«Не скот, не дерево, не раб, но человек!..»

Ты хочешь знать: кто я?  что я? куда я еду? –

Я тот же, что я был и буду весь свой век:

Не скот, не дерево, не раб, но человек!..

(А.Н.Радищев).

Здесь у подножья алтаря,

Там у престола в вышнем сане

Я вижу подданных царя,

Но где ж отечества граждане?

(П.А.Вяземский).

Сплошного зла стоит твердыня,

Царит бессмысленная Ложь!

(И.С.Аксаков, 1849).
 

o «Должно быть, этот человек был очень несчастен!..»  (Вилье, лейб-медик Александра I,  о А.Н.Радищеве).  
o «О повреждении нравов в России князя М.Щербатова и путешествие А. Радищева». (А.И.Герцен, 1858).  
o «Император Александр и В.Н.Каразин» (А.И.Герцен).
o «Нельзя так жить! нельзя!» - слова Льва Толстого из социально-обличительного трактата «Так что же нам делать?»  
o Пером и отвагой  (из книги М.Попова «Что вещает поморский Гамаюн», 2014.).
o Первый советский памятник – А.Н.Радищеву (Журнал «Молодая гвардия», 1975 г., № 9).

 

«ВЫПРЯМИЛА» (Г.И.Успенский, 1885).

(отрывок).

Времени отпущенного нам для отдыха, было чрезвычайно мало, а Париж так огромен, разнообразен, что надобно было дорожить каждой минутой. Помню поэтому какую-то спешную ходьбу по ресторанам, по пассажам, по бульварам, театрам, загородным местам. Некоторое время – куча впечатлений, без всяких выводов, хотя на каждом шагу кто-нибудь из нас непременно произносил фразу: «А у нас в России…»

А за этой фразой следовало всегда что-нибудь ироническое или даже нелепое, но заимствованное прямо из русской жизни.

Сравнения всегда были не в пользу отечества.

Решительно не могу припомнить, каким образом удалось нам, наконец, уловить одну черту, показавшуюся нам весьма существенною, отличающую «нас» от «них», и мы крепко за нее ухватились, как за путеводную нить.

Подал нам, например, слуга завтрак в загородном ресторанчике, а сам тут же неподалеку от нас, сел читать газету, и мы, руководимые уловленною нами нитью, уже не преминем по окончании завтрака рассуждать об этом обстоятельстве таким образом:

o Да, личность-то человеческая здесь цела и сохранна! Вот он – лакей, слуга, тарелки подает, служит из-за куска хлеба, но он – человек!

o Это не то что наш лакей, который даже бесплатно будет перед вами холопствовать; мало того, что будет тарелки подавать, задохнувшись от благоговения, что «едят хорошие господа», но и лицо- то сделает холопское, и будет не ходить, а бросаться с тарелками, вспотеет весь от умиления.

А это далеко не то!  Он человек, его все интересует; он берет себе пять процентов с истраченного вами франка – и конец. Нет, это не лакей!

Кокотки, бульварные дамы также оказались все до единой не только кокотками, но и человеками.

- Это не то что у нас по Невскому несется в участок на извозчике какая-нибудь трагедия с подбитым глазом или совершенно спокойно, как мужик, во все горло выкрикивающий «сбитень хорошо!», приглашает среди белого дня пойти с ней погулять, полагая что это гулянье нечто вроде должности – недаром начальство выдало ей документ. Нет, тут не то! Тут хоть она и занимается «этими делами», но в ней жив человек; она и этими делами займется и книжку почитает. Что ж делать? Это уж такой строй, ничего не поделаешь!

Я как-то совершенно случайно… разговорился вот тут на бульваре с одной… - так ведь это, батюшка, ум! Эти дела – сами собой, а человек-то сознает свое человеческое достоинство! 

Вот в чем штука-то!»

gorod.jpg

М.Салтыков-Щедрин. «История одного города».

***

«Гражданин, в каком бы состоянии небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда человек…

Да не ослепимся внешним спокойствием государства и его устройством и для сих только причин да не почтем оное блаженным. Смотри всегда на сердца сограждан. Если в них найдешь спокойствие и мир, тогда сказать можешь воистину: се блаженны» (А.Н.Радищев «Путешествие из Петербурга в Москву»).

«К топору зовите Русь… помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей»

(Чернышевский в письме к Герцену, 19 в.)

