«В терновом венце революций…» - факты и стихи о революции

o 26 марта. (Жюль Валлес).
o Две революции  (журнал «Нива» 1917 г., репринтное издание) (очерк проф. Н.И.Кареева).  
o Политическое обозрение. Проблема власти (журнал «Нива» 1917 г., репринтное издание). (очерк проф. К.Н.Соколова).  
o «Евгений Потье (к 25-летию его смерти)» (В.И.Ленин).
o Интернационал. (Эжен Потье).
o Свобода! пусть другие не верят в тебя, но я верю в тебя до конца!  (Уолт Уитмен).
o 150 000 000  (В.Маяковский, отрывки из поэмы).
o Принятие революции.
o «Раскроем краткую хронику гражданской войны…» (Ю.Поляков «За боем бой»).
o Отрывки из книги «Ставка -  жизнь». (Б.Янгфельдт).


О, звериная!

О, детская!

О, копеечная!

О, великая!

Каким названием тебя еще звали?

Как обернешься еще, двуликая?

Стройной постройкой,

Грудой развалин?

(В.Маяковский. Ода революции).

***

Кого бы ни убили тираны, его душа никуда не исчезает… (У.Уитмен).

«Свободный человек не своевольствует, не насильничает…» (проф. Н.И.Кареев, 1917 г.)

***

26 МАРТА. (Жюль Валлес).

korabl2.gif(Жюль Валлес (1832 – 1885),  французский писатель-реалист, член Парижской Коммуны. Участвовал в революции 1848 г., позже был участником выступлений против Второй империи.  Становится членом I Интернационала. В дни Коммуны Валлес – один из активнейших ее деятелей, он издает газету «Клич народа». За  72 дня Коммуны Валлес опубликовал в газете 31 статью о революционных событиях. Во взглядах Валлеса революционность сплеталась с идеями анархизма. Писатель до конца сохранил верность Коммуне. Будучи заочно приговоренным к смертной казни, Валлес эмигрировал в Англию…).

 

Что за день!

Ласковое яркое солнце золотит жерла пушек, благоухают цветы, шелестят знамена… Точно синяя река, разливается революция, величавая и прекрасная. Этот трепет, этот свет, звуки медных труб, отблески бронзы, огни надежд, аромат славы – все это пьянит и переполняет гордостью победоносную армию республиканцев.

О великий Париж!

Как малодушны мы были, когда собирались покинуть тебя, уйти из твоих предместий, казавшихся нам мертвыми.

Прости, РОДИНА ЧЕСТИ, ГОРОД СВОБОДЫ, АВАНПОСТ РЕВОЛЮЦИИ!

Чтобы ни случилось, пусть завтра, снова побежденные, мы умрем, - нашему поколению все же есть чем утешиться! Мы получили реванш за двадцать лет поражений и страданий.

Горнисты, трубите к выступлению! Барабанщики, бейте в поход!

Обними меня, товарищ; в твоих волосах седина, как и у меня!

И ты, малыш, играющий за баррикадой, подойди – я поцелую тебя.

День 18 марта раскрыл перед тобою прекрасное будущее, мой мальчик. Ты мог бы, подобно нам, расти во мраке, топтаться  в грязи, барахтаться в крови, сгорать от стыда, переносить несказанные муки бесчестья.

С этим покончено! Мы пролили  за тебя и кровь, и слезы. Ты воспользуешься нашим наследием.

Сын отчаявшихся, ТЫ БУДЕШЬ СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ!

***

«ТАК ЭТО БУНТ?», - «НЕТ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, ЭТО РЕВОЛЮЦИЯ».

На подступах к Парижу в XIV в. была воздвигнута могучая крепость Бастилия с каменными зубчатыми стенами высотой 24 м. и толщиной 3 м. с восемью тридцатиметровыми башнями, окруженная глубоким рвом. Проникнуть в крепость можно было только через подъемный мост, висевший на кованых цепях. Вначале Бастилия защищала город от нападения неприятеля. Шли годы. Париж бурно разрастался. Бастилия обросла домами и улицами и оказалась в центре города. Тогда французские короли превратили ее в государственную тюрьму.

14 июля 1789 г. призывный звук набата снова разбудил Париж, опять улицы наполнились народом. Хотя почти уже весь город был в руках восставших, исход борьбы еще не был решен. Оставалась не взятой Бастилия – оплот французских королей.

«На Бастилию!» - раздался чей-то призыв. Сотни голосов подхватили этот клич, он переходил из уст в уста и скоро разнесся по городу.

Около полудня народ бросился на штурм Бастилии.  По свидетельству современников здесь было около 300 тысяч человек, главным образом, парижская беднота, ремесленники. Штурмующие устремились к воротам тюрьмы, но мост был поднят, и проникнуть в крепость оказалось невозможным. Долгое время отдельные смельчаки безуспешно пытались перебраться через ров и опустить мост. Внезапно с крепостной стены раздался орудийный залп. Многие были убиты и ранены. Пролившаяся кровь усилила народный гнев. Снова начался яростный штурм, продолжавшийся более четырех часов. Земля перед крепостью пропиталась кровью. Наконец, пушечным ядром были сбиты цепи подъемного моста. Мост опустился. Народ ворвался в крепость. Гарнизон Бастилии сдался; комендант, приказавший стрелять из пушек в народ, был убит.

Ненависть народа к Бастилии была так велика, что ее тут же  начали разрушать кирками и ломами. Через год Бастилия была окончательно срыта и на ее месте устроена площадь, где поместили надпись: «Здесь танцуют».

 

***

ДВЕ РЕВОЛЮЦИИ  (журнал «Нива» 1917 г. репринтное издание)

(очерк профессора Н.И.Кареева).

gimn1.jpg

Из «Истории Великой Французской Революции»

Руже де Лилль впервые исполняет сочиненную им Марсельезу.

Картина Пильса. (Лувр).

Две революции, о которых идет речь, это – революции французская 1789 года и русская 1917 года. Первую называют «великою», и после нее было еще три сравнительно малых: июльская 1830 года, февральская 1848 и сентябрьская 1870, да и нашей большой революции предшествовала относительно малая, бывшая в 1905 году.

За 128 лет, протекших с 1789 по 1917 год, и в других странах был целый ряд революций: в Испании, в королевстве Неаполитанском, в Португалии  в 1820 году; затем после «июльской» во Франции в 1830 году были революции в Бельгии, в кое-каких мелких государствах Германии и в русской Польше; в 1848 году, кроме «февральской» революции, были еще «мартовские» во второстепенных государствах Германии,  а также в Австрийской империи и в Пруссии, равно как во всей Италии и т.д.

Последующими из этого ряда революций были, уже в начале XX века, революции в Португалии и в странах не европейской культуры: в Турции, в Персии, в Китае.

Французская революция 1789 года и русская 1917 года не стоят, значит одиноко. Нужно еще прибавить, что французская революция сама вызвала в конце XVIII века ряд более мелких революций в соседних странах, где тоже, как и в самой Франции, на время устанавливались республики. Одним словом, история новейшего времени знает длинный ряд больших и малых революций.

1793.jpg

Из «Истории Великой Французской Революции»

Народный праздник – 1-го мая 1793 г. Современный эстамп.

В настоящем очерке мы ограничимся двумя Великими революциями, - французской 1789 г. и нашей  нынешней.

Во Франции до конца XVIII века и в России до начала XX века существовала неограниченная монархическая власть. В одном случае мы ее называем абсолютной, в другом – самодержавием, но существо дела от этого не меняется.  Абсолютная монархия была полным устранением подданных от участия через своих представителей,  в государственных делах и в управлении государством  только при помощи бюрократии, чиновничества. Правительство при этом, не желая поступиться своим всесилием, ревниво оберегало все, что только прямо или косвенно было ему выгодно, и вообще охраняло установленные отношения. Если оно и предпринимало реформы, то боялось доводить их до конца, брало назад свои уступки, вступало на путь реакции, находя сочувствие и поддержку в тех сословиях, которые пользовались всякими привилегиями. Это были главным образом дворянство и духовенство.

Между тем общество, нация перерастали те рамки, какие на них налагало самодержавие, и наступал момент, когда эти оковы разрывались. В истории часто одни формы правления переходили в другие постепенно, путем эволюции, но свойством абсолютизма было везде то, что конец ему полагала революция. Так было во Франции, так началось и в России.

В обеих странах сделана была попытка сохранения монархии, но ограниченной народным представительством, конституционной. Во Франции она продолжалась три года, с 1789 по 1792 г., в России тоже была введена конституция в 1906 г.,  но также не была продолжительною.

В обеих странах главною причиною падения конституционной монархии было неискреннее отношение государей к новому порядку вещей.  Им, и окружающим их не хотелось расставаться с властью: они смотрели на свои обещания, как на вынужденные, а потому и необязательные для себя: они продолжали оберегать из старого строя все, что только готово было встать на их сторону.  Поэтому вместо того, чтобы заботиться об упрочении нового строя, они, в сущности, его расшатывали и тем самым рыли под собою яму. Притом для них не существовало уроков истории. Людовика XVI  ничему не научил пример Карла I английского, и у нас тоже из примера Людовика XVI не извлекли надлежащего урока.

Перевороты 10 августа 1792 г. во Франции и тот, который произошел у нас в начале марта 1917 года, сокрушили в обеих странах монархию, и обе превратились в республику. В обоих случаях на защиту старого строя не выступил никто: сторонники его оказались бессильными и попрятались. Теперь власть должна была перейти к народу, которому и надлежало  создать новую власть. За организацию ее в обеих странах взялись те, которые уже ранее были в душе республиканцами или сделались таковыми после переворота.

Во Франции 1792-1793 годов повторилось то, что было в Англии сороковых годов XVII века. Там, именно в борьбе с Карлом I, все были единодушны, но потом разделились на партии приверженцев старой конституции и желавших внести в нее радикальные изменения, и когда последняя победила, то и в ней произошел раскол между конституционными монархистами и республиканцами, да и среди последних явились более крайние, которые были недовольны формою установившейся в стране республики. Политическое развитие шло от более умеренных к более крайним, и дело доходило до междоусобия.

То же мы видим и во Франции, где конституционалистов сменили республиканцы, сами разделившиеся (на жирондистов и монтаньяров или якобинцев) и вступившие в борьбу, в которой победили более крайние. Россия тоже не избежала этого пути.

И во Франции и в России борьба шла не только за власть, но и за свободу, притом не только за свободу общественную, но и за личную. Абсолютная монархия не допускала ни полной религиозной свободы, ни свободы слова, печати, собраний, союзов и не признавала личной неприкосновенности, пользуясь произвольными арестами, чрезвычайными судами и т.п. для борьбы с «крамолой».

Французская революция провозгласила права человека и гражданина в торжественной декларации, существенное содержание которой входило потом во все конституции и самой Франции и других стран, не исключая и России, где мы находим это в манифесте 17-го октября 1905 года и в основных законах 1906 года.

Но одно дело провозгласить, обещать, другое – осуществить, исполнить. Во Франции старое правительство было бессильно, чтобы самому нарушать свободу граждан, но у нас обещания манифеста оставались неисполнившимися почти 12 лет.

С другой стороны, исполнялись ли  они новою, революционною властью? Если мы обратимся к истории французской революции, то увидим, что в борьбе за власть здесь стали прибегать к тем же средствам и способам, которыми пользовалась и старая монархия. В новом часто возрождается старое, ибо сильны привычки, слишком устойчивы нравы. Свобода не дается народам сразу не только в смысле ее завоевания, но и в другом смысле, умении пользоваться ею.  Абсолютная монархия, угнетавшая свободу, не могла воспитывать подданных в свободе и к свободе. Свобода, как и царство Божие, должна быть внутри нас, в наших мыслях и чувствах, в привычках и в правах и сопровождаться уважением к чужой свободе.

Свободный человек не своевольствует, не насильничает. Это многие забывали или не знали во Франции, как не хотят иные знать и у нас. Фактическое подавление свободы у французов одной из республиканских партий подготовило то событие, которое  в 1799 году передало власть в руки одного – опасность, которой во что бы то ни стало нужно избежать России, как этого в середине XVII века избежала Англия после

кратковременного властвования военного вождя Кромвеля.

 

Перейдем к другой стороне обеих революций.

