучаясь, что государь не знает о постигнувшем ее раскаянии». И Тургенев сразу узнал себя.

Когда вся орава русских либералов отхлынула от Герцена за защиту Польши, когда все «образованное общество» отвернулось от «Колокола», Герцен не смутился. Он продолжал отстаивать свободу Польши и бичевать усмирителей, палачей, вешателей Александра II. Герцен спас честь русской демократии. «Мы спасли честь имени русского – писал он Тургеневу – и за это пострадали от рабского большинства».

Когда получалось известие, что крепостной крестьянин убил помещика за покушение на честь невесты, Герцен добавлял в «Колоколе»: «И превосходно сделал!». Когда сообщали, что вводятся военные начальники для  «спокойного» «освобождения», Герцен писал: «Первый умный полковник, который со своим отрядом примкнет к крестьянам, вместо того, чтобы душить их, сядет на трон Романовых».

Когда полковник Рейтерн застрелился в Варшаве (1860 г.), чтобы не быть помощником палачей, Герцен писал: «Если расстреливать, так нужно расстреливать тех генералов, которые велят стрелять по безоружным».

Когда перебили 50 крестьян в Бездне и казнили их вожака Антона Петрова (12 апреля 1861 года), Герцен писал в «Колоколе»:

«О, если б слова мои могли дойти до тебя, труженик и страдалец земли русской!.. как я научил бы тебя презирать твоих духовных пастырей, поставленных над тобой петербургским синодом и немецким царем… Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их – и совершенно прав; но веришь еще в царя и архиерея… не верь им. Царь   с ними и они его. Если ты видишь теперь, ты, отец убитого юноши в Бездне, ты, сын убитого отца в Пензе… Твои пастыри – темные как ты, бедные как ты… Таков был пострадавший за тебя в Казани иной Антоний (не епископ Антоний, а Антон безднинский)… Тела твоих святителей не сделают сорока восьми чудес, молитва к ним не вылечит от зубной боли; но живая память об них может совершить одно чудо – твое освобождение».

Отсюда видно, как подло и низко клевещут на Герцена окопавшиеся в рабьей «легальной» печати наши либералы, возвеличивая слабые стороны Герцена и умалчивая о сильных. Не вина Герцена, а беда его, что он не мог видеть революционного народа в самой России в 40-х годах. Когда он увидал его в 60-х – он безбоязненно встал на сторону революционной демократии против либерализма. Он боролся за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии  с помещичьим царем. Он поднял знамя революции.

***

ИЗ «ДНЕВНИКОВ И ПИСЕМ» Н.А.ДОБРОЛЮБОВА.

Вы писали [обращается к Герцену] в первой «Полярной звезде», что народ в этой войне шел вместе с царем, и потому царь будет зависеть от народа. Я жил во время войны в глухой провинции, жил и таскался среди народа и смело скажу вам вот что: когда англо-французы высадились в Крым, то народ ждал от них освобождения: крепостные от помещичьей неволи, раскольники ждали от них свободы вероисповедания.

Подумайте об этом расположении умов народа в конце царствования Николая,  а вместе с тем о раздражении людей образованных, нагло на каждом шагу оскорбляемых николаевским деспотизмом, и мысль, что незабвенный мог бы не так спокойно кончить жизнь, не покажется вам мечтою.

С начала царствования Александра II немного распустили ошейник, туго натянутый Николаем, и мы чуть-чуть не подумали, что мы уже свободны, а после издания рескриптов все очутились в чаду – как будто, дело было кончено, крестьяне свободны и с землей, все заговорили об умеренности, обширном прогрессе, забывши, что дело крестьян вручено помещикам, которые охулки не положат на руку свою.

Крестьяне, которых помещики тиранят теперь с каким-то особенным ожесточением, готовы в отчаянии взяться за топоры, а либералы проповедуют в эту пору умеренность, исторический постепенный прогресс и, кто их знает, что еще. Что из этого выйдет? Выйдет ли из этого, в случае если народ без руководителей возьмется за топор, путаница, в которой царь как в мутной воде половит рыбки, или выйдет что-нибудь и хорошее, но вместе с Собакевичами, Ноздревыми погибнет и наше всякое либеральное поколение, не сумевши пристать к народному движению и руководить им?

Если выйдет первое, то ужасно; если второе, то, разумеется, жалеть нечего.

Что жалеть об этих франтах в желтых перчатках, толкующих о «демокраси» в Америке и не знающих, что делать дома; об этих франтах, проникнутых презрением к народу, уверенных, что из русского народа ничего не выйдет.

«Он желает России добра, но злодеи…»

Но об этих господах толковать нечего; есть другого сорта люди, которые желают действительно народу добра, но не видят перед собою пропасти и с пылкими надеждами, увлеченные в общем водовороте умеренности, ждут всего от правительства и дождутся, когда их Александр засадит в крепость за пылкие надежды, если они будут жаловаться, что последние не исполнились.

Что же сделано вами для предотвращения этой грядущей беды? Вы, смущенные голосами либералов-бар, вы после первых номеров «Колокола» переменили тон.

Вы заговорили благосклонно об августейшей фамилии; об августейших путешественниках говорили иначе, чем об августейшей путешественнице. Зато с особенной яростью напали на Орловых, Паниных, Закревских. В них беда, они мешают АлександруII!  Бедный АлександрII! Мне жаль его, видите, его принуждают так окружать себя… бедное дитя, мне жаль его!

Он желает России добра, но злодеи окружающие мешают  ему! И вот вы, вы – автор «С того берега» и «Писем из Италии», поете ту же песню, которая сотни лет губит Россию. Вы не должны минуты забывать, что он – самодержавный царь, что от его воли зависит прогнать всех этих господ, как он прогнал Клейнмихеля. Но Клейнмихеля нужно было ему прогнать, по известному правилу Маккиавелли -  в новое царствование жертвовать народной ненависти любимым министром прежнего царствования, и вот Клейнмихель очутился козлом отпущения за царствование Николая.

Согласитесь, что жертва ничтожна? Но как бы то ни было, либералы восторгались и этим фактом, забыв, что Николай так же прогнал Аракчеева; что же из того?

***

Автор страницы:

Интересно, если провести параллель с современностью, кто бы должен уйти? Почему не ушел? Из каких соображений?

***

И снова, как и сотни лет,

Козла зажарят на обед,

И, косточки, пообглодав,

Вновь не подавится удав.

***

Отпустить козла на волю?

Чтоб топтал во чистом поле?

Будут грязные следы –

Далеко ли до беды?

Чтоб потомок вопрошал:

«Без козла, знать, в рай въезжал?

На козла грехи повесил?»

- Наш союз навеки тесен,

Безопасность начеку.

Честь навеки сберегу.

Подозренье это – ложь.

Чист союз – не разобьешь.

***

Неужели на эту удочку всегда будут поддаваться? Или, может быть, вы серьезно убеждены, что Александр слушается вашего «Колокола»? Полноте… Сколько раз вы кричали: «долой Закревского, долой старого холопа!», а старый холоп все правил Москвой, пока собственная дочь не уходила его. Да разве Москва за свою глупую любовь к царям стоит лучшего губернатора? Будет с нее и такого…

Говорят даже, что Александр II нарочно держал его губернатором, чтобы не показать, что он слушает «Колокола». Это может быть. И это нисколько не противоречит слуху, что вы переписываетесь с императрицей. Что же, она может вас уверять, что муж ее желает России счастия и даже свободы, но что теперь рано.

Посмотрите -  Александр II скоро покажет николаевские зубы.