 «Человек рожден свободным, а между тем повсюду он в оковах», - писал Руссо в своем основном труде «Общественный договор».

«Всякая власть, основанная только на насилии, насилием же свергается». (Д.Дидро)

«Опыт учит, - писал Дидро в статье «Государи», - что чем больше правители имеют власти, тем больше они злоупотребляют ею. Поэтому полезно ограничить власть государей».

«Две-три вовремя отрубленные головы надолго останавливают  врагов и на целые столетия избавляют нацию от бедствий нищеты и от ужасов гражданской войны» (Жан Поль Марат).

***

Наша отечественная литература, говорил Горький, особенно  поучительна  и ценна своей широтой:

«Нет вопроса, который она не ставила бы и не пыталась разрешить. Это по преимуществу литература вопросов.

Что делать?

Где лучше?

Кто виноват? – спрашивает она».

***

 «ДОЛЖНО БЫТЬ, ЭТОТ ЧЕЛОВЕК БЫЛ ОЧЕНЬ НЕСЧАСТЕН!..»

 (Вилье, лейб-медик Александра I,  о А.Н.Радищеве).

radishev.jpg

***

«…Что… касается … правдивости, то ею не только пропитана каждая страница «Путешествия из Петербурга в Москву», но и вся практическая деятельность Радищева. …Таким смелым правдолюбом остался он до конца своей жизни, и именно потому, что «Путешествие из Петербурга в Москву» явилось выражением такого правдолюбия, оно представляет собою одно из самых заметных явлений в истории русской литературы XVIII столетия». (Г.В.Плеханов).

 «ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ ПЕТЕРБУРГА В МОСКВУ» (А.Н.Радищев, 1790 г.).

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй».

                                                                                                                             Тилимахида. Кн.XVIII, ст. 514.

«Право свободы…» (глава «Зайцово»).

Незыблемым гласом и звонким произношением возопил я наконец сице:

- Человек родится в мир равен во всем другому. Все одинаковые имеем члены, все имеем разум и волю. Следственно, человек без отношения к обществу  есть существо, ни от кого не зависящее в своих деяниях. Но он кладет оным преграду, согласуется не во всем своей единой  повиноваться воле, становится послушен велениям себе подобного, словом – становится гражданином.

Какия же ради вины обуздывает он свои хотения? почто поставляет над собою власть?  почто беспределен в исполнении своея воли, послушания чертою оную ограничивает?

Для своея пользы, - скажет рассудок; для своея пользы, - скажет внутреннее чувствование; для своея пользы, - скажет мудрое законоположение.

o Гражданин, в каком бы состоянии небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда человек;

o а доколе он человек, право свободы, яко обильный источник благ, в нем не иссякнет никогда;

o и тот, кто дерзнет его уязвить в его природной и ненарушимой собственности, тот есть преступник.

Горе, если закон гражданский его не накажет. Он замечен будет чертою мерзения в своих согражданах, и всяк имеяй довольно сил, да отомстит на нем обиду, им соделанную.

– Умолк.

Наместник не говорил мне ни слова; изредка подымал на меня поникшие взоры, где господствовали ярость бессилия и мести злобы. Все молчали в ожидании, что, оскорбитель всех прав, я взят буду под стражу.

Изредка из уст раболепия слышалося журчание негодования. Все отвращали от меня свои очи. Казалося, что близстоящих меня объял ужас. Неприметно удалилися они, как от зараженного смертоносною язвою. Наскучив зрелищем толикого смешения гордыни с нижайшею подлостию, я удалился из сего собрания льстецов».

«Что есть право гражданское?..» (глава «Новгород»).

Может ли существовать право, когда нет силы на приведение его в действительность? Много было  писано о праве народов, нередко имеют на него ссылку; но законоучители не помышляли, может ли быть между народами судия. Когда возникают между ими вражды, когда ненависть или корысть устремляет их друг на друга, судия их есть меч. Кто пал мертв или обезоружен, тот и виновен; повинуется непрекословно сему решению, и апелляции на оное нет. – Вот почему Новгород принадлежал царю Ивану Васильевичу. Вот для чего он его разорил и дымящиеся  его остатки себе присвоил. – Нужда, желание безопасности созидают царства; разрушают их несогласие, ухищрения и сила.

- Что же есть право народное?