Абсолютная монархия во Франции, как и самодержавие в России, одинаково охраняли сословный строй общества, который уже разрушался самой жизнью.  Нация делилась во Франции на отдельные сословия: духовенство, дворянство и так называемое  третье сословие, т.е. всех остальных. Первые два сословия были привилегированными, т.е. пользовались особыми правами и преимуществами по отношению к занятию должностей, по подсудности, по отношению к платежу налогов. Между тем во французской политической литературе XVIII века, была очень популярна идея «естественного права», по которому все люди рождаются свободными и равными в правах. Революция взялась осуществить и эту идею. Она провозгласила равенство всех перед общими законами, отменила все привилегии, упразднила деление нации на сословия, уничтожила всякие титулы и звания, иначе говоря, демократизировала общество, признав только одно звание «граждан». Нужно сказать, что это было самое прочное приобретение революции, которое и взялся оберегать новый владыка Франции Наполеон, лишивший ее свободы.

Развитие русской революции идет в том же направлении гражданского равноправия. Почва для него была расчищена в эпоху «великих реформ» Александра II, но эти реформы остановились на полдороге, и сословный строй сохранился в России до 1917 года, подобно тому, как он существовал и во Франции перед 1789 годом.

От гражданского равноправия нужно отличать политическое. Французские государственные чины, созванные в 1798 году и начавшие революцию, когда превратились в национальное собрание, были представительством отдельных сословий. Но и тогда, когда была принята мысль об единой безсословной нации, в конституции 1791 года право выбирать народных представителей дано было не всему населению, а только одной  его части, обладавшей некоторым, хотя и очень незначительным цензом, указывавшим на известную материальную обеспеченность.

После крушения монархии в августе 1792 года во Франции было введено всеобщее избирательное право, бывшее осуществлением идеи и политического (не только гражданского)  равенства. У нас основные законы 1906 года с дополнившим их распоряжением власти о новых условиях выборов в 1907 году создали Государственную Думу на началах сословности и имущественного ценза, но революция 1917 года провозгласила всеобщее избирательное право, т.е. политическое равноправие, распространив его и на женщин.

Всеобщее избирательное право просуществовало до  конца революции, но потом не возобновлялось  до революции 1848 года. Население сначала еще не дорожило им, так как гражданским равноправием, и политическое равенство на долгое время постигла участь свободы.

Народные массы во Франции мало понимали в чисто-политических вопросах и больше дорожили улучшением своего экономического быта. Крестьянство стремилось освободиться от так называемых феодальных прав, рабочие – от цеховых стеснений, но это были совсем другие вопросы, не похожие на те аграрный и рабочий вопросы, которые были поставлены перед русскою жизнью. Сходство  между Францией и Россией здесь разве только в том, что в обеих странах народные массы охотно шли за теми, кто обещал удовлетворить их социальные требования. Сначала во Франции шли за революционерами, как потом за Наполеоном.

В обеих революциях важное значение получил вопрос о войне.

Здесь мы видим разницу. Во-первых, война Франции с теми же Австрией и Пруссией, что и у России, началась только через три года после начала революции, а в России, наоборот, революция началась на третьем году войны. Во-вторых, во Франции население проявило величайшую энергию, и чем партия была «левее», тем более она стояла за войну до конца. Мы знаем, что у нас наблюдается противоположное. В этом одно из главнейших отличий русской революции от французской. Равным образом, главные представители революционной идеи во Франции были сторонниками «единой и нераздельной республики» и страстно боролись с тем, что называли «федерализмом».

Почему возникла такая разница, об этом было бы долго распространяться, но для понимания вообще различий, существующих между обеими революциями, нужно иметь в виду, что, не будучи исключительно политическою, французская революция еще не знала того фактора, который обязан своим происхождением XIX веку и впервые проявился в своем действии только в революцию 1848 года.  Я имею в виду здесь социализм, как особое выработанное учение и как организацию особых партий.

Французская революция находилась в своем восходящем развитии пять лет, т.е. до 1794 года, а с этого года она пошла на убыль, пока не докатилась до военного переворота Наполеона Бонапарта, будущего императора французов и их неограниченного владыки.

В каждой революции все индивидуально, все идет по-своему, хотя бы отдельные стороны и отдельные моменты напрашивались сами на сравнение. Но сравнение своего с чужим даже по отношению к несходствам, помогает лучше понимать свое.  Нам не по одной исторической любознательности полезно и важно быть знакомым с историей европейских революций, начиная с великой французской, ибо мы переживаем по-своему многое такое, что уже переживалось другими народами.

Исторический опыт дело важное. Погибали монархии, но погибали и революции. Так погибла великая французская революция, ослабившая себя междоусобием и сделавшаяся предметом насилия со стороны военного деспота.  И вторая республика во Франции, учрежденная в 1848 году, была вскоре уничтожена другим Наполеоном, племянником первого. В этом смысле история Франции со времени великой революции очень поучительна.  История – зеркало, которое хорошо ли дурно ли, но все-таки отражает прошлое, будучи же обращено к будущему, затуманивается и перестает быть зеркалом.

Но прошлое тем не менее может служить будущему, научая  того, кто хочет научиться, избегать ошибок и тем самым находить верные пути к осуществлению истины и справедливости.

***

ПОЛИТИЧЕСКОЕ ОБОЗРЕНИЕ. ПРОБЛЕМА ВЛАСТИ (журнал «Нива» 1917 г. репринтное издание).

(Профессора К.Н.Соколова).

Основной вопрос, над  разрешением которого судорожно и бесплодно бьется революционная Россия, есть вопрос о создании твердой и сильной власти. Проблема власти – это проблема политического авторитета. Падению власти царского самодержавия предшествовало разложение авторитета.  Когда признание власти сменилось ее отрицанием, а уважение к ней уступило место презрению и отвращению, грозная по форме организация власти рухнула в прах. В первые дни после революции Временное Правительство, назначенное Государственной Думой и санкционированное Петроградским Советом Рабочих и Солдатских Депутатов, явилось носителем нового политического авторитета и обладателем всей полноты государственной власти.

С тех пор  неоднократно менявшееся в своем личном составе, но неизменное, как учреждение, Временное Правительство понемногу растратило свой капитал политического авторитета.  Поэтому-то и власть его, не умаленная с формальной точки зрения, утратила свойства твердости и силы. Многочисленные личные перемены и всевозможные попытки так или иначе наладить его отношения  к существующим в стране общественным организациям и преследуют цель подвести прочный фундамент политического авторитета под здание революционной власти. От успешного  разрешения этой задачи зависит судьба нового государственного порядка в России.

Роль Государственной Думы в истории февральской революции была так велика именно потому, что в ней революционная Россия нашла готовый источник политического авторитета. За время последней борьбы со старым режимом Государственная Дума сосредоточила на себе все народные симпатии и надежды. Ореол Думы в глазах страны был необыкновенно велик, популярность руководящих думских деятелей возросла чрезвычайно. По каждому крупному вопросу государственной жизни все ждали слова Думы. Все были убеждены, что в момент катастрофы Дума станет исходным и опорным пунктом новой организации государства. Так оно на деле и случилось. Государственная Дума «возглавила» революцию и обеспечила почти безболезненный переход от старой государственности к новой.

Но вскоре обнаружилось, что выполнив эту историческую свою миссию, Государственная Дума исчерпала самое себя. Представительное собрание, составлявшее органическую часть старого государственного порядка и избранное на началах очень ограниченного избирательного права, пережило свою среду и свою законную основу. Но это переживание длилось недолго, несколько кратких недель. А потом, когда революционное движение развернулось во всю ширь, вызванные к жизни революцией демократические силы отвергли авторитет Думы 3-го июня – Думы помещиков и капиталистов. Временное Правительство только в октябре собралось распустить Государственную Думу. Но эта хирургическая операция была произведена над политически-мертвым телом.

Государственная Дума умерла гораздо раньше. Когда? Точно ответить на этот вопрос невозможно, потому что длительные общественные процессы не поддаются измерению календарными датами. Но 27-го апреля, в день открытия первой Государственной Думы, было устроено в Таврическом дворце соединенное заседание членов Думы всех четырех созывов. Это заседание не встретило никакого отклика в стране. Государственная Дума, не только дума четвертого созыва, а Дума вообще,  Дума, как учреждение, уже тогда окончила свои дни.

Если Государственная Дума явилась своего рода соединительным звеном между Россией царской и Россией революционной, то Советы Рабочих и Солдатских Депутатов всецело связаны с революцией. Знаменитый историк Тэнь указывает, что в революционное время толпа, собравшаяся на улице столицы, часто присваивает себе право говорить и действовать от имени народа. Действительно так обыкновенно возникают «самочинные» революционные организации, занимающиеся «революционным творчеством». Успех таких организаций определяется тем, в какой степени им удается угадать настроение народа, и в какой степени их деятельность отвечает его желаниям.

Организация явно «самочинная» Петроградский Совет Рабочих и Солдатских депутатов, конечно, не был никем уполномочен на создание всероссийской правительственной власти. Это не помешало Петроградскому Совету принять видное участие в образовании Временного Правительства и в составлении его программы. В дальнейшем Петроградский Совет, через посредство своего Исполнительного Комитета, осуществлял самый бдительный надзор за деятельностью власти, а при возникновении первого коалиционного правительства делегировал в его состав  своих ответственных министров.  Мало-помалу авторитет Петроградского Совета стал перевешивать и, наконец, совершенно поборол авторитет Государственной Думы. Но  в то же время у Петроградского Совета появились  соседи и конкуренты. Солдатские и рабочие массы на всем пространстве России создали сеть своих «полномочных органов», и вскоре над всеми Советами Депутатов возникла новая надстройка Центральный Исполнительный Комитет Советов. Петроградский Совет отошел на второй план, как учреждение местного характера. Наступил период, когда Временное Правительство опиралось на Центральный Исполнительный Комитет и от него почерпало свой политический авторитет.

Но перемещение политического авторитета на этом не завершилось. С повсеместным образованием новых демократических органов самоуправления, Советам Депутатов пришлось разделить с ними свое влияние на широкие массы населения.  На сентябрьском Демократическом Совещании представители местных- самоуправлений впервые заняли место рядом с делегатами Советов. Из Демократического Совещания те и другие проникли наконец и во Временный Совет Российской Республики, в который кроме них оказались включенными и так называемые «буржуазные» элементы, раньше неполно и неправильно  представленные в Государственной Думе. Перед Временным Советом Российской Республики, естественно, померкнет и авторитет Центрального Исполнительного Комитета Советов. До Учредительного Собрания единственным возможным источником политического авторитета для Временного Правительства является отныне Совет Республики.

Совет Республики вместе с коалиционным правительством стоят в центре революционной русской государственности, на линии равнодействующей  ее движущих сил. Но есть течения, которые обозначились уже или только обозначаются в стороне от этой центральной линии, налево и направо от нее. Налево идет линия большевиков, которые силятся гальванизировать Советы Депутатов, вызвав их к новой жизни и под их фирмой захватить в свои руки власть. Направо едва лишь намечается линия контр-революционеров, разных оттенков, которые ждут банкротства революции, чтобы тогда на развалинах революционных организаций основать свой политический авторитет. Государственное развитие России в ближайшее время пойдет одним из этих путей:

путем создания сильной власти при поддержке Совета Республики, или путем захвата власти большевиками под фирмой Советов, или же путем организации правой контр-революции. Только в одной из этих трех форм может быть у нас разрешена проблема власти.

***

«ЕВГЕНИЙ ПОТЬЕ (к 25-летию его смерти)» (В.И.Ленин).

В ноябре прошлого, 1912, года минуло 25 лет со дня смерти французского поэта-рабочего Евгения Потье, автора знаменитой пролетарской песни «Интернационал» («Вставай, проклятьем заклейменный» и т.д.).

Эта песня переведена на все европейские  и не только европейские языки. В какую бы страну ни попал сознательный рабочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы чужаком ни чувствовал он себя, без языка, без знакомых, вдали от родины, - он может найти себе товарищей и друзей по знакомому напеву «Интернационала».

Рабочие всех стран подхватили песню своего передового борца, пролетария-поэта, и сделали из песни всемирную пролетарскую песнь.

И рабочие всех стран чествуют теперь Евгения Потье. Его жена и дочь еще живы и живут в нищете, как жил всю жизнь автор «Интернационала». Он родился в Париже 4 октября 1816 года. Ему было 14 лет, когда он сочинил свою первую песню, и эта песня называлась – «Да здравствует свобода!». В 1848 году, в великой битве рабочих  с буржуазией, он участвовал как баррикадный борец.