Во время великого крестьянского вопроса нам дали на потеху, для развлечения нашего внимания, безыменную гласность; но чуть дело коснется дела, - тут  и прихлопнут. Так и теперь господин Галилеянин запретил писать о духовенстве и об откупах. Надежда в деле политики – золотая цепь, которую легко обратит в кандалы подающий ее.

Нет, наше положение ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет!

…Вы все делали, что могли, чтобы содействовать мирному решению дела, перемените же тон, и пусть ваш «Колокол» благовестит не к молебну, а звонит набат! К топору зовите Русь. Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей, не вам ее поддерживать.

***

Автор страницы:

«Да разве Москва за свою глупую любовь к царям стоит лучшего губернатора?»

А если обобщить и задать вопрос: «Да разве народ за свою глупую веру в справедливость царей, императоров, президентов… достоин лучшей участи, чем сейчас имеет?

***

«ДЕКАБРИСТЫ  НА СЕВЕРЕ» (Г.Г.Фруменков, В.А.Волынская, выдержки).

Solovki1.jpg  

В книге «Декабристы на севере» рассказывается о судьбе декабристов, приговоренных к ссылке в Архангельскую область.

Вот выдержка:

«Победители декабристов свирепствовали. По всей  стране прокатилась волна арестов. Арестовано было свыше 3 тысяч человек, в том числе более 500 офицеров и около 2500 солдат. По утвержденному Николаем I приговору верховного суда пять человек были повешены: П.И.Пестель, С.И.Муравьев-Апостол, М.П.Бестужев-Рюмин, К.Ф.Рылеев, П.Г.Каховский.

К ЧИСЛУ КАЗНЕННЫХ СЛЕДУЕТ ПРИБАВИТЬ НАСМЕРТЬ ЗАБИТЫХ ПАЛКАМИ СОЛДАТ».

***

Автор страницы:

Все привыкли к перечню этих казненных, а сколько их было, всего убитых? Об этом я никогда не задумывалась, все скользило, все привычно, все шаблонно. А сколько их этих солдат-мужиков было зверски забито палками? Сотни? Десятки? Их мы поименно даже не знаем, в честь не вышли. Мужичье-солдатское.

Во  мне говорит запоздалая боль и злоба, и шок, мы слишком привыкли воспринимать все жертвы, которыми власть удерживает самое себя, как нечто само собой разумеющееся. В любых проявлениях, во имя поддержания стабильности и порядка в государстве. Трактуется властью так.

Власть охраняет себя кровавыми молебствиями и крестными ходами, чествованиями гвардейцев и повышением им жалованья и различными привилегиями и, конечно, избиениями, пытками, арестами, ссылками, тюрьмой, убийствами(?)…

Все возвратилось.

Против кого и для чего все эти меры? Я лично с трудом могу представить себе господина Сечина и курьера- пенсионера, примиренных, проливших слезы взаимной благодати и шагающих в крестном ходе во имя святого Александра Невского. Все фальшь, лишь поверхностная маскировка, аттракцион, не затрагивает сути, не верю. Это мое личное мнение.

12 сентября - День перенесения мощей святого благоверного князя Александра Невского. По данным Петербургской епархии, в крестном ходе в честь праздника приняли участие 110 тысяч человек.

***

Северное Поморье – тюремно-каторжно-ссыльная окраина страны.

Около 4-х столетий дореволюционной истории северное Поморье было тюремно-каторжно-ссыльной окраиной страны. С XVI века сюда потянулись в рубище арестантов религиозные отщепенцы. В «бунташное» время, как официально именовался XVII век, прибывали участники стихийных крестьянско-казацких войн и их руководители. Со второй четверти XVIII века – «проштрафившиеся» представители столичной бюрократии, жертвы неудавшихся дворцовых переворотов и различные фрондеры, принадлежавшие, как правило, к высшим слоям общества. В последней четверти XVIII века пошли по этапу пугачевцы и отдельные деятели национальных движений, осужденные по политическим мотивам.

Революционное движение, начавшееся в России в 20-х годах XIX века, открыло качественно новую страницу в истории северного края и заточения. В тюрьмы и на поселения стали поступать враги самодержавно-крепостнического строя. Началась политическая ссылка, основы которой были заложены ссылкой по политическим делам в XVII-XVIII вв.

Первым политическим процессом в истории России и первым прецедентом в использовании ссылки как карательной меры для расправы с политическим противником самодержавия была ссылка в Сибирь Александра Николаевича Радищева. Автора книги «Путешествие из Петербурга в Москву» обвинили в совершении «государственного преступления и приговорили к смертной казни, которая была заменена лишением дворянства и чинов с последующей ссылкой в Сибирь, в Илимский острог, на 10 лет. Этим решением и исполнением было положено начало политической ссылке.

 

Политическая каторга и ссылка как карательная система открывается в России, в том числе,  и в наш край, декабристами, членами Южного и Северного обществ: Иваном Петровичем Жуковым, Сергеем Николаевичем Кашкиным  и Александром Семеновичем Горожанским. Первые два находились в административной ссылке в Архангельске, третий – в тюрьме Соловецкого монастыря.

 

О ссылках сочувствующих декабристам…

Особняком стоит категория лиц, наказанных за сочувствие и косвенную причастность к движению декабристов. Имеются в виду коллежский советник, академик и дипломат Иван Иванович Леванда и двоюродный дядя А.С.Пушкина, внук арапа Петра Великого, отставной подполковник Павел Исаакович Ганнибал. Первый из них  по  обвинению «в произношении дерзких и оскорбительных слов против высочайшей особы е.и.в. и императорской фамилии; в знании о тайных обществах и заговорщиках, покушавшихся злоумышленно на жизнь государя и на ниспровержение существующего порядка, и не объявлении о сем правительству» пробыл в ссылке в Архангельске с марта 1826 года до смерти, последовавшей 21 октября 1829 года.

Второй имел неосторожность в разговоре со случайным знакомым осудить зверскую расправу над декабристами. Последовал донос и крайне суровое (по степени вины) наказание: шесть месяцев Ганнибал провел в ссылке в Сольвычегодске и более 5 лет в монастырской тюрьме в Соловках – с мая 1827 года по сентябрь 1832 года.

 

Острог для арестантов «офицерского звания».

Николай I, преследуя декабристов, возлагал большие надежды на Архангельскую губернию и особенно на Соловецкий централ духовного ведомства, где были непревзойденные специалисты «катского мастерства» - пыток, жестоких издевательств и убийств.  Царь намеревался замуровать своих опаснейших врагов в цитадель черного фанатизма на Белом море и упрятать их так надежно, чтобы и ухо не слышало, и глаз не видел.

Спустя 2 месяца после подавления восстания декабристов, 23 февраля 1826 года, начальник главного штата Дибич по поручению царя направил архангельскому, вологодскому и олонецкому генерал-губернатору Миницкому такой запрос: «Покорнейше прошу ваше превосходительство уведомить меня, сколько можно поместить в Соловецком монастыре государственных преступников? Какого рода имеются там помещения и совершенно ли место сие можно почитать безопасным во всех отношениях? Я ожидать буду обо всем подробного сведения и мнения вашего превосходительства».

Маховик завертелся.

4 июня 1826 года Миницкий, Степанов и новый игумен Досифей  осмотрели  монастырские здания и наметили дома, которые можно было приспособить для содержания «именитых узников». 26 июня губернатор направил в столицу отчет о результатах поездки на Соловки. Докладчик сообщил, что в двухэтажном здании бывшей иконописной палаты, приспособленном под тюрьму, в момент осмотра находилось 32 арестанта.