- Народы, говорят законоучители, находятся один в рассуждении другого в естественном состоянии.

- Вопрос: в естественном состоянии человека какие суть его права?

Ответ: взгляни на него. Он наг, алчущ, жаждущ.  Все, что  взять может на удовлетворение своих нужд, все присвояет. Если бы что тому воспрепятствовать захотело, он препятствие удалит, разрушит и приобретет желаемое.

Вопрос: если на пути удовлетворения нуждам своим он обрящет подобного себе, если, например, двое, чувствуя голод, восхотят насытиться одним куском, - кто из двух большее к приобретению имеет право?

Ответ: тот, кто кусок возьмет.

Вопрос: кто же возьмет кусок?

Ответ: кто сильнее. -  Неужели сие есть право естественное, неужели се основание права народного! –

Примеры всех времян свидетельствуют, что право без силы было всегда в исполнении почитаемо пустым словом.

- Вопрос: что есть право гражданское?

Из летописи Новгородской.

Новгородцы с великим князем Ярославом Ярославичем вели войну и заключили письменное перемирие. –

Новгородцы сочинили письмо для защищения своих вольностей и утвердили оное пятидесятью осьмию печатьми. –

Новгородцы запретили у себя обращение чеканной монеты, введенной татарами в обращение. –

Новгород в 1420 году  начал бить свою монету. –

Новгород стоял в ганзейском союзе. –

В Новгороде бил колокол, по звону которого народ собирался на вече для рассуждения о вещах общественных. –

Царь Иван письмо и колокол у новгородцев отнял.

«О всещедрый владыко… отец своих чад, обогатитель нищего, да будет твоя воля…»

(глава «Спасская Полесть»).

Мне представилось, что я  царь, шах, хан, король, бей, набаб, султан или какое-то сих названий нечто, седящее во власти на престоле.

Место моего восседания было из чистого злата и хитро искладенными драгими разного цвета каменьями блистало лучезарно. Ничто сравниться не могло со блеском моих одежд. Глава моя украшалася венцом лавровым. Вокруг меня лежали знаки, власть мою изъявляющие. Здесь меч лежал на столпе, из серебра изваянном, на коем изображалися морские и сухопутные сражения, взятие городов и протчее сего рода; везде видно было вверху имя мое, носимое Гением славы, над всеми сими подвигами парящими.

Все начали восклицать: да здравствует наш великий государь, да здравствует навеки… Иной вполголоса говорил: он усмирил внешних и внутренних врагов, расширил пределы отечества, покорил тысячи разных народов своей державе. Другой восклицал: он обогатил государство, расширил внутреннюю и внешнюю торговлю, он любит науки и художества, поощряет земледелие и рукоделие. Женщины с нежностию вещали: он не дал погибнуть тысячам полезных сограждан, избавя их до сосца еще гибельныя кончины. Иной с важным видом возглашал: он умножил государственные доходы, народ облегчил от податей, доставил надежное пропитание.

Юношество, с восторгом руки на небо простирая, рекло: он милосерд, правдив, закон его для всех равен. Он законодатель мудрый, судия правдивый, исполнитель ревностный, он паче всех царей велик, он вольность дарует всем.

- О всещедрый владыко, всевышним нам дарованный, отец своих чад, обогатитель нищего, да будет твоя воля. – При всяком моем изречении все предстоящие восклицали радостно, и плескание рук не токмо сопровождало мое слово, но даже предупреждало мысль.

Единая из всего собрания жена, облегшаяся твердо о столп, испускала вздохи скорби и являла вид презрения и негодования. Черты лица ее были суровы и платье простое. Глава ее покрыта была шляпою, когда все другие с обнаженными стояли главами.

– Кто сия? – вопрошал я близстоящего меня.

- Сия есть странница, нам неизвестная, именует себя Прямовзорой и глазным врачом. Но есть волхв опаснейший, носящий яд и отраву, радуется скорби и сокрушению; всегда нахмурена, всех презирает и поносит; даже не щадит в ругани своем священныя твоея главы.