Потье родился в бедной семье и всю жизнь оставался бедняком, пролетарием, зарабатывая на хлеб упаковкой ящиков, а впоследствии рисованием по материи.

С 1840 года он откликался  на все крупные события в жизни Франции своей боевой песней, будя сознание отсталых, зовя рабочих к единству, бичуя буржуазию и буржуазные правительства Франции.

Во время великой Парижской Коммуны (1871 г.) Потье был избран членом ее. Из 3600 голосов за него было подано 3352. Он участвовал во всех мероприятиях Коммуны, этого первого пролетарского правительства.

Падение Коммуны заставило Потье бежать в Англию и в Америку. Знаменитая песня «Интернационал» написана им в июне 1871 года, на другой день, можно сказать, после кровавого майского поражения…

Коммуна подавлена.., а «Интернационал» Потье разнес ее идеи по всему миру, и она жива теперь более, чем когда-нибудь.

В 1876 году, в изгнании Потье написал поэму: «Рабочие Америки к рабочим Франции». Он обрисовал в ней жизнь рабочих под игом капитализма, их нищету, их каторжный труд, их эксплуатацию, их твердую уверенность в грядущей победе их дела.

Только девять лет спустя после Коммуны вернулся Потье во Францию и сразу вступил в «Рабочую партию». В 1884 году был издан первый том его стихов. В 1887 – второй под названием: «Революционные песни».

Ряд других песен поэта-рабочего был издан уже после его смерти.

 8-го ноября 1887 года парижские рабочие проводили на кладбище Pere Lachaise, где похоронены расстрелянные коммунары, прах Евгения Потье. Полиция устроила побоище, вырывая красное знамя. Громадная толпа участвовала в гражданских похоронах. Со всех сторон неслись крики: «Да здравствует Потье!».

Потье умер в нищете. Но он оставил по себе поистине нерукотворный памятник. Он был одним из самых великих  пропагандистов посредством песни. Когда он сочинял свою первую песнь, число социалистов рабочих измерялось, самое большее, десятками. Историческую песнь Евгения Потье знают теперь десятки миллионов пролетариев… (Полн. собр. соч., т.22, с. 273-274).

***

ИНТЕРНАЦИОНАЛ. (Эжен Потье).

Гражданину Гюставу Лефрансе, члену Коммуны.

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разроем

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем!

Никто не даст нам избавленья,

Ни бог, ни царь и не герой:

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнет рукой умелой,

Отвоевать свое добро, -

Вздувайте горн и куйте смело

Пока железо  горячо!

Довольно кровь сосать, вампиры,

Тюрьмой, налогом, нищетой!

У вас – вся власть, все блага мира,

А наше право – звук пустой!

Мы жизнь построим по-иному –

И вот наш лозунг боевой:

Вся власть – народу трудовому,

А дармоедов  всех долой!

Презренны вы в своем богатстве,

Угля и стали короли!

Вы ваши троны, тунеядцы,

На наших спинах возвели.

Заводы, фабрики, палаты –

Все нашим создано трудом.

Пора! Мы требуем возврата

Того, что взято грабежом.

Довольно, королям в угоду,

Дурманить нас в чаду войны!

Война тиранам! Мир народу!

Бастуйте, армии сыны!

Когда ж тираны нас заставят

В бою геройски пасть за них, -

Убийцы, в вас тогда направим

Мы жерла пушек боевых!

Лишь мы работники всемирной

Великой армии труда,

Владеть землей имеем право,

Но паразиты – никогда!

И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас все так же солнце станет

Сиять огнем своих лучей.

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской.

***

КОММУНА ВЫЖИЛА, ОДНАКО.

Пережившим кровавую неделю.

Ее убило солдатье,

Расстрелами кичась,

И знамя славное ее

Они втоптали в грязь.

Толпа убийц из всех клоак

Победой хвасталась со смаком.

Пусть это так,

Мой милый Жак,

Коммуна выжила, однако.

Как хлеб, кося людей в тот май, -

Он памятен навек! –

Версальцы сняли урожай

В сто тысяч человек.

Сто тысяч мертвых – не пустяк.

На бойне нажилась клоака.

Пусть это так,

Мой милый Жак,

Коммуна выжила, однако.

Дюваль, Флуранс, Риго, Варлен –

Расстреляны они;

Ферре, Мильер и Муален

Убиты в эти дни…

Хотел отсечь ей руки враг,

Ее терзал и мучил всякий.

Пусть это так,

Мой милый Жак,

Коммуна выжила, однако.

Нет меры злодеяньям их:

Они – пусть знает свет –

Добили раненых, больных,

Ворвавшись в лазарет.

В крови весь пол, любой тюфяк,

В крови – ручьем вокруг барака…

Пусть это так,

Мой милый Жак,

Коммуна выжила, однако.

И полицейский журналист

Блевотиной своей,

Пролитой на газетный лист,

Марал моих друзей.

Тут был Дюма, Дю Кан – мастак

По грязной клевете и вракам…

Пусть это так,

Мой милый Жак,

Коммуна выжила, однако.

Навис дамоклов меч. И дня

Ждет, чтоб, воров казня

Упасть. Валлеса хороня,

Все это понял я.

Мы строем шли, был четок шаг.

Мы шли, как армия, в атаку.

Пусть это так,

Мой милый Жак,

Коммуна выжила, однако.

Короче, закипает кровь

У Марианны. Ей –

«Да здравствует Коммуна!» - вновь

Воскликнуть бы скорей!

Иуды видят наш кулак.

Пусть знает каждая собака:

- Не будет так!

Пусть хищен враг,

Коммуна выжила, однако.

(Эжен Потье).

***

ВОССТАНИЕ.  (Эмиль Верхарн, стихи Э.Верхарна любил В.И.Ленин).

Улица быстрым потоком шагов,

Плеч и рук, и голов

Катится в яростном шуме,

К мигу безумий,

Но вместе –

К свершеньям, к надеждам и к мести!

Улица грозная, улица красная,

Властная,

В золоте пышном заката,

В зареве ярком, окрасившем твердь.

Вся смерть

Встала в призывах набата.

Вся смерть,

Как ожившие дико мечты,

Встала в огнях и неистовых криках!

Головы чьи-то на пиках

Словно на стеблях цветы.

Ярость великая,  с пламенным ликом,

С радостным криком,

С кровью, бушующей в жилах,

Встала на груде камней.

Все она может! Все она в силах!

Одно лишь мгновенье

Даст более ей,

Чем целых веков тяготенье.

Люди празднуют праздник кровавый,

Люди проходят и красны, и пьяны,

Люди проходят по мертвым телам.

Солдаты не знают, кто правый, неправый,

Стучат, как всегда, барабаны,

Но пальцы устали касаться к куркам.

Толпы народа проходят за толпами следом

Сквозь ужас, под звоном красных знамен,

К началу новых времен,

К победам!

Убивая, - творить, обновлять!

С ненасытной природой вонзать

Зубы в святую мишень!

В великий безумием день

Пряжу для жизни ликующей прясть

Иль жертвой строительной пасть!

Умирая, - творить, обновлять!

Смерть, машинально беря на прицел,

Треском сухим разряжаемых ружей

Валит в кровавые лужи

Груды причудливо скорченных тел,

Стоявших, за миг, в полусне столбняком.

Подавлена давка молчаньем свинцовым!

Трупы изорваны залпом, простерты;

Обнажился, забыв о пристойности, мертвый;

Отблеск пожара на лицах у всех –

Словно чудовищный смех!

Колокол черный гудит в тишине.

В яростном бое, рыдая и споря,

Хриплые звуки плывут к вышине,

Как валы возмущенного моря.

Торопясь, задыхаясь, взывает набат

(Так сердца перебоем стучат),

Но часто настойчивый звук,

Как голос, пресекшийся вдруг,

Бессильно смолкает,

И десяток пылающих рук

Кресты колокольни ласкает.

Чу! Залп!

Толпа – перед входом сумрачных мэрий,

Державших весь город под тяжкой пятой,

Давивших порывы к мечте золотой,

Качает, ломает тяжелые двери;

Засовы трещат, и взлетают замки;

Отдают из утроб сундуки

Расчетные книги, счета и бумаги;

Их факелы лижут своим языком, -

И помнят о черном былом

Лишь черного дыма зигзаги!

Взвились над балконами красные флаги,

И, падая, кто-то руками раскинул в пространстве пустом!

Своеволье и буйство везде.

Христос, в полумраке церквей,

Сорванный кем-то с распятья,

Повис на последнем гвозде,

Простирая бессильно объятья;

Лужами разлит елей;

Разбиты стекла мадонн;

Оплеваны лики икон;

Пол убелен

Снегом причастья,

И по ним проложили  немало дорог

Следы святотатственных ног.

Самоцветные камни убийств и возмездий

Горят, словно взоры далеких созвездий.

Город сверкает,

Как исполин золотой, облеченный в багрец!

Город во мглу простирает

Свой, опоясанный пламенем ярким, венец!

Поля и селенья, безмолвно простерты,

Следят, не решаясь дышать.

Как некто во глуби громадной реторты

Жизнь и безумие хочет смешать.

Как дым, подымаясь из бури народной,

Метет небосвод безответно-холодный.

Убивая, твори, обновляй,

Иль пади и умри!

Открой или руки о двери сломай, -

Ты, искра в сияньи встающей зари!

И что бы судьба ни судила, -

Сквозь сонмы веков нас влечет,

Спеша, задыхаясь, безвестная Сила,

Роковая Сила – вперед!

***

Свобода! пусть другие не верят в тебя,

но я верю в тебя до конца! 

(У. Уитмен).

ЕВРОПА .

Вдруг из затхлой и сонной берлоги, из берлоги рабов,

Она молнией прянула, и сама себе удивлялась,

И топтала золу и лохмотья, и сжимала глотки королей.

О надежда и вера!

О тоска патриотов, доживающих век на чужбине!

О множество скорбных сердец!

Оглянитесь на былую победу и снова идите в бой.

А вы, получавшие плату за то, что чернили Народ, - вы, негодяи, глядите!

За все пытки, убийства, насилия,

За тысячи подлых уловок, которыми лукавая знать выживала трудовые гроши у

бедноты простодушной.

За то, что королевские уста лгали им, надругались над ними,

Народ, захвативший власть, не отомстил никому и дворянских голов не рубил:

Он презирал жестокость королей.

Но из его милосердия выросла лютая гибель, и дрожащие монархи приходят

опять.

С ними их обычная свита: сборщики податей, поп, палач,

Тюремщик, вельможа, законник, солдат и шпион.

Но сзади всех, смотри, какой-то призрак крадется,

Неясный, как ночь, весь с головою укутан в бесконечную пунцовую ткань,

Не видно ни глаз, ни лица;

Только палец изогнутый, словно головка змеи,

Из багряных одежд появился и указует куда-то.

А в свежих могилах лежат окровавленные юноши,

И веревка виселицы туго натянута, и носятся пули князей, и победившие гады

смеются.

Но все это приносит плоды, и эти плоды благодатны.

Эти трупы юношей,

Эти мученики, повисшие в петле, эти сердца, пронзенные серым свинцом,

Холодны они и недвижны, но они где-то живут и их невозможно убить.

Они живут, о короли, в других, таких же юных,

Они в уцелевших собратьях живут, готовых снова восстать против вас,

Они были очищены смертью, умудрены, возвеличены ею.

В каждой могиле борца есть семя свободы, и из этого семени вырастет новый

посев.

Далеко разнесут его ветры, его вскормят дожди и снега.

Кого бы ни убили тираны, его душа никуда не исчезает,

Но невидимо парит над землею, шепчет, предупреждает, советует.

Свобода! Пусть другие не верят в тебя, но я верю в тебя до конца!

Что, этот дом заколочен? хозяин куда-то исчез?

Ничего, приготовьтесь для встречи, ждите его неустанно.

Он скоро вернется, вот уже спешат его гонцы.

(Уолт Уитмен, 1850).

ФРАНЦИЯ.

Великое время и место,

Резкий, пронзительный крик новорожденного, который так волнует материнское сердце.

Я бродил по берегу Атлантического океана

Я услышал над волнами детский голос,

Я увидел чудесного младенца, он проснулся с жалобным плачем от рева пушек,

от криков, проклятий, грохота рушимых зданий.

Но я не устрашился ни крови, струящейся по канавам, ни трупов, то

брошенных, то собранных в кучи, то увозимых в телегах,

Не отчаялся при виде разгула смерти, ни убоялся ни оружейной пальбы, ни канонады.