Составитель проекта полагал, что над большой государственной тюрьмой, которую он намеревался создать на Соловках, неприлично начальствовать служителю религиозного культа. Суточные рапорты офицера архимандриту о тюремных делах несовместимы, с его точки зрения, с военной дисциплиной, поскольку по уставу один другому не подчиняется, и, кроме того, исполнение обязанностей тюремного стража компрометирует лицо духовного сана.

Дабы архимандрит не числился в двух ипостасях, Миницкий считал необходимым утвердить инструкцию, определяющую ответственность как настоятеля монастыря, так и военного командира за острог и узников.

Помимо этого он настаивал на том, чтобы сведения об арестантах, их жизни и поведении, представлялись два раза в год не только духовным, но и губернским властям и «чтоб инспектирующий военную команду армейский начальник мог посещать арестантов на том самом праве, как губернские прокуроры посещают остроги, и доносил бы всякий раз, что найдет по своей команде, равно и генерал-губернатору».

При таком порядке отряд из 41 человека, включая двух обер-офицеров, трех унтер-офицеров и 36 рядовых солдат, сможет, по убеждению Миницкого, при трехсменном карауле обеспечить надежную охрану до 100 заключенных.

Царь не мог позволить, чтобы декабристы размещались по двое и более в одной камере. Николай I боялся даже мимолетных встреч революционеров, не то чтобы постоянного общения между ними. Декабристы были слишком опасны для тирана своими мыслями и поступками.

Царю понравилось предложение об уточнении и определении прав и обязанностей командира соловецкого воинского отряда. Об этом свидетельствует письмо дежурного генерала главного штаба коменданту Петропавловской крепости генералу Сукину. Документ этот, датированный 30 октября 1826 г., следующего содержания:

«В Соловецком монастыре держатся разного рода арестанты под надзором находящейся там воинской команды… По отдаленности сего места от губернского города и по неимению над той воинской командой ближайшего надзора государь-император, желая снабдить начальника той команды надлежащей инструкцией как о должности его, так и о наблюдении за находящимися там арестантами, Высочайше повелеть соизволил поручить составление таковой инструкции вашему высокопревосходительству».

В проекте инструкции, составленной таким знатоком тюремных дел, каким был в глазах царя Сукин, предлагалось установить в соловецком остроге для декабристов точно такой же режим, какой был в секретном Алексеевском равелине. Но генеральный опус не потребовался. Он был положен под сукно и сейчас хранится в Центральном государственном военно-историческом архиве СССР.

tjurma.jpg

Тюрьма Алексеевского равелина. О ней тюремный врач Вильмс как-то сказал одному из заключенных: «Я старик, и голова моя тут поседела, на службе, а не помню, чтобы отсюда куда-нибудь увозили иначе, как на кладбище или в сумасшедший дом».

С лета 1826 года осужденных на каторгу декабристов стали партиями отправлять в Сибирь. Надобность в тюрьме Соловецкого монастыря отпала. Царь и его подручные потеряли интерес к главной тюрьме синода, являвшейся одновременно секретным государственным застенком.

 4 июня 1827 года на справке об устройстве в монастырской тюрьме на Соловецком острове одиночных камер для арестантов «офицерского чина» дежурный генерал главного штаба, по повелению Дибича, настрочил резолюцию: «По не наставшей надобности в предполагаемой перестройке высочайше повелено дело сие оставить без дальнейшего производства».

Монастырский синклит не поставили в известность об изменившихся правительственных планах. Смиренномудрые старцы навели в тюремном здании, напоминавшем мифические авгиевы конюшни, элементарный порядок, произвели внутреннюю перепланировку, с учетом царских рекомендаций, оборудовали 27 чуланов (11 двухместных в «нижнем жилье» и 16 одиночных на втором этаже) и стали ждать поступления новых жертв, арестантов «офицерского звания»…

***

ДЕКАБРИСТ-УЗНИК ЗЕМЛЯНОЙ ТЮРЬМЫ В СОЛОВКАХ.

Кавалергард- революционер…

Первого такого узника они дождались лишь несколько лет спустя. В 1831 году в тюрьму Соловецкого монастыря заточили видного деятеля Северного союза декабристов, активного участника восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади, поручика Александра Семеновича Горожанского.

А.С.Горожанский родился, предположительно, в 1800 или 1801 году в семье богатого псковского помещика, коллежского асессора Семена Семеновича Горожанского. Воспитывался вначале дома гувернерами, а с 1815 года учился в Дерптском университете на философском факультете.

Через 4 года тщеславный отец, возлагавший на способного юношу большие надежды, отозвал сына из университета и благодаря своим связям определил  в один из самых аристократических и близких к трону полков столичной гвардии – Кавалергардский.

Из формулярного списка, подписанного командиром полка  генерал-майором графом Апраксиным, видно, что Горожанский начал военную службу 12 ноября 1819 года юнкером. 11 февраля 1821 года получил первый офицерский чин в кавалерии – корнета.

Перед молодым кавалергардом открылась завидная карьера.

За год до восстания, 12 декабря 1824 года, Горожанский стал поручиком и принял взвод.

Александр Семенович был человеком высокого интеллекта и прекрасного образования. В послужном списке, из которого заимствованы сведения о продвижении декабриста по службе, записано: «По-российски, по-немецки, по-французски, истории, географии, математике, алгебре, геометрии, тригонометрии знает».

Кавалергардский полк был богат именами первых революционеров. По сравнению с другими полками в нем значилось накануне и в период восстания самое большое число членов тайного общества – 14 человек.

А.С.Горожанский вращался в декабристских кругах. Он сблизился с однополчанами, членами республиканской ячейки Северного союза – корнетами Александром Муравьевым (братом Никиты Муравьева), Федором Вадковским и Петром Свистуновым.

В июле 1824 года Свистунов официально принял А.С.Горожанского в члены Северного союза декабристов. Горожанский дал слово охранять «тайну сего Общества, быть верным целям его до конца жизни» и стараться «как можно больше других принимать».

А.С.Горожанский оказался самым радикально мыслящим кавалергардом. За короткое время Горожанский сумел принять в члены тайного общества полковника Кологривова и поручика Свиньина, а вместе  с А.М.Муравьевым – ротмистра князя Чернышева и корнета князя Вяземского, совместно со Свистуновым у себя на квартире ввел в союз корнета Арцыбашева. Горожанский проводил в полку антиправительственную агитацию, побуждал однополчан к действиям.

И хотя Горожанский во время следствия уверял царских чиновников в том, что цель тайной организации ему известная – введение в России монархической конституции, от которой, как полагал, зависит «главное счастье для России», из показаний его товарищей по союзу следовало, что он знал о республиканских планах Южного общества и разделял взгляды «южан».

Так Свистунов показал, что в июле 1824 года открыл Горожанскому намерение Южного союза установить в России республику, а спустя некоторое время повторил ему слышанное от Вадковского, что «для введения республиканского правления можно бы воспользоваться большим балом в Белой зале Зимнего дворца, там истребить священных особ императорской фамилии и разгласить, что установляется республика».

Свидетельство Свистунова подтвердил Анненков. По его словам, северяне-республиканцы в присутствии Горожанского и с его участием обсуждали планы убийства Александра I  и введения в стране республики.

Изучая следственные материалы, убеждаешься, что А.С.Горожанский хорошо знал содержание программных документов тайных союзов, особенно конституцию Никиты Муравьева. Сопоставляя программы организаций, он явно отдавал предпочтение «Русской Правде» П.И.Пестеля.

Вечером 11 декабря А.Муравьев был у Рылеева. От него узнал о подготовке выступления в столице, получил инструктаж и был ознакомлен с планом восстания. Организаторы вооруженного восстания полагали, что Финляндский, Измайловский, Лейбгренадерский, Московский полки и морской полк откажутся присягать Николаю, будут выведены на площадь и станут требовать введения конституции. Разгонять их не будут, ибо солдаты «не захотят стрелять по своим», да и «место не позволит». Тогда другие  армейские части присоединятся к мятежному войску и правительство капитулирует.