- Постой, - вещала мне странница от своего места, - постой и подойди ко мне…

- На обоих глазах бельма, - сказала странница, - а ты столь решительно судил о всем. – Потом коснулася обоих моих глаз и сняла толстую плену, подобно роговому раствору. – Ты видишь, - сказала она мне, - что ты был слеп и слеп всесовершенно. – Я есмь Истина. Всевышний, подвигнутый на жалость стенанием тебе подвластного народа, ниспослал меня с небесных кругов, да отжену темноту…

Не убойся гласа моего николи. Если из среды народныя возникнет муж, порицающий дела твои, ведай, что той есть твой друг искренний. Чуждый надежды мзды, чуждый рабского трепета, он твердым гласом возвестит меня тебе. Блюдись и не дерзай его казнити, яко общего возмутителя. Призови его, угости его, яко странника. Ибо всяк, порицающий царя в самовластии его, есть странник земли… Но таковые твердые сердца бывают редки; едва один в целом столетии явится на светском ристалище.

А дабы бдительность твоя не усыплялася негою власти, ее кольцо дарую тебе, да возвестит оно тебе твою неправду, когда на нее дерзать будешь.

o Ибо ведай, что ты первейший в обществе можешь быть убийца, первейший разбойник, первейший предатель, первейший нарушитель общия тишины, враг лютейший, устремляющий злость свою на внутренность слабого.

o Ты виною будешь, если мать восплачет о сыне своем, убиенном а ратном поле, и жена о муже своем; ибо опасность плена едва оправдать может убийство, войною называемое.

o Ты  виною будешь, если запустеет нива, если птенцы земледелателя лишатся жизни у тощего, без здравыя пищи, сосца матерня.

Но обрати теперь взоры свои на себя и на предстоящих тебе… Изрекшия странницы лицо казалося веселым и вещественным сияющее блеском. Воззрение на нее вливало в душу мою радость. Уже не чувствовал я в ней зыбей тщеславия и надутлости высокомерия. Я ощущал в ней тишину; волнение любочестия и обуревание властолюбия ее не касалося.

o Одежды мои, столь блестящие, казалися замараны кровию и омочены слезами.

o На перстах моих виделися мне остатки мозга человеческого;

o Ноги мои стояли в тине…

Вокруг меня стоящие являлися того скареднее. Вся внутренность их казалась черною и сгораемою тусклым огнем ненасытности. Они метали на меня и друг на друга искаженные взоры, в коих господствовала хищность, зависть, коварство и ненависть. Начальник, полетевший для исполнения моих велений на крылех ветра, простерши на мягкой постеле свои члены, упоялся негою и любовию в объятиях наемной возбудительницы его сладострастия…

o Милосердие мое сделалося торговлею, и тому, кто давал больше, стучал молот жалости и великодушия.

o Вместо того чтобы в народе моем  чрез отпущение вины прослыть милосердным, я прослыл обманщиком, ханжею и пагубным комедиантом. – Удержи свое милосердие, вещали тысячи голосов, не возвещай нам его великолепным словом, если не хочешь его исполнити.

o В созидании городов видел я одно расточение государственной казны, нередко омытой кровию и слезами моих подданных.

o Я мнил в ослеплении моем, что ненужная казна общественная на государственные надобности не может лучше употребиться, как на вспоможение нищего, на одеяние нагого, на прокормление алчущего, или на поддержание погибающего противным случаем, или на мзду не радящему о стяжании достоинству и заслуге.

Но сколь  прискорбно  было видеть, что щедроты мои изливалися на богатого, на льстеца, на вероломного друга, на убийцу иногда тайного, на предателя и нарушителя общественной доверенности, на уловившего мое пристрастие, на снисходившего моим слабостям, на жену, кичащуюся своим бесстыдством.

Едва-едва достигали слабые источники моея щедроты застенчивого достоинства и стыдливыя заслуги.

- Недостойные преступники, злодеи! вещайте, почто во зло употребили доверенность господа вашего? предстаньте ныне пред судию вашего. Вострепещите в окаменелости злодеяния вашего. Чем можете оправдать дела ваши?..

Изрекши сие, обратил я взор мой на мой сан, познал обширность моея обязанности, познал, откуда проистекает мое право и власть. Вострепетал во внутренности моей, убоялся служения моего.

Кровь моя пришла в жестокое волнение, и я пробудился. – Еще не опомнившись, схватил я себя за палец, но тернового кольца на нем не было. О, если бы оно пребывало хотя на мизинце царей!

Властитель мира, если, читая сон мой, ты улыбнешься с насмешкою или нахмуришь чело, ведай, что виденная мною странница отлетела от  тебя далеко и чертогов твоих гнушается.