Бледный, в суровом молчании, что мог я сказать об этом взрыве давнего гнева?

Мог я желать, чтоб человек был иным?

Мог я желать, чтоб народ был из дерева или из камня?

Чтобы не было справедливого воздаяния времен и судьбы?

О Свобода! Подруга моя!

Здесь тоже патроны, картечь и топор припрятаны до грядущего часа,

Здесь тоже долго подавляемое нельзя задушить,

Здесь тоже могут восстать наконец, убивая и руша,

Здесь тоже могут собрать недоимки возмездья.

Поэтому я шлю этот привет через море

И не отрекаюсь от этих страшных родов и кровавых крестин,

Но, вспомнив тоненький плач над волнами, буду ждать терпеливо, с надеждой,

И отныне, задумчивый, но убежденный, я сохраню это великое наследство для всех стран мира.

С любовью обращаю эти слова к Парижу,

Где, надеюсь, найдутся певцы, что поймут их,

Ведь должна быть жива во Франции музыка тех лет.

О, я слышу, как настраивают  инструменты, скоро звук их заглушит враждебные голоса.

Я надеюсь, что ветер с востока принесет к нам торжественный марш свободы.

Он достигнет сюда, и, от радости обезумев,

Я побегу перелагать его в слова, воздать ему славу, -

И еще пропою тебе песню, подруга моя.

(Уолт Уитмен, 1860).

О ФРАНЦИИ ЗВЕЗДА.

О Франции звезда!

Была ярка твоя надежда, мощь и слава!

Как флагманский корабль, ты долго за собой вела весь флот,

А нынче буря треплет остов твой – без парусов, без мачт,

И нет у гибнущей, растерянной команды

Ни рулевого, ни руля.

Звезда померкшая,

Не только Франции, - души моей, ее надежд заветных!

Звезда борьбы, дерзаний, порыва страстного  к свободе,

Стремления к высоким, дальним целям, восторженной мечты о братстве,

Предвестье гибели для деспота и церкви.

Звезда распятая – предатель ее продал –

Едва мерцает над страною смерти, геройскою страной,

Причудливой и страстной, насмешливой и ветреной страной.

Несчастная! Не стану упрекать тебя за промахи, тщеславие, грехи,

Неслыханные бедствия и муки все искупили,

Очистили тебя.

За то, что, даже ошибаясь, всегда ты шла к высокой цели,

За то, что никогда себя не продавала ты, ни за какую цену,

И каждый раз от сна тяжелого, рыдая, просыпалась,

За то, что ты одна из всех твоих сестер, могучая сразила тех, кто над тобою

издевался,

За то, что не могла, не пожелала ты носить те цепи, что другие носят,

Теперь за все – твой крест, бескровное лицо, гвоздем пробитые ладони,

Копьем пронзенный бок.

О Франции звезда! Корабль, потрепанный жестокой бурей!

Взойди опять в зенит! Плыви своим путем!

Подобна ты надежному ковчегу, самой земле,

Возникнувшей из смерти, из пламенного хаоса и вихря,

И, претерпев жестокие, мучительные схватки,

Явившейся в своей нетленной красоте и мощи,

Свершающей под солнцем свой предначертанный издревле путь –

Таков и твой, о Франция, корабль!

Исполнятся все сроки, тучи все размечет,

Мучениям придет конец, и долгожданное свершится.

И ты, родившись вновь, взойдя над всей Европой

(И радостно приветствуя оттуда звезду Колумбии),

Опять, о Франции звезда, прекрасное искристое светило,

В спокойных небесах яснее, ярче, чем когда-нибудь,

Навеки воссияешь.

(Уолт Уитмен, 1871).

molot3.jpg

***

Это тебе революций кровавая Илиада!

Голодных годов Одиссея тебе!

(В.Маяковкий)

[все строки  Маяковского напечатаны без  ступенчатой разбивки]

***

ОБЛАКО В ШТАНАХ (В.Маяковский, 1914-1915 гг.)

(отрывки из поэмы)

Где глаз людей обрывается куцый,

главой голодных орд,

в терновом венце революций

грядет шестнадцатый год.

А я у вас – его предтеча;

я – где боль, везде;

на каждой капле слёзовой речи

распял себя на кресте.

Уже ничего простить нельзя.

Я выжег души, где нежность растили.

Это труднее, чем взять

тысячу тысяч Бастилий!

Идите, голодненькие,

потненькие,

покорненькие,

закисшие в блохастом грязненькие!

Идите!

Понедельники и вторники

окрасим кровью в праздники!

Пускай земле под ножами припомнится,

кого хотела опошлить!

Земле,

обжиревшей, как любовница,

которую вылюбил Ротшильд!

Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,

как у каждого порядочного праздника –

выше вздымайте, фонарные столбы,

окровавленные туши лабазников.

Изругивался, вымаливался, резал,

лез за кем-то вгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза,

вздрагивал, околевая, закат.

Уже сумасшествие. Ничего не будет.

Ночь придет, перекусит и съест.

Видите – небо опять иудит

пригоршнью обрызганных предательством звезд?

Дай им, заплесневшим в радости,

скорой смерти времени,

чтоб стали дети, должные подрасти,

мальчики – отцы, девочки – забеременели.

И новым рожденным дай обрасти

пытливой сединой волхвов,

и придут они – и будут детей крестить

именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию,

может быть, просто,

в самом обыкновенном Евангелии

тринадцатый апостол.

***

150 000 000  (В.Маяковский, 1919-1920 гг.)

(отрывки из поэмы).

150 000 000 мастера этой поэмы имя.

Пуля – ритм. Рифма – огонь из здания в здание.

150 000 000 говорят губами моими.

Ротационкой шагов  в булыжном верже площадей

напечатано это издание.

«Всем! Всем! Всем!

Всем, кто больше не может!

Вместе выйдите и идите!»

(подписи):

МЕСТЬ – ЦЕРЕМОНИЙМЕЙСТЕР.

ГОЛОД – РАСПОРЯДИТЕЛЬ.

ШТЫК.

БРАУНИНГ.

БОМБА.

                (три подписи: секретари).

Идем! Идемидем!

Го, го,

го, го, го, го,

го, го!

Спадают! Ванька! Керенок подсунь-ка в лапоть!

Босому, что ли на митинг ляпать?

Пропала Россеичка! Загубили бедную!

Новую найдем Россию. Всехсветную!

Иде-е-е-е-е-м!

Он сидит раззолоченный  за чаем с птифур.

Я приду к нему в холере. Я приду к нему в тифу.

Я приду к нему, я скажу ему:

«Вильсон, мол, Вудро*,

хочешь крови моей ведро?

И ты увидишь…»

[*Вильсон Вудро (1856-1924) – президент США в 1913-1921 годах,

один из вдохновителей вооруженной интервенции против Советской России]

И все эти сто пятьдесят миллионов людей, 

биллионы рыбин, триллионы насекомых,

зверей, домашних животных,

сотни губерний, со всем, что построилось,

стоит, живет в них,

все, что может двигаться, и все, что не движется,

все, что еле двигалось, пресмыкаясь, ползая, плавая -

лавою все это, лавою!

Чего полезли губерний туши

из веками намеченных губернаторами зон?

Что, слушая, небес зияют уши?

Кого озирает горизонт?

Оттого сегодня на нас устремлены

глаза всего света

и уши всех напряжены,

наше малейшее ловя,

чтобы видеть это,

чтобы слушать эти слова:

это – революции воля,

брошенная за последний предел,

это  - митинг, в махины машинных тел

вмешавший людей и зверьи туши,

это – руки, лапы, клешни, рычаги,

туда, где воздух поредел,

вонзенные в клятвенном единодушье.

Россия вся  единый Иван,

и рука у него – Нева,

а пятки – каспийские степи.

Революция царя лишит царева званья.

Революция на булочную бросит голод толп.

Но тебе какое дам названье,

вся Россия, смерчем скрученная в столб?!

Совнарком – его частица мозга, -

не опередить декретам скач его.

Сердце ж было так его громоздко,

что Ленин еле мог его раскачивать.

Красноармейца можно отступить заставить,

коммуниста сдавить в тюремный гнет,

но такого в какой удержишь заставе,

если такой шагнет?!

Гром разодрал побережий уши,

и брызги взметнулись земель за тридевять,

когда Иван, шаги обрушив,

пошел грозою вселенную выдивить.

(продолжение отрывков ниже)

***

ПРИНЯТИЕ РЕВОЛЮЦИИ.

zalp.jpg

Крейсер «Аврора» на Неве в ночь на 25 октября 1917 года.

Николай Купреянов. 1922

«Было жутко и весело. Мы дышали всеобъемлющей новизной будущего, горели энергией молодости», - вспоминал свои настроения тех дней «поэт-футурист» В. Каменский.

Ю. Анненков: Движимый любопытством, я несколько раз в период Октябрьской революции побывал в Смольном институте. Окруженный броневиками, он был неузнаваем. Много народа – многочисленные солдатские и рабочие депутаты в засаленных тужурках и рваных шинелях без погон.  Топот валенок и сапог по почерневшему паркету, неистребимый запах махорки, густой табачный дым. Кое-где был слышен могучий храп неприхотливо привалившихся на полу, где придется, посетителей Смольного.

Возле двери, ведущей в кабинет Ленина, постоянно стояли то один, то два вооруженных красногвардейцев. На двери осталась металлическая  дощечка с надписью: «Классная дама»… В ночь на 26 октября после взятия Зимнего дворца и ареста Временного правительства я снова побывал в Смольном, где до 5 часов утра заседал Съезд Советов. На трибуне появился Ленин, вернувшийся из своего подполья и встреченный бурными рукоплесканиями. После его выступления – снова шквал аплодисментов, возгласы: «Ленин! Ленин! Да здравствует Ленин!» Под сводами переполненного до отказа зала звучит «Интернационал».

«Петроградская газета» от 29 октября: Расстрел священника во время крестного хода. Толпа убила его. В самый разгар братоубийственного сражения, когда Царское Село занимали войска Керенского, о. Иоанн Кочуров был схвачен толпой… Гибель Ю. Вуича 15-ти лет. Толпа схватила его и, приняв за юнкера, расправилась самосудом…Убийство профессора П.Розенбаха… Во власти воров и разбойников… Неужели святая свобода, завоеванная кровью, выродится в Петрограде в свободу грабежей, в свободу воровских шаек? Страшно поверить в это…

Заголовки статей кричат: «Грабеж под видом обыска!» - «Грабеж под наркозом» - «Дерзкий грабеж» - «Набеги громил»…

И.Бунин «Окаянные дни»:

«А потом я плакал слезами и лютого горя и какого-то болезненного восторга, оставив за собой и Россию, и всю свою прежнюю жизнь, перешагнув новую русскую границу, границу в Орше, вырвавшись из этого разливанного моря страшных, несчастных, потерявших всякий образ человеческий, буйно и с какой-то надрывной страстью орущих дикарей, которыми были затоплены буквально все станции, начиная от самой Москвы и до самой Орши, где все платформы и пути были буквально залиты рвотой и испражнениями…»

 

Блок и революция.

А это кто? Длинные волосы

И говорит вполголоса:

«Предатели! Погибла Россия»…

Должно быть, писатель,

Вития…

(А.Блок. Двенадцать).

«Россия гибнет», «России больше нет», «вечная память России» - слышу я вокруг себя. Но передо мной Россия, та, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши великие писатели; тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой. Россия – буря. Демократия приходит «опоясанная бурей», - говорил Карлейль. России суждено пережить муки, унижения, разделения, но она выйдет из этих унижений новой и по-новому великой.

Надо вот сейчас понять, что народ русский, как Иванушка-дурачок, только что с кровати схватился и что в его мыслях, для старших братьев если не враждебных, то дурацких, есть великая творческая сила…

o Почему дырявят древний собор? – Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.

o Почему валят столетние парки? – Потому, что сто лет  под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему – мошной, а дураку – образованностью.

Все так. Я  знаю что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности; а все, однако, замалчивают.

Я не сомневаюсь ни в чьем личном благородстве, ни в чьей личной скорби; но ведь за прошлое отвечаем мы? Мы – звенья единой цепи. Или на нас не лежат грехи отцов? – Если этого не чувствуют все, то должны чувствовать «лучшие».