Все шло бы по плану, если бы в последний момент между кавалергардами  и руководителями восстания не образовалась трещина, к которой, впрочем, Горожанский не имел ни малейшего отношения. Руководителям восстания стало ясно, что рассчитывать на главный полк столичной гвардии не приходится. Поэтому на заключительное заседание, состоявшееся у Рылеева вечером 13 декабря, кавалергарды не были приглашены и не знали точной даты восстания.

А.С.Горожанский был единственным из кавалергардских офицеров, уклонившихся от присяги Николаю, бойкотировавшим ее, как того требовало руководство Северного общества. В справке о Горожанском лаконично сказано: «Во время приведения к присяге полка… при своей команде не находился, потому что в оное время был выехавши со двора».

По сведениям, поступившим от командира полка, Горожанский присягал «15-го числа в полковой церкви», а по признанию самого декабриста, он принял присягу лишь 16 декабря.

Кавалергард-узник Соловецкой тюрьмы.

 «21 мая 1831 года архимандрит Досифей «почтительнейше доносил» в синод и уведомил отправителя, что в этот день доставлен в монастырь важный «государственный преступник» Горожанский, который «принят исправно и содержится с прочими арестантами в Соловецком остроге». Так началась для бывшего кавалергарда тюремная жизнь в монастыре. Жизнь, полная мук и страданий. К «политикам» Досифей относился с лютой ненавистью, считал их своими личными врагами. Он оскорблял политических словами и действиями, называл их «погаными», плевал им в лицо.

Крайне жестоко обошелся Досифей с Горожанским. Архимандрит-держиморда решил, что декабрист игнорирует его проповеди потому, что «от уединенной жизни пришел о себе в высокоумие», и для смирения строптивого революционера посадил его в яму. Декабрист Горожанский был последним узником земляной тюрьмы на  Соловках. 

Уместно отметить, что, по отчетам старцев, «погреба для колодников» были засыпаны мусором и песком еще в середине XVIII века. Сохранившиеся архивные документы уличают монахов в беспардонной лжи.

Приведем с незначительными купюрами рапорт жандармского офицера Алексеева от 24 марта 1833 года: «Государственный преступник Горожанский был отправлен в Соловецкий монастырь. Мать его, богатая женщина, посылала к нему через тамошнего архимандрита платье, белье и другие необходимые вещи, а также деньги на содержание; наконец, получив позволение, поехала сама проведать сына и нашла его запертого в подземелье в одной только изношенной, грязной рубашке, питающегося одной гнилою рыбой, которую ему бросали в сделанное сверху отверстие.

Горожанский совершенно повредился в уме, не узнал матери, и та не могла добиться от него ни одного слова, только чрезвычайно обрадовался, когда она ему надела новую рубашку и поцеловал оную…

Госпожа Горожанская подарила архимандриту две тысячи рублей, и тотчас оне перевели его из подземелья в комнату и стали лучше кормить, но монахи по секрету объявили, что по ее отъезде архимандрит опять посадит его в прежнее место и будет содержать по-прежнему. Очень вероятно, что ежели она что и посылает туда, то все удерживается архимандритом в свою пользу, а не доходит до ее несчастного, лишенного рассудка сына…»

«Комнатой», в которую перевели Горожанского после визита матери, жандарм называет чулан тюремного здания размером до трех аршин в длину и два в ширину, напоминающий собой собачью конуру. В этих «кабинах» заключенные не могли двигаться – лежали или стояли. «Вообрази себе, каково сидеть в этих клетках всю свою жизнь!» - писал в 1838 году Александр Николаевич Муравьев брату Андрею а перлюстрированном 3-м отделением письме.

В 1834 году Соловки посетил в качестве туриста известный историк, литературный критик и общественный деятель А.В.Никитенко. В дневнике за 1 августа он оставил такую запись о монастырской тюрьме и ее узниках:

Каждый из заключенных имеет отдельную каморку, чулан, или, вернее, могилу: отсюда он переходит прямо на кладбище. Всякое сообщение между заключенными строго запрещено. У них ни книг, ни орудий для письма. Им не позволяют даже гулять на монастырском дворе. Самоубийство – и то им недоступно, так как ни перочинного ножика, ни гвоздя. И бежать некуда – кругом вода,  а зимой непомерная стужа и голодная смерть, прежде чем несчастный добрался бы до противоположного берега».

«Оставить без последствий».

В августе 1833 года Бенкендорф сообщил Марии Егоровне Горожанской волю царя и на этом основании отклонил ее неоднократные просьбы о возвращении ей «потерянного и злополучного сына в расстроенном его ныне состоянии» или о помещении его в заведение для «душевнобольных».

Мария Егоровна слезно и настойчиво повторяла просьбы «извлечь сына из настоящего убийственного заключения». Но на всех последующих прошениях матери декабриста красовалась царская резолюция: «Оставить без последствий».

Чувствуя безнаказанность, Досифей продолжал «врачевать» больного революционера по-своему.

Как и предсказывали иноки, он ухудшил положение Горожанского. Правда, в земляную тюрьму на этот раз не опустил, но есть основания полагать, что после отъезда Марии Егоровны декабриста перевели из камеры общего острога в каземат Головленковой башни, воспользовались им как карцером. На такое предположение наводит обнаруженная краеведами на камне каземата надпись «14 декабря 1825 года». Думается, что кроме Горожанского, в память которого должна была врезаться дата восстания декабристов, едва ли кто из заключенных мог сделать такую надпись.

Спросить бы у высших церковных иерархов – Серафима, митрополита Новгородского и Санкт-петербургского, Филарета, митрополита Московского, и других, скрепивших своими подписями синодальный указ от 4 октября 1835 года, а удобно ли было истязать в «кромешном омуте» Соловков человека, впавшего в безумие, СОВМЕСТИМО ЭТО С ДОГМАМИ ПРАВОСЛАВНОЙ ВЕРЫ?

А.С.Горожанский обрекался на мучительную смерть. Издевательства надзирателей над ним продолжались. Известно, что царь прислал монахам для заключенного смирительную куртку, хотя не установлено, одевалась ли она на декабриста.

29 июля 1846 года в тюрьме Соловецкого монастыря, превращенной к этому времени в трехэтажную гробницу, Горожанский скончался.  В общей сложности А.С.Горожанский просидел в одиночных камерах Петропавловской крепости и Соловецкого монастыря 19 лет из 46, отпущенных ему судьбой.

Автор страницы:

Как много  пишут о репрессиях Советской властью  священников. Один только вопрос: Многие ли монастыри были тюрьмами на протяжении столетий для революционеров, оппозиционеров власти? 

***

«ВЕСНОЮ, КОГДА СИРЕНЬ РАСЦВЕТАЕТ…»

Шлиссельбургская крепость. Дворик, на котором производились казни.

Автор страницы:

Перечитывала статью о И.П.Каляеве, социалисте-революционере, убившем С.А.Романова и повешенном в Петропавловской крепости.

Очень тяжелое впечатление, страшнейшая мука у человека, у поэта, читать эту смесь из стихов, крови, страданий – просто несопоставимо, или как раз и соответствует друг другу?..  Мне было очень тяжело читать, потому и пишу это как бы в оправдание себе, чтобы вписать строчки, не знаю даже как сказать, этой муке его они что ли посвящены, его устремленности.