О! дар небес благословенный,

Источник всех великих дел;

О вольность, вольность, дар бесценный!

Позволь, чтоб раб тебя воспел.

Исполни сердце твоим жаром.

В нем сильных мышц твоим ударом

Во свет  рабства тьму претвори…

***

«ПРОСВЕТИТЕЛЬНЫЙ ВЕК И АЛЕКСАНДРОВСКАЯ ПОРА» (А.Н.Веселовский).

Будучи в хороших отношениях с Державиным, он дал ему прочесть книгу, и тут произошло нечто странное. Поэт, сам ославленный якобинцем, оскорбился за Русь, изображенную Радищевым, и со свойственной прямотой высказывал негодование по поводу книги и настолько рьяно, что Екатерина узнала о том, потребовала себе произведение, и возмутилась, прочтя ее. Судьба книги уже была решена: она должна была быть уничтожена.

Следствие над Радищевым было поручено Шешковскому, добродушному с виду, мягкотелому, пожилому человеку, усердно посещавшему ранние обедни, чьим именем пугали детей, потому что это был палач и мучитель…

Радищеву был вынесен страшный приговор – смертная казнь и до нее еще «торговая казнь», но так как он был дворянин, то эта часть отпала. Впрочем Екатерина и не думала о смертной казни, наконец, решив сослать его на 10 лет в дальний Илимский острог Восточной Сибири…

***

«О ПОВРЕЖДЕНИИ НРАВОВ В РОССИИ КНЯЗЯ М.ЩЕРБАТОВА И ПУТЕШЕСТВИЕ А. РАДИЩЕВА».

(А.И.Герцен, 1858).

А. Радищев – смотрит вперед, на него пахнуло сильным влиянием последних лет XVIII века… С восторженными идеалами того времени Радищеву пришлось жить в России – слезы, негодование, сострадание, ирония – родная наша ирония, ирония утешительница, мстительница – все это вылилось в превосходной его книге.

Радищев не ограничивает первыми тремя классами свой мир, он не имеет личного озлобления против Екатерины -  он едет по большой дороге, он сочувствует страданиям масс, он говорит с ямщиками, дворовыми, рекрутами, и во всяком слове его мы находим с ненавистью к насилию – громкий протест против крепостного сословия.

Петербургская Россия очевидно не есть достигнутое состояние, а достижение чего-то, это ранние зубы, которые должны выпасть; она носит во всех начинаниях – характер переходного, временного, империя стропил – столько же, сколько фасад, она не в самом деле, не «взаправду», как говорят дети. Это… хирургическая повязка, которую надобно снять как только органы  будут поздоровее; она уже порвалась и в десяти местах и  по тем мышцам, которые видны, можно судить о том, на сколько мы выросли и окрепли.

Лишь бы люди не шли вспять – как князь Щербатов и не предавались бы полному отчаянию как А.Радищев… Что  по дороге будут не только времена устали, но и безумной реакции – в этом нет сомнения – для этого достаточно знать главных актеров. Да ведь исторический путь и не есть прогулка по Невскому!

***

«ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР И В.Н.КАРАЗИН» (А.И.Герцен).

Императрица Екатерина поняла, в чем дело, и изволила с «жаром и чувствительностью» сказать Храповицкому: «Радищев – бунтовщик хуже Пугачева!»

С тех пор время от времени являются какие-то потерянные, безгромные зарницы – являются люди, воплотившие в себя историческое угрызение совести, бессильные искупители, неповинные страдальцы за грехи отцов.

Многие из них готовы были все отдать, всем пожертвовать, но не было алтаря, некому было принять их жертву. Одни стучались во дворец, на коленях умоляли опомниться; их речь будто потрясала венценосцев, но из этого ничего не вышло; другие стучались в избу, но не могли сказать ничего мужику – так разошлись их языки. Крестьянин смотрел сурово и недоверчиво на этих «дары несущих данаев»,  и с горестью отходили от него раскаивающиеся, сознавая, что  у них нет родины.

Сироты мысли, сироты любви, иностранцы дома, разобщенные между собой, эти пять-шесть лучших людей в России гибли в праздности, окруженные безучастием, ненавистью, непониманием. Новиков сидел в крепости, Радищев в Илимске.  Хороша им показалась, вероятно, Россия, когда Павел их выпустил.

… Ничего нет удивительного, что все с упованием взглянули на Александра.