Что же вы думали? Что революция – идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ – паинька? Что сотни жуликов, провокаторов, черносотенцев, людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить то, что плохо лежит? И, наконец, что так «бескровно» и так «безболезненно» и разрешится вековая распря между «черной» и «белой» костью, между «образованными» и «необразованными», между интеллигенцией и народом?

Выступив против своего «клана», Блок навлек на себя сущую анафему.

Из его дневника: 14 января 1918. Происходит совершенно необыкновенная вещь: «интеллигенты», люди, проповедовавшие революцию, «пророки революции», оказались ее предателями…

Я слишком долго относился к литераторам как-то особенно, полагая, что они отмеченные…  На деле вся их революционность была кукишем в кармане царскому правительству… Несчастную Россию еще могут продать… 22 января. Звонил Есенин, рассказывал о вчерашнем «Утре России» в Тенишевском зале. Гизетти и толпа кричали по адресу его, А.Белого и меня – «изменники». Не подают руки. Кадеты и Мережковские (Дмитрий Мережковский и его жена Зинаида Гиппиус) злятся на меня страшно. Статья «искренняя», но «нельзя простить».

Господа, вы никогда не знали России и никогда ее не любили. Правда глаза колет.

 

Два полюса настроений, две «правды» русской интеллигенции.

o Правда Бунина и значительной части старой русской интеллигенции: революция – гибель, конец России; и в ответе за эту гибель большевики и русский народ – темный, зверски-жестокий, враждебный культуре. 

o «Конечно, большевики настоящая «рабоче-крестьянская власть». Она осуществляет «заветнейшие чаяния народа». А уж известно, каковы «чаяния» у этого «народа», призываемого теперь управлять миром, ходом всей культуры, права, чести, совести, религии, искусства...»

o Правда Блока: революция – возмездие, предначертанный свыше путь России. В ответе МЫ ВСЕ…

o «Идет не хам каннибал, что растопчет цветы в вашем саду… Пришел гениальный ребенок – народ русский. Вы должны ему помочь найти верную дорогу!»

o Этот призыв А.Луначарского находил живой отклик у Блока, у значительной части творческой, прежде всего молодой интеллигенции.

Максим Горький в феврале 1918 года, в своей газете «Новая жизнь»:

«Становится ясно, что не только о каком-нибудь мужестве  и революционном достоинстве, но даже о самой элементарной честности применительно к политике народных комиссаров говорить не приходится. Перед нами компания авантюристов, которые ради собственных интересов, ради промедления на несколько недель агонии своего гибнущего самодержавия, готовы на самое постыдное предательство интересов родины и революции, интересов российского пролетариата, именем которого они бесчинствуют на вакантном троне Романовых».

Страшное и какое же верное предвидение! Особенно страшное, если заглянуть вперед, в годы «великого перелома», когда осыпанный ласками «авантюристов и предателей революции», Горький будет своим авторитетом оправдывать и прикрывать фальсифицированные процессы, строительство Беломорканала, Соловки… Но осенью-зимой 1917-1918 года все звучало иначе.

У чутких, остродумающих  и чувствующих людей к 1922 году от «счастья Революции», от безоглядной веры в ее правоту мало что могло остаться. «Если погибнет революция, лучше бы погибнуть вместе с нею» - отчаянно выкрикнул в 1919 году идеолог футуризма Пунин. Революция – та, в которую поверил Блок, поверил русский авангард начала века – погибла…

«По родимой стороне

Горе знай  себе гуляет –

Счастье ж где-то ковыляет…» (Д.Бедный, 1917 г.)

***

150 000 000  (В.Маяковский).

(продолжение отрывков из поэмы).

Вселенная вся,  а не жалкая Этна,

народов лавой брызжущий кратер.

Ревя несется странами стертыми

живое и мертвое от ливня лав.

Одни к Ивану бегут с простертыми

руками, другие – к Вильсону стремглав.

Из мелких фактов будничной тины

выявился факт один:

вдруг  уничтожились все середины –

нет на земле никаких середин.

Ни цветов, ни оттенков, ничего нет –

кроме цвета, красящего в белый цвет,

и красного, кровавящего цветом крови.

Багровое все становилось багровей.

Белое все белей и белее.

Иван через царства шагает по крови,

над миром справляя огней юбилеи.

Выходит, что крепости строили даром.

Заткнитесь, болтливые пушки! Баста!

Над неприступным прошел Гибралтаром.

И мир океаном Ивану распластан.

(продолжение отрывков ниже)

vsadniki.jpg

 «РАСКРОЕМ КРАТКУЮ ХРОНИКУ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ…» (Ю.Поляков «За боем бой»).

Что же происходило в революционной России тогда, в начале боевого восемнадцатого года? Жизнь стремительно обновлялась, каждый день, каждый час приносила все новые и новые события – радостные, обнадеживающие и трагические. Раскроем краткую хронику гражданской войны, пробежим хотя бы несколько строк:

1918 год.

1 января – В Петрограде совершена попытка покушения на В.И.Ленина. Атаман Дутов перерезал железную дорогу на Оренбург.

2 января – Разрыв дипломатических отношений с боярской Румынией.

3 января – Объявление России Федеративной Советской Социалистической Республикой.

4 января – I Сибирский съезд Советов высказался за вооруженную поддержку Советской власти.

5 января – В Петрограде открылось Учредительное собрание, большинство в котором представляли крайне правые партии. Собрание отказалось утвердить декреты Совнаркома.

6 января – Правоэсеровская демонстрация в поддержку Учредительного собрания.

6 января – Декрет о роспуске Учредительного собрания, который был выполнен с помощью красноармейцев и балтийских моряков…

15 января – Декрет об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

29 января – Декрет об организации Рабоче-Крестьянского Красного Флота.

1 (14) февраля – Введение западно-европейского календаря…

17 мая – Мятеж максималистов и левых эсеров в Самаре.

24 мая – Образовано Управление рабочее-крестьянского военно-воздушного флота.

25 мая – Начался мятеж чехословацкого корпуса.

27 мая – Белочехи захватили Челябинск, начали наступление на Троицк и в направлении Уфы и Екатеринбурга.

29 мая - ВЦИК вынес постановление о переходе к всеобщей воинской повинности рабочих и беднейших крестьян…

Из материалов 8 совета партии социалистов-революционеров:

«Основной задачей всей русской демократии является борьба за решение социально-политических задач, выдвинутых Февральской революцией. Главным препятствием для осуществления этих задач является большевистская власть. Поэтому ликвидация ее составляет очередную и неотложную задачу всей демократии».

Из постановления ВЦИК от 14 июня 1918 года.

Принимая во внимание:

1) что Советская власть переживает исключительно трудный момент, выдерживая одновременно натиск как международного империализма, так и его союзников внутри Российской Республики, не стесняющихся в борьбе против рабоче-крестьянского правительства никакими средствами, от самой бесстыдной клеветы до заговора и вооруженного восстания;

2) что присутствие в советских организациях представителей партий, явно стремящихся дискредитировать и низвергнуть власть Советов, является совершенно недопустимым;

3) что… представители партий – социалистов-революционеров (правых и центра) и российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков), вплоть до самых ответственных, изобличены в организации вооруженных выступлений против рабочих и крестьян в союзе с явными контрреволюционерами – на Дону с Калединым и Корниловым, на Урале с Дутовым, в Сибири с Семеновым, Хорватом и Колчаком и, наконец, в последние дни с чехословаками и примкнувшими к последним черносотенцами, - Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет Советов постановляет:

Исключить из своего состава представителей партий – социалистов-революционеров (правых и центра) и российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков), а также предложить всем Советам рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов удалить представителей этих фракций из своей среды…

Июль 1918 года.

6 июля – Начался контрреволюционный мятеж в Ярославле.

6-7 июля – Мятеж левых эсеров в Москве.

8 июля – Красные войска оставили Илецк, Уральск, Златоуст. Противник занял участок Мурманской  железной дороги от Мурманска до ст. Сорока.

10 июля – V Всероссийский съезд  Советов принял первую Конституцию Советского государства и постановление об организации Красной Армии, а также о привлечении на командные должности военных специалистов.

11 июля – Мятеж командующего Восточным фронтом эсера М. А.Муравьева в Симбирске…

Сентябрь 1918 года.

10 сентября – Советские войска освободили Казань.

11 сентября – Реввоенсовет республики определил структуру действующей армии, введя фронтовую организацию. Издан приказ об образовании Северного, Восточного и Южного фронтов, Западного района обороны.

12 сентября – Советские войска освободили Симбирск (Ульяновск).

16 сентября – Учрежден первый советский орден – орден Красного Знамени…

***

ХОРОШО (В.Маяковский).

(отрывок из поэмы)

Могилы копайте,

гроба копите –

Юденича рати

прут на Питер.

В обозах еды вкуснятся,

консервы – пуд.

Танков гусеницы

на Питер прут.

От севера идет

адмирал Колчак,

сибирский хлеб

сапогом топча.

Рабочим на расстрел,

поповнам на утехи,

с ним идут

голубые чехи.

Траншеи, машинами выбранные,

саперами Крым перекопан, -

Врангель крупнокалиберными

орудует с Перекопа.

Любят полковников

сентиментальные леди.

Полковники любят

поговорить на обеде.

- Я иду, мол,

(прихлебывает виски),

а на меня десяток

чудовищ большевицких.

Раз – одного,

другого - ррраз, -

кстати, как денди,

и девушку спас. –

Леди, спросите  у мерина сивого –

он как Мурманск разизнасиловал.

Спросите, как – Двина-река,

кровью крашенная,

трупы вы`тая, с кладью страшною

шла в Ледовитый.

Как храбрецы

расстреливали кучей

коммуниста одного,

да и тот скручен.

На первую республику рабочих и крестьян,

сверкая выстрелами, штыками блестя,

гнали армии, флоты катили

богатые мира, и эти и те…

Будьте вы прокляты,

прогнившие королевства и демократии,

со своими подмоченными

«фратэрнитэ» и «эгалитэ»!*

                    [*fraternite, egalite – фр. братство и равенство]

Посреди винтовок и орудий голосища

Москва – островком, и мы на островке.

Мы – голодные, мы – нищие,

с Лениным в башке и с наганом в руке.

kolchak.jpg

«В ВОСЕМНАДЦАТОМ ГОДУ» (Д. Фурманов).

Город стал неузнаваем: засеменил, заторопился, пропал в испуганной суете. Кому невтерпеж, укладывался заблаговременно, подобру-поздорову выбирался из города. Рада уверяла:

- Господа… господа… мы уйдем, господа, но всего лишь на несколько дней, а там клянемся поднять, взбудоражить Кубань, ополчить ее на «большевистские банды». Не будет Кубань порабощенной!..

Все ближе, отчетливей орудийная стрельба; все меньше надежды, что город удержится…

И вот в последнюю февральскую ночь, в первую мартовскую ночь по городу заскакали верховые, затарахтели авто, промчались бешено мотоциклетки…

Потом грузно, надсадисто поползла артиллерия… И странно было видеть среди этой мрачно отступавшей процессии то здесь, то там порхающие легкие колясочки, а в колясочках разодетых дам… Они попискивали и повизгивали, протестовали и негодовали, что не дают им свободно и быстро проехать, грозили жаловаться знатным своим мужьям. Это отступали жены полковничьи и генеральские – охраной им была артиллерия. Позади, замыкая шествие, эскадрон за эскадроном колыхались казацкие полки и видом были мрачны, зловеще-угрюмы, как эта черная похоронная ночь...

***

ОБМАНУТАЯ МАДАМ. (Д.Бедный, 1921 г.).

(Беглая русская буржуазия)

Английская газета «Морнинг пост» сообщает, что Международное бюро труда Лиги Наций (Франция, Англия, Италия и др.) решило произвести точную перепись всем русским беженцам, живущим сейчас за границей. Лига Наций намерена переправить их в Южную Америку.  Правительствам южноамериканских республик послан срочный запрос – подготовили ли они работу для русских беженцев?

Два миллиона саранчи

Про нас трещало за границею:

«Ах, коммунисты-палачи!

Ах, мы отплатим им сторицею!

Нас приневоливать к труду?!

Да что мы – сволочь? Черноблузники?

Зачем нам дома жить, в аду,

Когда в Европе есть «союзники?!»

- Мы все, мы все тебе вернем,

О, Франция гостеприимная!

У нас с тобою с каждым днем

Растет симпатия взаимная!»