Конечно, не может быть и речи об оправдании таких методов борьбы со злом, так казенно сейчас пишу. Просто убийство человека из засады – не метод борьбы. И тем не менее…

***

Петля – протянут неба свод.

Она зовет.

Свободы тяжкий, скорбный гнет.

Иди вперед.

За безрассудную любовь

Отточен меч.

Ту жизнь, страдания, ту кровь

Вам не сберечь.

Вам не сберечь – обречена,

Страданью  выть.

А как красива, как стройна

Мечта та – плыть

Ей суждено в потоке дней,

В стремнинах лет.

Мерцаньем яростных огней

И скорбных бед.

Одушевлением, мольбой

О всех, о нас.

Сияньем крыл, свобода, пой.

Взмывает Спас.

***

«СЫН НАРОДНОГО ГОРЯ И КРОВИ» - БУДУЩИЙ СОЦИАЛИСТ-РЕВОЛЮЦИОНЕР.

(Выдержка из очерка Б.В.Савинкова-Ропшина «И.П.Каляев».

журнал «Нива» 1917 г. репринтное издание).

(заголовки условны).

 

«Кухаркин сын…»

Детство Ивана Платоновича Каляева освещалось двумя родами воспоминаний. Отец его, Платон Антонович Каляев, когда-то проданный по купчей крепости дворовый человек помещицы Муратовой, впоследствии унтер-офицер Киевского полка и еще позже – околоточный надзиратель варшавской полиции, происходил из крестьян Ряжского уезда, Рязанской губернии.

Он принес с собой в семью старый закал дореформенного строя, мужицкую неискоренимую ненависть к барам-помещикам и глубокую веру в Царя, - в Царя-Защитника и Царя-Освободителя.

Мать, София Фоминична, рожденная Пиотровская, происходила, наоборот, из помещичьей, хотя и разорившейся, но шляхетской семьи. Выйдя замуж за русского, она не отреклась от своего родного народа. И в то время, как отец Ивана Платоновича именем русского Царя отвозил арестованных поляков в цитадель, мать пела над колыбелью сына о прежнем величии Польши. Она пела о мучениках свободы, о тех, что пали, «как падают листья с берез», и о тех, что придут к ним на смену «весною, когда сирень расцветает».

В этой бедной, почти нищей семье столкнулись два мира. Рядом с портретом Александра II висел портрет Костюшко. Рядом с рассказами о службе в полку и об усмирении польского мятежа шепотом передавались легенды о таинственном Народовом Ржонде, о Муравьеве-Вешателе, о Посполитом Рушеньи. И вера в Царя разбивалась о кровавые предания прошлого, а крестьянская ненависть к продававшим людей панам оживала в тайной надежде на грядущее избавление, в робком чаянии неведомого Мессии.

Родился Иван Платонович в Варшаве 24 июня 1877 г. Отец не брал взяток, гордился этим, и жизнь протекала в неустанных тревогах, в ежедневной упорной борьбе за кусок хлеба. Семья ютилась в предместье. Дети – их было семеро, бедные богаты детьми – жили на улице, в грязи, в толпе таких же нищих, оборванных и голодных детей. Когда маленький Янек подрос, отец стал учить его грамоте и, видя его постоянно над книгой, иногда говорил матери:

- Вот увидишь, из Ваньки выйдет социалист…

Ничего другого и не могло выйти. Сын отца, проданного по купчей грамоте, и матери, с колыбели передававшей ему любовь к родному народу, он не мог не стать революционером. И был «обречен с малых лет».

В 1888 г. он поступил в первую Варшавскую, архиблагонамеренную, Апухтинскую гимназию. В стенах гимназии его встретили бесчисленные преследования и притеснения. Гимназическая система имела только одну, зато неуклонную цель, - воспитывать  в учениках истинно-русские чувства, сделав из них потом чиновников-обрусителей, неизменно послушных начальству. На так называемые науки едва обращалось внимание. Знаний не требовалось никаких, кроме самых элементарных. Зато чуть не с первого класса настойчиво внушалось ученикам, что мир стоит на трех китах: на православии, самодержавии и русской народности.

Соответственно с этим строго следили за посещением всенощной и обедни, за образом мыслей, за разговором по-польски. В младших классах иногда даже секли, в старших – безжалостно увольняли.

Учительский персонал состоял в большинстве  из истинно-русских людей, насаждавших культуру в «Привислянском крае», людей невежественных, тупых и злобных. Даже много лет спустя Иван Платонович не мог без негодования вспоминать о гимназии, и единственный человек, память о котором не вызывала в нем гнева, был учитель русского языка и истории К.Ю.Заустинский. Он не имел влияния на развитие Ивана Платоновича, но он не преследовал его. И это уже было немало.

Общий суровый режим для Ивана Платоновича в огромной степени ухудшался еще одним обстоятельством. Он был «кухаркин сын», а по циркуляру «кухаркины дети» не должны были портить своим присутствием заведение, предназначенное для детей русских чиновников и офицеров.

Началось с того, что мать Ивана Платоновича на его глазах обнимала колени директора, прося принять ее сына. Продолжалось упорной, постоянной травлей. Травлей за происхождение, за «либеральный душок», за то, наконец, что мать католичка. И так все долгие девять лет. Девять лет под угрозой увольнения и под ежедневными и ежечасными издевками и пинками…

Так было по внешности. Нищета дома и непрерывная борьба в гимназии. Борьба за право учиться.

«Когда сирень расцветает»?..

В 1897 году умер отец Ивана Платоновича, уже снявший полицейский мундир и служивший последние годы в конторе завода Гантке. Перед смертью он едва успел отправить сына в Москву, в университет. После душной гимназии университет показался Ивану Платоновичу прекрасным и светлым непорочным храмом науки. Тем более университет Московский, - родина Грановского.

Поступил Иван Платонович на историко-филологический факультет. Традиции Грановского давно развеялись и завяли. В казенном университете он нашел и казенных профессоров, - чиновников, одинаково равнодушных и к университету, и к студентам.

В 1898 году закончилась его голодная московская жизнь. Брат его Антон получил работу в Петербурге, Иван Платонович перевелся в Петербургский университет.

По-прежнему нужно было решить, как выплатить народу свой неоплатный долг, как добиться того золотого века, «когда сирень расцветает». Перед этой задачей меркло все остальное.

Он переменил факультет и теперь, уже юрист, занялся исключительно социологией, статистикой и политической экономией.

 

Из длинной цепи протестов рождается революция…

В университете Исаев, в Вольно-Экономическом обществе Струве и Тугань-Барановский непреложно доказывали, что панацея всех зол в городском пролетариате и только в нем. Учение Маркса раскрывало, казалось, необъятные горизонты и железной логикой жизни приводило к неизбежности социалистического строя. На интеллигенцию был открыт беспощадный поход.

Михайловский как будто сошел со сцены. Дух  и программа «Народной Воли» как будто умерли и не могли уже воскреснуть. Достойных преемников народовольцев не было. Зато петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» на глазах  у всех быстро окреп и вырос. Теория Маркса давала ясные, простые, почти математически точные формулы, и социал-демократы брались провести эти формулы в жизнь. Можно ли было ждать большего? И, далекий еще от участия в революционной борьбе, он к началу 1899 года уже исповедовал новую религию марксизма.  Ему так страстно хотелось верить.

Но уже студенческие беспорядки весною того года поколебали в нем его веру. На одной чашке весов лежала необходимость любою ценою отстоять свое достоинство человека. На другой – теория Маркса в интерпретации его петербургских учеников. Студенческое движение было объявлено лишенным жизни и смысла, фантастическим и заранее обреченным на гибель выступлением «белых ворон». Неблагодарную роль обличителя взяла на себя «касса взаимопомощи СПБ. университета».