… И Радищев, дорого заплативший за то, что пожалел черную Русь, идет с… верой предлагать свои силы юному императору, и его он принимает.

Рьяно бросается Радищев на работу, пишет ряд законодательных проектов, которые должны вести к уничтожению крепостного состояния, телесных наказаний…

Но вдруг как-то потолковавши – не с ямщиком, а с графом Завадовским, он остановился, замялся, на него напало сомнение, страх, он подумал, подумал, налил себе стакан купоросного масла и выпил его. Александр послал к нему своего лейб-медика Вилье, помочь было поздно. Вилье только сказал, глядя на черты агонизирующего:

«Должно быть, этот человек был очень несчастен!»

Должно быть!..

***

НА СМЕРТЬ РАДИЩЕВА.

Итак, Радищева не стало!

Мой друг, уже во гробе он!

То сердце, что добром дышало,

Постиг ничтожества закон;

Уста, что истину вещали,

Увы! – навеки замолчали,

И пламенник ума погас;

Сей друг людей, сей друг природы,

Кто к счастью вел путем свободы,

Навек, навек оставил нас!

Оставил и прешел к покою.

Благословим его мы прах!

Кто столько жертвовал собою

Не для своих, но  общих благ,

Кто был отечеству сын верный,

Был гражданин, отец примерный

И смело правду говорил,

Кто ни пред кем не изгибался,

До гроба лестию гнушался,

Я чаю – тот довольно жил.

                (Иван Пнин, 1802).

***

Жизни годы

Прошли недаром, ясен предо мной

Конечный вывод мудрости земной:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной

Дитя,  и муж, и старец пусть ведет,

Чтоб я увидел в блеске силы дивной

Свободный край, свободный мой народ!

(Гете «Фауст», пер. Н.Холодковского).

***

«НЕЛЬЗЯ ТАК ЖИТЬ! НЕЛЬЗЯ!» -

слова Льва Толстого из социально-обличительного трактата «Так что же нам делать?»

(из книги «Ленин читает Толстого», К.Н.Ломунов).

«Я человек, отрицающий и осуждающий весь существующий порядок и власть и прямо заявляющий об этом» (Л.Толстой, 1905 г.)

«Деньги отбираются у  большинства народа не столько, сколько нужно, а столько -  сколько можно, и совершенно независимо от согласия или несогласия облагаемых…» (Л.Толстой).

«Главы правительств утверждают, что они  все хотят мира, и между ними происходит соревнование в том, кто из них сделает самые торжественные заявления, миролюбивые заявления. Но в тот же день, или на другой, они  представляют в законодательном собрании предложение об увеличении вооружений и говорят, что принимают такие предосторожности именно для того, чтобы обеспечить мир». (Л.Толстой).

delo.jpg

Л.Н.Толстой «Так что же нам делать?» Первое отдельное издание.

О страхе, который испытывали перед Толстым царские власти, рассказывает в своем  дневнике издатель газеты «Новое время» А.Суворин:  «Два царя у нас: Николай II и Лев Толстой. Кто из них сильнее? Николай II ничего не может сделать с Толстым, не может поколебать его трон, тогда как Толстой несомненно колеблет трон Николая и его династии. Его проклинают, синод имеет против него свое определение. Толстой отвечает, ответ расходится в рукописях и в заграничных газетах. Попробуй кто тронуть Толстого. Весь мир закричит, и наша администрация поджимает хвост».

***

«Лев Толстой был самым сложным человеком среди всех крупнейших людей XIX столетия» (М.Горький).

«Шестьдесят лет звучал суровый и правдивый голос, обличавший всех и все», - с гордостью писал о Толстом  Горький.

В 1901 году синод отлучил Толстого от православной церкви. На этом «святые отцы» не успокоились. Известный в ту пору священник-фанатик Иоанн Кронштадтский сочинил молитву, в которой просил бога поскорее ниспослать Толстому смерть.

А когда мир готовился отметить 80-летие со дня рождения писателя, саратовский епископ Гермоген направил верующим послание, в котором призывал их «не торжествовать юбилейный день анафемствованного безбожника и анархиста, революционера Льва Толстого».

sinod.jpg

Дело святейшего  синода «О графе Льве Толстом». 1901 год.