Увы, расчетливый француз

Над симпатичной русской странницей

Стал издеваться, о конфуз! –

Как над невестой-бесприданницей:

«Пардон, мамзель!.. Пардон, мадам!..

(Ну как там в паспорте означено?)

Я ни сантима вам не дам..

И так уж сколько зря истрачено!

На ваши прелести мне – тьфу!

При всем при вашем обаянии

Для вас расходную графу

Я продолжать не в состоянии:

Увы, немецкие долги

Блистают…  русскими оттенками.

Знать, с немца снимешь сапоги,

Лишь став на грудь ему коленками.

Мадам, прошу вас… Же ву при!..

Позвольте ручку… До свидания!..

Не хнычьте ж, черт вас побери!

Вот где мне ваши все «страдания»!

Не я ль спасал вас столько лет

От большевистского насилия?..

Вот чемодан… и вот билет:

Прямой маршрут – «Париж – Бразилия»!

Ах, там чудесная страна!..

Природа – вроде как в Валенсии.

Вы там устроитесь… одна…

Не век же быть у всех на пенсии!

Пора… работать наконец!!»

«Работать?.. Где же?.. У плантаторов?..

Вы… вы – мерзавец! Вы – подллец!..

Вы – хуже всех эксплуататоров!

Вы… Что мне делать, боже мой? –

Мадам ударилась в истерику. –

Нет, нет… в Москву… в Москву… Домой…

Чем на плантации в Америку!..

Там… там… в Москве…» Ну, что же «там»?

Что до меня (без слов язвительных) –

Я б вас в Москву пустил, мадам,

И дал… три года принудительных».

***

smeh2.jpg

Осенью 1927 г. в связи с десятилетним юбилеем «Известий» был опубликован этот шарж на сотрудников газеты. Самый высокий и громкий – Маяковский, но он идет не первым. Тон задает Демьян Бедный, любимец партии, проживавший в кремлевской квартире и поддерживавший постоянные отношения со Сталиным.

***

150 000 000  (В.Маяковский).

(продолжение отрывков из поэмы).

Наружу выпустив скованные лавины,

земной шар самый

на две раскололся полушарий половины

и, застыв, на солнце повис весами.

Всеми сущими пушками над

площадью объявлен был

«чемпионат  

всемирной классовой борьбы!»

В ширь ворота Вильсону – верста,  

и то он

боком стал и еле лез ими.

Сапожищами подгибает бетон.

Чугунами гремит, железами.

Во Ивана входящего вперился он –

осмотреть врага,

да нечего смотреть –

ничего, хорошо сложен,

цветом тела в рубаху просвечивал.

У того – револьверы в четыре курка,

сабля в семьдесят лезвий гнута,

а у этого – рука и еще рука,

да и та за пояс ткнута.

Смерил глазом. Смешок по усам его.  

Взвил плечом шитье эполетово:

«Чтобы я – о господи! – этого самого?

Чтобы я не смог вот этого?!»

И казалось – растет могильный холм

посреди ветров обвываний.

Ляжет в гроб, и отныне никто,

никогда, ничего не услышит о нашем Иване.

Сабля взвизгнула. От плеча и вниз

на четыре версты прорез.

Встал Вильсон и ждет –

кровь должна б, а из

раны вдруг человек полез.

И пошло ж идти!

Люди, дома, броненосцы, лошади

в прорез пролезают узкий.

С пением лезут. В музыке.

О горе! Прислали из северной Трои

начиненного бунтом человека-коня!

Метались чикагцы, о советском строе

весть по оторопевшим рядам гоня.

Товарищи газетчики, не допытывайтесь точно,

Где была эта битва и была ль когда.

В этой главе в пятиминутье всредоточены

бывших и не бывших битв года.

mayakovskiy.jpg

***

ЗИМА 1918-1919 ГОДА. (Чегодаева М.А.)

 

Газеты полны сообщений с фронтов  Гражданской войны. Бои идут в районе Пскова, Витебска, Курска. Каковы настроения интеллигенции в эту грозную пору?

И. Бунин: Бешенство слухов: Петроград взят генералом Гурко, Колчак под Москвой, немцы вот-вот будут в Одессе… Какая у всех свирепая жажда их погибели! Нет той страшной библейской казни, которой мы не желали бы им. Если бы в город ворвался сам дьявол и буквально по горло  ходил в их крови, половина Одессы рыдала бы от восторга… Засыпаешь, изнуренный от того невероятного напряжения, с которым просишь об их погибели.

Обязательное постановление Президиума Продовольственного отдела Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов о введении классового пайка:

с 1-го сентября 1918 года вводятся новые хлебные и продовольственные карточки на основе классового деления г. Москвы на 4 категории…

IV категория: инженеры, юристы, художники всех родов искусств, литераторы, журналисты, архитекторы и проч.  лица свободных профессий, не состоящие на службе.

Состоящие на службе «работники умственного и интеллигентного труда» отнесены к  III категории. По ней паек составляет 2/8 фунта, т.е. 100 грамм. По IV категории – 1/8 фунта – 50 грамм, причем выдача продуктов населению, имеющему карточки четвертой категории производится по удовлетворении первых трех категорий, в пределах возможности.

«Классовый паек» ярко отражает отношение народной власти к интеллигенции: это «низший класс», который кормят лишь «в пределах возможности». Нет сомнения, пролетариат считает это вполне справедливым. Интеллигентский труд для простого народа – вообще не труд. Впрочем,  и пролетариату не намного лучше: в республике голод. Первая категория – «все рабочие, работающие в особо тяжелых условиях труда» - получают всего по 200 грамм хлеба.  Как о великом достижении говорится об увеличении хлебного пайка до полутора фунтов по первой и до фунта по второй категории – соответственно, 300 и 200 грамм.

***

«СТАВКА -  ЖИЗНЬ». (Б.Янгфельдт, отрывки из книги).

(Владимир Маяковский и его круг).

Первые жертвы: Гумилев и Блок.

Anna.jpg

Николай Гумилев с женой Анной Ахматовой и сыном Львом.

Фото 1915 г.

16 августа 1921 г., когда Гумилев находился под следствием в Петрограде, Ахматова написала:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать.

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.

Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Показательный процесс, как средство расправы с политическим противником – особый политический жанр, который достигнет кульминации в 1930-е годы. Но метод практиковался еще в 1921 году как прямое следствие Кронштадтского мятежа  и экономической либерализации. В первом из таких процессов фигурировала Петроградская боевая организация, которой якобы руководил профессор географии Владимир Таганцев. В июне 1921 –го его арестовали, обвинив в том, что он хранил крупные суммы денег и помогал интеллигенции покинуть страну.

Но для того, чтобы запугать интеллигенцию, недостаточно было арестовать Таганцева и двух сотрудников (впоследствии расстрелянных) – для этого требовался настоящий «заговор», который впоследствии и был сфабрикован.

Таганцев молчал в течение сорока пяти дней, пока допросы не начал вести новый следователь – Яков Агранов, чекист с 1919 года, руководивший расследованием обстоятельств Кронштадтского восстания и особоуполномоченный по вопросам интеллигенции.

Агранов письменно пообещал, что если Таганцев сообщит имена всех участников «боевой организации», никто не будет приговорен к смертной казни. Поверив Агранову, Таганцев начал говорить, то есть подписывать заранее подготовленные протоколы.

О Петроградской боевой организации не было бы так много написано, если бы в ней не фигурировал поэт Николай Гумилев, бывший муж Анны Ахматовой.

Монархист и противник  большевизма, Гумилев при этом читал лекции в Пролеткульте, был председателем Петроградской секции Всероссийского союза поэтов и писателей и членом редколлегии «Всемирной литературы» - государственного издательства, возглавляемого Максимом Горьким. Гумилева арестовали в ночь на 5 августа, а через три недели он был расстрелян.

1 сентября «Петроградская правда» сообщила о казни всех членов мифической «боевой организации», состоявшей из 61 человека.

Гумилева обвинили в том, что он «активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров».

Такова была цена письменного обещания Агранова.

Несмотря на политические убеждения Гумилева – которых он ни от кого не скрывал, - ничто не говорит о том, что он принимал участие в каком-либо заговоре. Протоколы допросов составлены путано и безграмотно; через семьдесят лет, в 1991 году, приговор будет отменен Верховным судом СССР.

Казнь Гумилева  была первым убийством писателя в Советской России и, разумеется, вызвала шок не только у единомышленников казненного.

Убив Гумилева, власть продемонстрировала не просто презрение к человеческой жизни, но и свое отношение к интеллектуальной свободе и художественному творчеству. Сигнал интеллигенции был дан недвусмысленный: обойдемся без вас.

«Все эти дни о Вас ходили мрачные слухи, с каждым часом упорнее и неопровержимей, - писала Марина Цветаева Ахматовой в сентябре. – Скажу Вам, что единственным – с моего ведома – Вашим другом (друг – действие!) – среди поэтов оказался Маяковский, с видом убитого быка бродивший по картонажу «Кафе поэтов». Убитый горем – у него, правда, был такой вид. Он же дал через знакомых телеграмму с запросом о Вас…»

Blok.jpg

В августе русскую поэзию постигла еще одна крупная утрата: через два дня после ареста Гумилева скончался Александр Блок.

В отличие от многих поэтов-символистов своего поколения, Блок видел в революционных бурях 1917 года нечто позитивное.  Его политические взгляды были достаточно неопределенными, и революцию он воспринимал прежде всего как природную стихию, как очистительную грозу. Зимой 1918 года Блок опубликовал в газете «Знамя труда» поэму «двенадцать» - оду революции, в которой двенадцать оборванцев / красноармейцев / апостолов шествуют по городу, ведомые не кем иным, как Иисусом Христом.

Хотя выбор поэта свидетельствует о неоднозначном отношении поэта к революции, не избалованная поддержкой интеллигенции советская власть постаралась максимально использовать авторитет Блока:

его избрали в состав множества комитетов и организаций,

и он работал в ТЕО, театральной секции Наркомпроса.

В первые годы Блоку еще казалось, что он слышит музыку истории, и он активно следил за ее развитием, но впоследствии он осознал действительное положение вещей, и в январе 1921–го диагностировал положение поэта в России следующим образом: «Покой и воля.  Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не здешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать,  а творческую волю, - тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем: жизнь потеряла смысл». Слова относились к Пушкину, но в равной степени касались и его самого.

Через несколько месяцев Блок тяжело заболел.

Из документов, рассекреченных только в 1995 году, явствует, что смерть поэта можно было предотвратить или, по крайней мере, отодвинуть – если бы высшее партийное руководство того пожелало.

Узнав о тяжелом состоянии Блока, Горький связался с Луначарским и попросил его через ЦК партии немедленно устроить поэта в санаторий в Финляндию. С такой же просьбой к Ленину обратилась Петроградская секция Союза писателей. Ленин оставил обращение без ответа, а в письме, которое пришло из ЦК через две недели, было сказано, чтобы вместо того, чтобы отправлять в санаторий, следует «улучшить продовольственное положение А.А.Блока».

В конце июня иностранный отдел ЧК сообщил, что поводов позволять Блоку поездку за границу нет. После этого Луначарский напрямую обратился к Ленину с протестом против такого отношения к  «несомненно самому талантливому и наиболее нам симпатизирующему из известных поэтов». В тот же день Вячеслав Менжинский, второй человек в ЧК, доложил Ленину: «Блок натура поэтическая; произведет на него дурное впечатление какая-нибудь история, и он совершенно естественно будет писать стихи против нас. По-моему выпускать его не стоит, а устроить Блоку хорошие условия где-нибудь в санатории». Политбюро последовало рекомендации Менжинского.

Но Луначарский и Горький не сдались, и Ленин, ранее возражавший против отъезда Блока, передумал и проголосовал «за». Супруге поэта, однако, разрешения на выезд не дали; политбюро было прекрасно осведомлено о том, что Блок слишком болен, чтобы путешествовать одному, но если он все-таки поедет, хорошо бы оставить ее в заложницах. Горький и Луначарский упорствовали, и наконец жене позволили выезд. Решение датировано 5 августа.

Через два дня Блок скончался – в возрасте 40 лет.

«Через него  непрерывной струей шла какая-то бесконечная песня, - писал в дневнике Чуковский. – Двадцать лет с 1898 по 1918. И потом он остановился – и тотчас стал умирать. Его песня была его жизнью. Кончилась песня, кончился и он».