Эти беспорядки были гранью в жизни Ивана Платоновича. Он впервые вступил на дорогу революционной борьбы и впервые на себе испытал тяжелую руку русского деспотизма.

Начались беспорядки и избиения 8-го февраля студентов полицией. В первый период движения Иван Платонович оставался в тени. Он посещал сходки, голосовал за крайние резолюции, но открыто еще не выступал. Его энергия проснулась лишь после назначения комиссии Ванновского. Движение пошло на убыль.

Политически невоспитанное студенчество само не отдавало себе отчета в революционном значении своей забастовки. Оно уже готово было идти на уступки. Цельная, не знавшая сделок натура Ивана Платоновича не могла примириться с таким исходом. Он не верил, конечно, что студенты могут добиться гарантий личной неприкосновенности или даже автономии университета. Но он знал, что из длинной цепи протестов рождается революция, и не мог, раз поднято знамя, не защищать его до конца.

Вот почему в его глазах отступление было изменой и переговоры предательством. Вторая забастовка стала для него вопросом его революционной чести, и когда Организационный Комитет сложил с себя полномочия, он 3-го марта выступил в общестуденческой сходке с предложением бастовать во что бы то ни стало, хотя бы ценой массовых увольнений. У него не было того, что называется ораторским дарованием. Но в нем было что-то искреннее и властное. Была страсть, пылающая огнем, и вера, двигающая горами.

Во второй период движения он уже целиком отдался ему. Он образовал отдельную непримиримую группу, сам писал и сам печатал прокламации, говорил  речи на сходках и наконец вошел в образовавшийся в конце марта 3-й Организационный Комитет. Движение было уже разбито. Сотни студентов были высланы и брошены  в тюрьмы. Оставалась лишь горсть. В ее числе был и он. Он звал на улицу на демонстрацию, к красному знамени, к единению с пролетариатом…

Кончилось это арестом в апреле 1899 года. И, после трехмесячного заключения в тюрьме, он был выслан на два года под гласный надзор полиции, и уехал в Екатеринослав.

«Куда идти? Взгляд Ивана Платоновича на ход развития русской революции»

В ноябре 1902 года окончился срок определенного ему гласного надзора. Снова забрезжила надежда поступить в университет, кончить так грубо прерванное образование. Он поехал в Петербург и лично явился к министру народного образования Ванновскому с просьбой зачислить его в студенты любого из русских университетов. Ванновский чутьем угадал в нем «кухаркина сына». В просьбе было отказано, и отказом этим закрывались двери всех высших учебных заведений. Выбора не стало.  Оставалось или отказаться совсем от научных занятий или попробовать кончить курс за границей. Иван Платонович решил ехать во Львов.

Во Львове он снова поступил на историко-филологический факультет.

«Для всякого, начинающего сознавать свой долг перед родиной интеллигента, - пишет Иван Платонович, - кто бы он ни был, - крестьянин ли, Желябов или князь Кропоткин, - всегда был и будет наиболее мучительный вопрос: «Куда идти?» Этот вопрос стоял и перед нами. Марксизм торжествовал тогда победу, но посмотрите, сколько в ней было призрачности. Чем победил марксизм народничество? Он перенес всю умеренность культурной работы из деревни в город. Таковы, по крайней мере, были первые шаги наших экономистов с их кружками для развития рабочих, с их пропагандой для нужд фабричных. Стачки 1896 года открывают новую эру, - более широкой пропаганды и агитации, а столкновения с полицией ставят вопрос политический.

Демонстрации по поводу Ходынки в Москве и в еще большей степени демонстрация в Петербурге и в Киеве в память Ветровой, в которых впервые после долголетнего перерыва сошлись студенты с рабочими, имеют бесспорное значение в истории революционного движения в России.

«1899 год в еще большей степени революционизировал оппозиционные элементы как так называемого общества, так и рабочего класса. Это был год, когда борьба между политическим и экономическим направлениями впервые разгоралась с такой страстностью. Молодежь страстно поднимала знамя борьбы с самодержавным строем, и многим из нас было тесно в душных углах социал-демократической постепеновщины. Мы рвались на улицу и увлекали за собой рабочих. Даже наши социал-демократы приободрились».

«1900 год ознаменовался целым рядом волнений среди рабочих, перешедших из выжидательной в наступательную позицию.

Наконец за границей начала выходить в свет «Искра». Теперь отрадно хоть вспомнить, сколько воодушевления вселяла «Искра» своими первыми номерами  в революционную молодежь.

Создавалась иллюзия, что вот, наконец, наши заграничные домоседы стряхнут с себя гнет безвременья, чтобы пойти в унисон с нами и, идя впереди, вернуться к лучшим традициям славного прошлого. Но это была только иллюзия… Наши заграничные марксисты слишком одряхлели за 15 лет безвременья, чтобы пойти в унисон с нами. Статья Веры Засулич поразила нас своим безверием и благонамеренностью.

И нужно ли удивляться, что мы встретили с нескрываемой симпатией группу «Свобода» и с еще большим восторгом «Революционную Россию»?

«Искра» не сумела сделаться совестью революционного движения, и в то самое время, как волна революционного движения подымалась все выше и выше, «Искра» падала все ниже и ниже. «Искра» забилась в тупой угол ортодоксии, увлекая за собой всю социал-демократию. Апофеозом этого торжества на собственной могиле был II съезд.

Невольно тут напрашивается такая параллель. Если 20 лет назад Плеханов мог возвещать перед начинавшимся безвременьем наступление социал-демократического периода, то теперь мы, пережившие все муки родов нового революционного течения, с полным правом можем сказать: «социал-демократический период кончился», наступил социально-революционный».

Таков в главных чертах взгляд Ивана Платоновича на ход развития русской революции в десятилетие, непосредственно предшествовавшее 1905 году.

Он пережил всю «муку родов» нового движения, и когда-то  ортодоксальный социал-демократ стал, в конце концов, в политике убежденным народовольцем.

Д и могло ли быть иначе? Ведь все тревоги его исстрадавшейся в бесплодных поисках души слились в одно непобедимое и победное желание:

…Видеть лишь свободы блеск пурпурный.

Рассеять мрак насилья вековой,

И маску лжи сорвав  с лица злодея

Вдруг обнажить его смертельный страх.

И бросить вызов всем тиранам, не робея,

Стальной руки неотразимый взмах…

Период  искания кончился. Он стал членом Боевой Организации Партии Социалистов-Революционеров.

***

Это было время Плеве.

10 мая наблюдение за Плеве было расширено и дополнено. Иван Платонович под именем и по подложному паспорту крестьянина Подольской губернии, Ушицкого уезда, Иосифа Коваля, получил «патент на продажу табачных изделий». Он поселился в грязном углу, в дальнем конце Фонтанки и целый день проводил на улице, продавая папиросы и наблюдая за Плеве. Он жил голодной жизнью разносчика, полу-босяка и полу-рабочего. Спал, не раздеваясь, в битком набитом людьми коридоре и до поздней ночи бродил около дачи министра, не зная отдыха, не зная усталости, преследуемый  полицией и такими же, как и он, «разносчиками – его конкурентами». «Не смейтесь, - писал он в одном из своих немногочисленных писем, - бывало хуже, чем об этом можно рассказать, душе и телу; ХОЛОДНО, НЕПРИВЕТЛИВО И БЕЗНАДЕЖНО за себя и за других, за всех нас, дальних и ближних»

И в то время, как Осип Коваль откупался пятаками от городовых, угощал водкой старшего дворника и униженно ломал шапку перед его благородием господином приставом, - Иван Каляев замечал каждый выезд неуловимого Плеве, знал в лицо всех агентов охраны и мог безошибочно указать, где и когда можно встретить карету министра.