Маяковский отозвался на смерть Блока некрологом, в котором хвалил его поэтическое мастерство и подчеркнул его политическую двойственность. В самом начале революции он встретил Блока на улице. На вопрос, как он относится к революции, Блок ответил «хорошо», добавив: «У меня в деревне библиотеку сожгли».  «славить ли это хорошо или стенать над пожарищем, - Блок в своей поэзии не выбрал.  Некролог был напечатан в бюллетене «АгитРОСТА», который почти никто не читал.

poema.gif

Гончаров А.Д.

Фронтиспис к поэме А.Блока «Двенадцать», 1924.

***

УМЕР  АЛЕКСАНДР БЛОК (В.Маяковский, 1921 г.).

Творчество Александра Блока – целая поэтическая эпоха, эпоха недавнего прошлого.

Славнейший мастер-символист Блок оказал огромное влияние на всю современную поэзию.

Некоторые до сих пор не могут вырваться из его обвораживающих строк – взяв какое-нибудь блоковское слово, развивают его на целые страницы, строя на нем свое поэтическое богатство.

Другие преодолели его романтику раннего периода, объявили ей поэтическую войну и, очистив души от обломков символизма, прорывают фундаменты новых ритмов, громоздят камни новых образов, скрепляют строки новыми рифмами – кладут героический труд, созидая поэзию будущего.

Но и тем и другим одинаково любовно памятен Блок.

Блок честно и восторженно подошел к нашей великой революции, но тонким, изящным словом символиста не под силу было выдержать и поднять тяжелые, реальнейшие и грубейшие образы. В своей знаменитой, переведенной на многие языки поэме «Двенадцать» Блок надорвался.

Помню, в первые дни революции проходил я мимо худой солдатской фигуры, греющейся у разложенного перед Зимним костра. Меня окликнули. Это был Блок. Мы дошли до Детского подъезда. Спрашиваю: «Нравится?» - «Хорошо», - сказал Блок, а потом прибавил: «У меня в деревне библиотеку сожгли».

Вот это «хорошо» и это «библиотеку сожгли» было два ощущения революции, фантастически связанные в его поэме «Двенадцать». Одни прочли в этой поэме  сатиру на революцию, другие – славу ей.

Поэмой зачитывались белые, забыв, что «хорошо», поэмой зачитывались красные, забыв проклятие тому, что «библиотека сгорела». Символисту надо было разобраться, какое из этих ощущений сильнее в нем. Славить ли это «хорошо» или стенать над пожарищем, - Блок в своей поэзии не выбрал. Я слушал его в мае этого года в Москве: в полупустом зале, молчавшем кладбищем, он тихо и грустно читал старые строки о цыганском пении, о любви, о прекрасной даме, -  дальше дороги не было. Дальше смерть. И она пришла.

***

На воду сумрак похож и так –

бездонна синяя прорва.

А тут еще и виденьем кита

туша Авророва.

Огонь пулеметный площадь остриг.

Набережные – пусты `.

И лишь хорохорятся костры

в сумерках густых.

И здесь, где земля от жара вязка`,

с испугу или со льда,

ладони  держа у огня в языках,

греется солдат.

Солдату упал огонь на глаза,

на клок волос лег.

Я узнал, удивился, сказал:

«Здравствуйте, Александр Блок.

Лафа футуристам, фрак старья

разлазится  каждым швом».

Блок посмотрел – костры горят –

«Очень хорошо».

Кругом тонула Россия Блока…

Незнакомки, дымки севера

шли на дно, как идут обломки

и жестянки консервов.

И сразу лицо скупее менял,

мрачнее, чем смерть на свадьбе:

«Пишут… из деревни… сожгли… у меня…

библиотеку в усадьбе».

Уставился Блок – и Блокова тень

глазеет, на стенке привстав…

Как будто оба ждут по воде

шагающего Христа.

Но Блоку Христос являться не стал.

У Блока тоска у глаз.

(«Хорошо», В.Маяковский).

***

Горький и Ленин.

 

Когда  заболел Блок, Горький делал все, чтобы помочь ему, но в случае с Гумилевым остался пассивным. Не потому что поверил в справедливость обвинений, а потому  что долгая и безрезультатная борьба за Блока наглядно продемонстрировала: Ленин и его товарищи по партии презирают гуманистические идеалы, которые отстаивал Горький, и сам он в любой момент может оказаться в опале.

Gorkiy.jpg

В первые годы после Октябрьской революции Горький резко критиковал политику большевиков, а когда осенью 1918 года он решил их поддержать в борьбе с белой армией, награды последовали незамедлительно: Горького сделали руководителем издательства «Всемирная литература», куда он смог приглашать на работу писателей, страдавших от голода и лишений, в том числе Блока и Гумилева. Ему также поручили председательство в Комиссии по улучшению быта ученых, в задачи которой входило распределение продуктов питания и одежды среди нуждающихся.

Летом 1918 года у Горького отняли газету «Новая жизнь», а вместе с ней и возможность публично нападать на большевиков, но он с прежней силой продолжал критиковать их политику, особенно в отношении интеллигенции, - теперь в форме писем.

В 1919 -1921 годах Горький направил Ленину и другим партийным работникам множество обращений с просьбой выпустить на свободу арестованных писателей и ученых. Когда в сентябре 1919 года были арестованы 10 видных ученых, Горький тотчас обратился к  Ленину с протестом:

o Что означает этот прием самозащиты, кроме выражения отчаяния, сознания слабости или – наконец – желания мести за нашу собственную бездарность?

o Я решительно протестую против этой тактики, которая поражает мой народ, и без того достаточно нищего духовно.

o Знаю, что Вы скажете обычные слова: «политическая борьба», «кто не с нами – против нас», «нейтральные люди – опасны» и прочее.

o Я становлюсь на их сторону и предпочитаю арест и тюремное заключение участию – хотя бы молчаливому – в истреблении лучших, ценнейших сил русского народа. Для меня стало ясно, что «красные» такие же враги народа, как и «белые».

Устный комментарий Ленина гласил, что Горький «как был ребенком в политике, так и остался». Ленин утверждал, что аресты правильны и необходимы. И далее: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно».

По словам Федора Шаляпина, труд во спасение преследуемых соотечественников «был главным смыслом его жизни в  первый период большевизма».

Помгол 1921 года.

Если постоянные протесты Горького угрожали авторитету Ленина, то Ленин  в свою очередь делал все, чтобы уменьшить влияние Горького. Вопиющий пример тому – цинизм, с которым вождь использовал репутацию Горького летом 1921 года в связи с постигшим страну голодом.

Голод был  результатом небывало засушливой осени 1920 года, но положение еще усугубилось сельскохозяйственной политикой большевиков, согласно которой «излишки» продовольствия у крестьянских хозяйств подлежали конфискации.

Наиболее тяжелой ситуация была в Поволжье, но пострадали также Донецкий бассейн и южная Украина. Производство зерна в этих областях до революции достигало 20 миллионов тонн в год, а в 1921 году оно сократилось до 2,9 миллиона.

Несмотря на случаи каннибализма и на то, что миллионы крестьян оккупировали железнодорожные станции в надежде спастись от голода в других частях страны, до середины июля власти отказывались признавать факты.

Открытое признание голода означало бы крах экономической политики большевиков, поэтому правительство решило действовать не напрямую. 13 июля Горький (с одобрения Ленина) опубликовал призыв о помощи жертвам голода, а спустя неделю правительство разрешило учредить добровольную негосударственную организацию – Всероссийский общественный комитет помощи голодающим, сокращенно Помгол. В состав комитета вошли Горький и два других писателя – Алексей Толстой и Борис зайцев, а также несколько ученых, в том числе профессор Сергей Ольденбург, один из тех кого арестовали в 1919 году и кому Горький помог выйти на свободу.

Сенсацией стало участие в работе комитета министра Временного правительства Сергея Прокоповича и его жены Екатерины Кусковой,  а также лидера кадетской партии Николая Кишкина. Эти люди содействовали легитимизации комитета и сбору помощи за границей.

Горький и комитет обратились с призывом помощи ко всему миру:

o Анатоль Франс, Герберт Уэллс, Джон Голсуорси, Эптон Синклер и другие писатели с мировой известностью отозвались на призыв Горького.

o На  обращение Горького откликнулся Международный Красный Крест, которым руководил Фритьоф Нансен,

o а также министр торговли США Герберт Гувер, руководитель ARA (American Relief Administration – Американская администрация помощи), организации, созданной для распределения продуктов питания и лекарств в послевоенной Европе.

Гувер, однако, поставил два условия: предоставить организации самостоятельность и выпустить из советских тюрем всех американских граждан. В письме политбюро Ленин писал, что «надо наказать Гувера, публично дать ему пощечины, чтобы весь мир видел», но выбора у него не было, и требования выполнили. 21 августа в Риге между советским правительством и ARA был подписан договор. Американский конгресс дал стартовый капитал в размере 18,6 миллиона долларов, кроме этого, были сделаны личные пожертвования и внесены 11,3 миллиона долларов из советского золотого резерва.

Как только подписали договор, членов комитета арестовали, а Ленин обратился к газетам с призывом «изо всех сил их высмеивать и травить не реже одного раза в неделю в течение двух месяцев». «Аресты здесь ужасающие. Сотнями арестуют, - писал Горький жене 24 августа, - весь город гудел от автомобилей ЧК». Самого Горького также подвергли обыску и допросу.

До этих событий тяжело больной Горький не прислушивался к товарищеской рекомендации Ленина уехать за границу и позаботиться о собственном здоровье. «Вы меня не торопите с отъездом, - писал он Ленину в июле, - да и вообще предоставьте мне побольше свободы действий». Но потом умер Блок, казнили Гумилева и предали Помгол. Натолкнувшись в Кремле на Каменева, Горький сказал ему со слезами на глазах: «Вы сделали меня провокатором».

16 октября Горький покинул Россию. Ленин не хотел оставлять его в стране, но враг и потенциальный лидер крупной эмигрантской колонии ему тоже нужен не был. Поэтому официально Горький уехал как представитель Советской России: ему поручили сбор продовольствия, медикаментов и средств для голодавшей родины.

Это был, по словам Аркадия Ваксберга, «удобный предлог, и реальное, притом очень нужное дело». Как на это ни посмотри, это еще одно проявление двойственности характера Горького – того, что Владислав Ходасевич называл его «крайне запутанным отношением к правде и лжи».

Смерть Блока, расстрел Гумилева, роспуск Помгола… «Тот август – рубеж, - вспоминала Нина Берберова, - все, что было после <…> было только продолжением этого августа».

***

Во тьме

без пути

по развалинам лазая,

твой конь дрожит,

спотыкается тычась твой.

Но будет:

Шатурское

тысячеглазое *

пути сияньем прозрит электричество.

Пойди, битюгом Россию промеряй-ка!

Но будет миг,

верую

скоро

у нас

паровозная встанет Америка.

Высверлит пулей поля и горы.

Въезжаем в Поволжье,

корежит вид его.

Костями устелен.

Выжжен.

Чахл.

Но будет час

жития сытого,

в булках,

в калачах…

[*Шатурское тысячеглазое – Построенная в 1919-1920 гг. Шатурская электростанция]

(В.Маяковский, «IV Интернационал»).

nechisty1.jpg

На этом плакате 1920 года Ленин очищает землю от «нечисти»,

в виде капиталистов, священников и пр.

Большевистский гуманизм.

Главной темой разговоров осенью 1922 года была высылка из Советского Союза более ста шестидесяти философов, писателей, историков, экономистов, юристов, математиков и других представителей интеллигенции. Идея принадлежала Ленину, а реализовала ее ЧК, при которой в мае была создана специальная комиссия для сбора информации об «антисоветских элементах». Недовольный темпами работы Ленин в июле написал Сталину, что «надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно. Очистим Россию надолго».

Эта беспрецедентная в мировой истории мера была очередным шагом сознательной политики Ленина и правительства, направленной на ликвидацию любой политической оппозиции еще до момента ее возникновения. По бесстыдному определению Троцкого, она была выражением «гуманизма по-большевистски». Согласно военному комиссару, «элементы», подлежащие высылке, не играли никакой политической роли, однако в случае новых военных действий могли стать оружием в руках врага: «И мы вынуждены будем расстрелять их по законам войны. Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно».

В конце сентября две группы были отправлены поездом в Ригу и Берлин. Вскоре после этого тридцать человек с семьями были посажены на корабль до Штеттина, в их числе философы Николай Бердяев, Семен Франк, Сергей Трубецкой и Иван Ильин. На другом корабле, который ушел в ноябре, находились семнадцать человек с семьями, среди них – два других выдающихся философа, Лев Карсавин и Николай Лосский.

Поскольку русских мыслителей высылали in corpora, корабли получили название «философских», хотя среди ссыльных были и представители других профессий, в частности писатели. Официально срок высылки ограничивался тремя годами, но в устной форме ссыльным сообщили, что она навсегда.

Единым махом Ленин освободил Россию от интеллектуальной элиты. Учитывая, что многие нежелательные «элементы» в эти годы эмигрировали добровольно, итог был впечатляющим. Через пять лет после революции Россия лишилась не только самых выдающихся философов и ученых, но и лучших писателей, таких как Иван Бунин, Максим Горький, Александр Куприн, Алексей Ремизов, Дмитрий Мережковский, Борис Зайцев – и будущий мастер Владимир Набоков.

Человека, считавшего, что интеллигенция – «говно», результаты «очистительных» мер должны были удовлетворить.

Что касается поэзии, картина менее однозначна: Марина Цветаева, Константин Бальмонт, Игорь Северянин, Зинаида Гиппиус, Владислав Ходасевич эмигрировали; Пастернак и Белый позволяли себе краткосрочные передышки в Берлине, но в России помимо Маяковского, оставались такие крупные поэты, как Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Анна Ахматова, Николай Клюев и Сергей Есенин.

Из перечисленных только Маяковский искренне поддерживал революцию.  Сам факт, что такой писатель, как Маяковский – равно как и другие советские писатели, - не протестовал и даже не высказывался по поводу того, что правительство сочло возможным выслать из страны цвет интеллигенции, свидетельствует о моральной девальвации, имевшей место в большевистской России. В царское время подобная акция вызвала бы громкие протесты.

***

Вставайте! Вставайте! Вставайте!

Работники и батраки.

Зажмите косарь и кователь,

винтовку в железо руки!

Вверх – флаг! Рвань – встань!

Враг – ляг! День – дрянь!

За хлебом! За миром! За волей!

Бери у буржуев завод!

Бери у помещиков поле!

Братайся дерущийся взвод!

Сгинь – стар,

В пух, в прах.

Бей – бар! Трах! тах!

Довольно, довольно, довольно

покорность нести на горбах.

Дрожи, капиталова дворня!

Тряситесь, короны на лбах!

Жир ёжь страх плах!

Трах! тах! Тах! тах!

Эта песня, перепетая по-своему,

доходила до глухих крестьян –

и вставали села, содрогая воем,

по дороге топоры крестя.

Но-жи-чком на месте    чик

лю-то-го   по-мещика.

Гос-по-дин   по-мещичек,

со-би-райте   вещи-ка!

До-шло   до   поры,

вы-хо-ди,  босы,

во-стри   топоры,

подымай  косы.

Чем хуже моя Нина?!

Ба-рыни сами.

Тащь в хату пианино.

граммофон с часами!

Под-хо-ди-те, орлы!

Будя – пограбили.

Встречай в колы,

провожай в грабли!

Дело Стеньки с Пугачевым,

разгорайся жарчи-ка!

Все поместья богачевы

разметем пожарчиком.

Под-пусть петуха!

Подымай вилы!

Эх, не потухай, -

пет-ух милый!

Черт ему теперь родня!

Головы – кочаном.

Пулеметов трескотня

сыпется с тачанок.

«Эх, яблочко, цвета ясного.

Бей справа белаво,

слева краснова».

Этот вихрь, от мысли до курка,

и постройку, и пожара дым

прибирала партия к рукам,

направляла, строила в ряды.

(«Хорошо!» В.Маяковский)

***

Красный террор.

«Бесшабашная демагогия большевизма возбуждает темные инстинкты масс»

(М.Горький, апрель 1918 г.).

«Хмеля революции все меньше, - написал критик Евгений Лундберг в июне 1918 года, - строгости – так много,  что, кажется, стареешь от недели к неделе». Это было на редкость точное наблюдение.

Летом 1918–го произошел ряд событий, приведших к серьезным внутриполитическим изменениям. Вспыхнула Гражданская война, началась иностранная интервенция; в июне из рабочих советов вывели всех правых и центристских эсеров, так же как и меньшевиков, - следовательно, помимо большевиков, осталась только одна легальная партия, левые эсеры; после попытки свергнуть большевистское правительство во время V съезда Советов в начале июля были исключены и они; в течение лета все небольшевистские издания оказались под запретом, царскую семью убили, были убиты большевистские лидеры Володарский и Урицкий, а 30 августа эсерка Фанни Каплан совершила покушение на Ленина; как следствие этих событий в начале сентября ЧК обнародовала декрет о красном терроре.

Таким образом, осенью 1918 года большевики получили монополию на власть, а населению пришлось сделать окончательный выбор: за или против. Весной еще существовала более или менее свободная межпартийная миграция, но теперь это ушло в прошлое. Осталось два лагеря – красные и белые.

Кроме того, большевики сейчас крайне нуждались в поддержке, им нужно было вести политику, которая была бы более привлекательной для других социалистов; они также понимали, что невозможно провоцировать интеллигенцию, как прежде.

В связи с политической консолидацией [с меньшевиками и эсерами] осенью 1918 года большевики призвали творческую интеллигенцию сделать выбор, и немалое число скептиков и критиков сдали позиции. Это отнюдь не означало, что все стали большевиками, но большевизм представлялся многим более приемлемым, чем то, что предлагала «белая» сторона.

Особенно интересна реакция Максима Горького, до этого выступавшего в «Новой жизни» с непримиримой критикой политики большевиков в статьях под общим названием «Несвоевременные мысли». В апреле 1918 года он даже отказался от участия в дискуссии с Григорием Зиновьевым, председателем Петроградского совета, аргументируя, что «рабочих развращают рабочие, подобные Зиновьеву», что «бесшабашная демагогия большевизма возбуждает темные инстинкты масс» и что «советская политика – предательская политика по отношению к рабочему классу».

Но в сентябре Горький изменил свою позицию, объяснив, что «террористические акты против вождей Советской Республики побуждают его окончательно вступить на путь тесного с ней сотрудничества». Еще через месяц он председательствовал на митинге, на котором представители большевиков призывали творческую интеллигенцию оказать поддержку режиму. Одним из ораторов был не кто иной, как Зиновьев, описавший политическую ситуацию следующим образом:

Тем, кто желает работать с нами, мы открываем дорогу. <…> Но в такое время, какое мы переживаем сейчас, нейтральность невозможна. <…> Если кто-нибудь из представителей интеллигенции думает, что может быть нейтральным, он глубоко ошибается. <…>

Школа не может быть нейтральной, искусство не может быть нейтральным, литература не может быть нейтральной. <…> Товарищи, выбора нет. <…> И я бы советовал вам, вместо того, чтобы спасаться под дырявым зонтиком нейтральности, идти под родную Российскую кровлю, идти к рабочему классу.

 

rost.jpg

Наркомпрос РОСТА № 539

 

ИЗО (отдел изобразительного искусства) Наркомпроса.

Возникший в Петрограде  в январе 1918 года ИЗО (отдел изобразительного искусства) Наркомпроса  поначалу насчитывал семь членов, среди которых были такие известные художники, как Натан Альтман и Давид Штеренберг.

Инициатива [создания ИЗО] была прямым следствием враждебной реакции деятелей культуры на призыв большевиков в ноябре 1917 года.  В ответ Луначарский в условиях строгой секретности учредил лояльный  по отношению к новой политической власти орган, главной задачей которой являлось реформирование художественного образования.

Появление ИЗО возымело два важных последствия: во-первых, созданный после Февральской революции демократический Союз деятелей культуры в одночасье лишился влияния, во-вторых, была упразднена Академия художеств.

Так же,  как политические лидеры обращались к социалистическим партиям, ИЗО теперь обратился к «рабочим и художникам», приветствуя тех, кто через год после революции был готов «служить социалистическому отечеству».  Однако призыв касался только тех художников, которые «ломают и разрушают старые формы, чтобы создать новое». Иными словами, эстетический курс был задан: реалисты и представители других традиционных школ могли не беспокоиться!

На призыв откликнулись многие и в течение осени членами московской и петроградской коллегий стали такие выдающиеся художники, как Казимир Малевич, Павел Кузнецов, Илья Машков, Роберт Фальк, Алексей Моргунов, Ольга Розанова, Василий Кандинский и другие. ИЗО стал бастионом художников-авангардистов – или «футуристов», как их часто называли.

Начиная с осени 1918 года «авангард», «левое искусство» и «футуризм» стали более или менее синонимичными понятиями.

Одним из первых вопросов, обсуждавшихся на петроградской коллегии ИЗО, была необходимость создания органа, где можно будет пропагандировать свои идеи. В декабре 1918 года вышел первый номер еженедельной газеты «Искусство коммуны».

Редакторами «Искусства коммуны» были Брик, Натан Альтман и историк искусства Николай Пунин, среди сотрудников числились Малевич, Шагал и  Шкловский. Стихи Маяковского публиковались в виде передовиц.

В декабре 1918 года, одновременно с выходом первых номеров «Искусства коммуны», Маяковский, Брик и другие члены ИЗО устроили серию лекций и поэтических вечеров в рабочих районах Петрограда. Они нуждались в социальной базе; им нужно было доказать критикам – и рабочим! – что они так же близки к пролетариату, как сами утверждали.

Результатом таких контактов с рабочими стало создание в январе 1919 года коммунистически-футуристического коллектива (Комфут), в состав которого вошли два члена ИЗО – Брик и поэт Борис Кушнер – и несколько рабочих.

Комфуты утерждали: культурная революция отстает от политических и экономических преобразований и назрела необходимость в  «новой коммунистической культурной идеологии» - что, по сути, было лишь новой формулировкой призыва к Революции Духа.

Критика в их адрес началась после того, как в годовщину Октябрьской революции художникам-авангардистам предоставили возможность украсить несколько петроградских улиц кубистическими формами.

Последний гвоздь в гроб футуризма забил сам Ленин, заявивший, что «сплошь и рядом самое нелепейшее кривляние выдавалось за нечто новое, и под видом пролетарской культуры преподносилось нечто сверхъестественное и несуразное». Завершился короткий период в истории русского авангарда, когда он являлся государственной культурной идеологией.

***

150 000 000  (В.Маяковский).

(продолжение отрывков из поэмы).

Последняя схватка. Сам Вильсон.

И в ужасе видят вильсонцы –

испепелен он,

задом придавить пытавшийся солнце.

Кто вспомнит безвестных главковерхов имя,

победы громоздивших одна на одну?!

Загрохотав в международной Цусиме,

эскадра старья пошла ко дну.

Фабриками попирая прошедшего труп,

будущее загорланило триллионом труб:

«Авелем называйте нас или Каином,

разница какая нам!

Будущее наступило! Будущее победитель!

Эй, века, на поклон идите!»

Горизонт перед солнцем расступился злюч.

И только что мира пол заклавший,

Каин гением взялся за луч,

как музыкант берется за клавиши.

История в этой главе как на ладони бег твой.

Голодая и ноя, города расступаются,

и над пылью проспектовой

солнцем встает бытие иное.

Год с нескончаемыми нулями.

Праздник, в святцах не имеющий чина.

Выфлажено все.

И люди и строения.

Может быть,

Октябрьской революции СОТАЯ ГОДОВЩИНА,

может быть,

просто изумительнейшее настроение.

proletariy.jpg

Д.Мощевитин, 1925. Обложка журнала.

Мираж сказочного города из коммунистического будущего…

 

***

Мне наплевать на бронзы многопудье,

мне наплевать на мраморную слизь.

Сочтемся славою – ведь мы свои же люди, -

пускай нам общим памятником будет

построенный в боях социализм.

(В. Маяковский).

Литература:

Листья травы / Уолт Уитмен. – М. «Художественная литература», 1982.

 

Искусство, которое было. Пути русской книжной графики 1917-1936 / Чегодаева М.А. М.: Галарт, 2012.

Ю.Поляков «За боем бой».

Ставка – жизнь / Бенгт Янгфельдт; пер. со швед. Аси Лавруши и Бенгта Янгфельдта. – М.: Колибри, 2009.

Поэмы, пьесы, проза. Сочинения в двух томах. Том второй. / В.В.Маяковский. – Москва. Издательство «Правда», 1988.

 КНИГА ОТЗЫВОВ