Да, было «холодно, неприветливо и безнадежно». Он жил одиноко, почти, не встречаясь с товарищами, избегал лишних свиданий, считая их роскошью, едва ли не преступлением, отверженный от себя самого, затерянный среди миллионного города, и все-таки «достойный своих цепей», и все-таки «неподкупный в своей идее».

Его религией, именно религией, были социализм и свобода. Их завещал Христос, Христос-Искупитель, великомученик всего человечества. И он молитвенно любил Христа и уже постигал великую тайну любви:

***

Есть думы, - думы без конца,

Есть чувства, - чувства без причины,

То думы Бога  и Творца,

То чувства духа-исполина.

Благоговейно внемлет мир

Паренью думы беспредельной,

Ей вторит духов стройный клир

Во славу Силы, вечно цельной.

В ней жизнь, борьба и торжество,

В ней красота и мед и млеко,

И кто в ней видел Божество,

Тот видел славу человека.

В другом месте, в предсмертном письме товарищам, он пишет: «Вся жизнь мне лишь чудится сказкой, как будто бы то, что случилось со мной, жило с ранних лет в моем предчувствии и зрело в тайниках сердца для того, чтобы вдруг излиться пламенем ненависти и мести за всех».

Эта ненависть, эта месть были рождены чистой, всепобеждающей, Христовой любовью. Он не был со Христом, но Христос был с ним, ибо «Азъ есмъ путь, и истина, и животъ».

***

«Тая в себе ненависть ко всему царствующему дому…»

В начале ноября 1904 года он опять нелегально выехал в Россию, на этот раз в Москву, на великого князя Сергея. Снова потянулись хмурые дни наблюдения. Он купил лошадь и сани и превратился в московского «ваньку», в извозчика, мерзнувшего по ночам на Тверской.

Великий князь ждал покушения. Он в страхе метался  и менял дворцы, спасаясь от смерти, уже неизбежной, уже подкрадывавшейся  к нему. Из дома генерал-губернатора он ночью, в декабре, переехал в Нескучное и через несколько дней опять переменил место жительства. Теперь он скрывался в Кремлевском дворце, за тайной оградой, под охраной солдатских штыков…

На суде:

- Признаете ли вы себя виновным?

- Признаю, что смерть великого князя Сергея произошла от моей руки, но виновным себя в этом не признаю по мотивам нравственного содержания.

- Не можете ли вы нам это выяснить? – спрашивает Дрейер.

- Великий князь был одним из видных представителей и руководителей реакционной партии, господствующей в России. Партия эта мечтает о возвращении к мрачнейшим временам Александра III, культ  имени которого она исповедует. Деятельность, влияние великого князя Сергея тесно связана со всем царствованием Николая II, от самого его начала.

Ужасная Ходынская катастрофа и роль в ней Сергея была вступлением в это злосчастное царствование. Расследовавший еще тогда причины этой катастрофы граф Пален сказал, в виде заключения, что нельзя назначать безответственных лиц на ответственные посты.

И вот Боевая Организация социалистов-революционеров должна была безответственного перед законом великого князя сделать ответственным перед народом.

«Конечно, чтобы подпасть под революционную кару, великий князь Сергей должен был накопить бесчисленное количество преступлений перед народом. Деятельность его проявлялась на трех различных поприщах. Как московский генерал-губернатор, он оставил по себе такую память, которая заставляет бледнеть даже воспоминание о пресловутом Закревском.

Полное пренебрежение к закону и безответственность великого князя сделали из Москвы, поистине, какое-то особое великокняжество. Преследование всех культурных начинаний, закрытие просветительных обществ, гонения на бедняков-евреев, опыт политического развращения рабочих, преследование всех протестующих против современного строя, - вот в какого рода деяниях выражалась роль убитого, как маленького самодержца Москвы.

Во-вторых, как лицо, занимающее видное место в правительственном механизме, он был главой реакционной партии, вдохновителем всех репрессивных попыток, покровителем всех, наиболее ярких и видных деятелей политики насильственного подавления всех народных и общественных движений.

Еще Плеве заезжал к великому князю Сергею за советами перед своей знаменитой поездкой в Троицкую лавру, за которой последовала поездка на усмирение полтавских и харьковских крестьян.

Его другом был Синягин, его ставленником был Боголепов, затем Зверев. Все политическое направление правительства отмечено его влиянием. Он боролся против слабой попытки смягчения режима Святополком-Мирским, объявляя, что «это – начало конца». Он провел на место Святополка своих ставленников, Булыгина и Трепова, роль которых в кровавых январских событиях слишком известна.

Наконец, третье поприще его деятельности, где роль его была наиболее значительной, хотя и наименее известной: это личное влияние на Царя. «Дядя и друг Государев» выступает здесь, как наиболее беспощадный и неуклонный представитель интересов династии.

Против такой политики борются все революционные организации, она и ее представители возбудили глубокую ненависть широких народных масс. Близок последний расчет с ними.

«Смерть трех этих ставленников, -  Боголепова, Синягина и Плеве, - является предостережением самодержавию, исходящим от главнейших деятелей революции. Убийством великого князя Сергея увеличивается здание этих роковых предостережений…»

Мы – две воюющие стороны…

На суде он был все тот же, верный себе, неизменный своему долгу, не подсудимый, а «пленник» самодержавия. Он не защищался, он обвинял.

«Я убил великого князя, - говорил он на суде, - члена императорской фамилии, и я понимаю, если бы меня подвергли фамильному суду членов царствующего дома, как открытого врага династии. Это было бы грубо и для XX века дико, но это было бы, по крайней мере, откровенно.

Но где же тот Пилат, который, еще не умыв рук своих от крови народной, послал вас сюда строить виселицу? Или, может быть, в сознании предоставленной вам власти вы овладели его тщедушной совестью настолько, что сами присвоили себе право судить именем лицемерного закона в его пользу? Так знайте же, я не признаю ни вас, ни вашего закона.

Я не признаю централизованных государственных учреждений, в которых политическое лицемерие прикрывает нравственную трусость правителей, и жестокая расправа творится именем оскорбленной человеческой совести ради торжества насилия…

Но где же ваша совесть? Где кончается продажная исполнительность, и где начинается бессеребренность вашего убеждения, хотя бы враждебного моему? Вы не только судите мой поступок, вы посягаете на его нравственную ценность. Дело 4-го февраля вы не называете прямо убийством, вы именуете его преступлением, злодеянием. Вы дерзаете не только судить, но и осуждать. Что же вам дает это право?

Не правда ли, благочестивые сановники, вы никого не убили и опираетесь не только на штыки и закон, но и на аргументы нравственности? Подобно одному ученому профессору времен Наполеона III, вы готовы признать, что существуют две нравственности. ОДНА ДЛЯ ОБЫКНОВЕННЫХ СМЕРТНЫХ, КОТОРАЯ ГЛАСИТ: «НЕ УБЕЙ», «НЕ УКРАДИ», А ДРУГАЯ НРАВСТВЕННОСТЬ ДЛЯ ПРАВИТЕЛЕЙ, КОТОРАЯ ИМ ВСЕ РАЗРЕШАЕТ.

И вы действительно уверены, что вам все дозволено, и что нет суда над вами»…

Мы – две воюющие стороны. Вы – наемные слуги капитала и императорского правительства, я – народный мститель, социалист-революционер…

***

Автор страницы:

Приведя выдержки из последнего очерка, я хотела показать, напомнить, какой была явлена сила, сконцентрированная сила народного гнева, мести по отношению к представителям власти. Жизнь за жизнь – таков накал, смертельный, не прощающий. Так было.

Панический страх у великого князя, он смертельно боится. Власть боится, дамоклов меч занесен, наказание неотвратимо.

ЧТО СЕГОДНЯ? ВЛАСТЬ БОИТСЯ? Власть готова отвечать за свои деяния?

Или отвечает народ, политические заключенные, сидящие по тюрьмам…

Убийство отдельных представителей власти не метод борьбы с капиталом, все скажут так. Но  если сравнить мотивы, мотивы убийства Плеве, Романова и других и убийства сегодняшних дней. Каковы мотивы, и к каким версиям власть все пытается сводить сегодня?

Каждый пост – это моральное и нравственное право его занять, соответствуешь ли ты этому посту? Для чего ты туда стремишься?

Власть сегодня прячется за законы, за тюрьмы и бьет?..

***

МЫ – ДВЕ ВОЮЮЩИЕ СТОРОНЫ?..

***

ИЗ поэмы  Н.А.НЕКРАСОВА «КНЯГИНЯ ТРУБЕЦКАЯ», 1826.

Исчезли радужные сны,

Пред нею ряд картин

Забитой, загнанной страны:

Суровый господин

И жалкий труженик-мужик

С понурой головой…

Как первый властвовать привык,

Как рабствует второй!

Ей снятся группы бедняков

На нивах, на лугах,

Ей снятся стоны бурлаков

На волжских берегах…

Наивным ужасом полна,

Она не ест, не спит,

Засыпать спутника она

Вопросами спешит

«Скажи, ужель весь край таков?

Довольства тени нет?..»

- Ты в царстве нищих и рабов! –

Короткий был ответ…

***

ИЗ поэмы  Н.А.НЕКРАСОВА «КНЯГИНЯ М.Н.ВОЛКОНСКАЯ», 1826-1827.

(встреча М.Н.Волконской с мужем в руднике).

И словно под землю ведущую дверь

Увидела я – и солдата.

Сурово смотрел часовой, - наголо

В руке его сабля сверкала.

Не золото, внуки, и здесь помогло,

Хоть золото я предлагала!

Быть может, вам хочется дальше читать,

Да просится слово из груди!

Помедлим немного. Хочу я сказать

Спасибо вам, русские люди!

В дороге, в изгнанье, где я ни была,

Всё трудное каторги время,

Народ! Я бодрее с тобою несла

Мое непосильное бремя.

Пусть много скорбей тебе пало на часть,

Ты делишь чужие печали,

И где мои слезы готовы упасть,

Твои уж давно там упали!..

Ты любишь несчастного, русский народ!

Страдания нас породнили…

«Вас в каторге самый закон не спасет!» -

На родине мне говорили;

НО добрых людей я встречала и там,

На крайней ступени паденья,

Умели по-своему выразить нам

Преступники дань уваженья;

Меня с неразлучною Катей моей

Довольной улыбкой встречали:

«Вы – ангелы наши!» За наших мужей

Уроки они исполняли.

Не раз мне украдкой давал из полы

Картофель колодник клейменый:

«Покушай! горячий, сейчас из золы!»

Хорош был картофель печеный,

Но грудь и теперь занывает с тоски,

Когда я о нем вспоминаю…

Примите мой низкий поклон, бедняки!

Спасибо вам всем посылаю!

Спасибо!.. Считали свой труд ни во что

Для нас эти люди простые,

Но горечи в чашу не подлил никто,

Никто – из народа, родные!..

Вдруг кто-то воскликнул: «Идет он! Идет!»

Окинув пространство глазами,

Я чуть не упала, рванувшись вперед, -

Канава была перед нами.

«Потише, потише! Ужели затем

Вы тысячи верст пролетели, -

Сказал Трубецкой, - чтоб на горе нам всем

В канаве погибнуть – у цели?»

И за руку крепко меня он держал:

«Чтоб было когда б вы упали?»

Сергей торопился, но тихо шагал.

Оковы уныло звучали.

Да, цепи! Палач не забыл никого

(О, мстительный трус и мучитель!),

Но кроток он был как избравший его

Орудьем своим искупитель.

Пред ним расступались, молчанье храня,

Рабочие люди и стража…

И вот он увидел, увидел меня!

И руки простер ко мне: «Маша!»

И стал, обессиленный словно, вдали…

Два ссыльных его поддержали.

По бледным щекам его слезы текли,

Простертые руки дрожали…

Душе моей милого голоса звук

Мгновенно послал обновленье,

Отраду, надежду, забвение мук,

Отцовской угрозы забвенье!

И с криком «иду!» я бежала бегом,

Рванув неожиданно руку,

По узкой доске над зияющим рвом

Навстречу призывному звуку…

«Иду!» Посылало мне ласку свою

Улыбкой лицо испитое…

И я побежала… И душу мою

Наполнило чувство святое.

Я только теперь, в руднике роковом,

Услышав ужасные звуки,

Увидев оковы на муже моем,

Вполне поняла его муки,

И силу его… и готовность страдать!

Невольно пред ним я склонила

Колени, - и прежде чем мужа обнять,

Оковы к губам приложила!..

И тихого ангела Бог ниспослал

В подземные копи – в мгновенье

И говор, и грохот работ замолчал,

И замерло словно движенье,

Чужие, свои – со слезами в глазах,

Взволнованы, бледны, суровы –

Стояли кругом. На недвижных ногах

Не издали звука оковы,

И в воздухе поднятый молот застыл…

Все тихо – ни песни, ни речи…

Казалось, что каждый здесь с нами делил

И горечь, и счастие встречи!

Святая, святая была тишина!

Какой-то высокой печали,

Какой-то торжественной думы полна…

***

Автор страницы:

Я просто выделила строки из поэм. Строку - «Ты в царстве нищих и рабов!» - однозначно можно отнести к современной ситуации. Это только слепой и глухой станет оспаривать. Это факты.

Русский народ действительно пожалеет погибающего, особенно невинно пострадавшего, или за правое дело.

Мне сейчас вспомнился старый мультфильм «Кошкин дом», кажется, так назывался, где у кошки погорел дом, где в результате она нашла приют? У богатых гостей? Нет. В домишке, гонимых ею же бедных котят.

Интересно, если представить жуткую параллель в современной жизни, кто бы  стал спасать имения олигархов-миллиардеров, а кто бы дал им приют. Смеюсь, сижу – оффшоры…

Есть ли это суровое единение, единение в беде, горе? -   нет, нет, нет, есть тектонический разлом, отторжение,  два пласта народа. Да и народ ли уже эти золоченые миллиардеры-миллионеры? Я не утверждаю это, я задаю себе вопрос… Кто тогда?..

***

«Пора, наконец, имперским комедиантам из петербургской полиции узнать, что рано или поздно, но об их действиях, тайну которых так хорошо хранят тюрьмы, кандалы и могилы, станет всем известно и их позорные деяния будут разоблачены перед всем миром» (А.И.Герцен).

***

Быть человеком в человеческом обществе – вовсе не тяжкая обязанность, а простое развитие внутренней потребности… Человек, дошедший до сознания своего достоинства, поступает человечески потому, что ему так поступать естественнее, легче, свойственнее, приятнее, разумнее (А.И.Герцен).

Литература:

Былое и думы. Избр. главы / А.И.Герцен. – М.: Просвещение, 1984.

Декабристы на севере / Г.Г.Фруменков, В.А.Волынская. – Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во, 1986.

Русские  женщины: Поэмы / Н.А.Некрасов. – СПб. :Издательская группа «Лениздат», «Команда А», 2014.

 КНИГА ОТЗЫВОВ