***

В 1861 году отменено было  крепостное право в России. Как и все передовые и честные люди русские люди, Толстой с нетерпением ждал этого дня. Но, прочитав царский манифест об «освобождении» крестьян, писатель увидел, что он горько обманут в своих ожиданиях. Толстой тогда же написал Герцену: «Как вам понравился манифест? Я его читал нынче по-русски и не понимаю, для кого он написан. Мужики ни слова не поймут, а мы ни слову не поверим».

Жизнь пореформенной, дореволюционной России действительно проходила в острой ломке  всех старых патриархальных устоев, в стремительном наступлении капитализма. «…Невиданное разорение, нищету, голодную смерть, одичание, проституцию, сифилис – все бедствия «эпохи первоначального накопления», обостренные во сто крат перенесением на русскую почву самоновейших приемов грабежа, выработанные господином Купоном*, - вот что принес капитализм трудовому народу.

[* образ «господина Купона» ввел  писатель Глеб Успенский, символически обозначив им власть капитала. Этот образ получил широкое распространение в русской печати 80- 90-х годов 19 века.]

«ГОРЯЧИЙ ПРОТЕСТАНТ, СТРАСТНЫЙ ОБЛИЧИТЕЛЬ, ВЕЛИКИЙ КРИТИК…» (В.И.Ленин о Л.Толстом).

Ту критику, с которой Толстой обрушился «на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки», Ленин назвал «страстной критикой». А толстовскую критику капиталистической эксплуатации Ленин оценил как «беспощадную критику».

«Каждое положение в критике Толстого, - указывал Владимир Ильич, - есть пощечина буржуазному либерализму; - потому, что одна уже безбоязненная, открытая, беспощадно-резкая постановка Толстым самых больных, самых проклятых вопросов нашего времени бьет в лицо шаблонным фразам, избитым вывертам, уклончивой, «цивилизованной» лжи нашей либеральной (и либерально-народнической) публицистики».

rabstvo.jpg

Л.Н.Толстой. «Рабство нашего времени». Первое отдельное издание.

Все внимание Толстого занимает, как он говорил, «строй жизни нашей рабский». Крупнейшее его творение этой поры – социально-обличительный роман «Воскресение», создававшийся на протяжении десятилетия (1888-1899).  Перед читателями романа «Воскресение» проходят один за другим типические представители «верхних этажей» буржуазно-помещичьего государства: сановники из самых высших сфер царской бюрократии, - сенаторы, министры, губернаторы, руководители государственных и церковных учреждений, вплоть до главы святейшего синода.

Они командуют жадной сворой всякого рода чиновников, изобличаемых писателем в казнокрадстве, лихоимстве, подлогах, лицемерии и подлости.

О руководителях этой своры Толстой с гневом писал:

 

«Всем им, кроме удовлетворенного тщеславия, честолюбия, прежде всего, нужны те ОГРОМНЫЕ ДЕНЬГИ, получаемые ими от государства, все же то, что пишется и говорится о необходимости, полезности государства, о благе народа, о патриотизме и т.п., пишется и говорится только для того, чтобы скрыть от обманутых… мотивы своей деятельности».

Когда «Воскресение» было напечатано, в «высших кругах» царской России, как и в пору появления «Исповеди» (1882) и статей Толстого о голоде (1891-1892), снова обсуждался вопрос о том, как поступить с яснополянским «бунтовщиком». Родственница писателя, А.А.Толстая, сообщала, что «ему предсказывали Сибирь, крепость, изгнание из России, чуть ли даже не виселицу». А некоторые из разгневанных сановников предлагали объявить народу, что Толстой сошел с ума и что его надо упрятать в далекий суздальский монастырь.

Жена генерала Богдановича в январе 1892 года записала в дневнике: «К Толстому, если он будет выслан очень далеко, пойдет масса народа, на него будут смотреть, как на мученика. За границей тоже поднимутся ужасные газетные толки…»

Ниже она пишет: «Предполагают Толстого выслать, но Плеве этому не сочувствует и предлагает другое – посадить в сумасшедший дом…».

Одним из врагов великого писателя был в ту пору обер-прокурор святейшего синода К.П.Победоносцев, занимавший этот пост в течение 25 лет. Толстой называл его «образцовым злодеем», человеком «отвратительным, бессердечным, бессовестным».

Уже давно Победоносцев ждал удобного случая, чтобы покарать Толстого. Выход в свет «Воскресения», где беспощадно обличается не только самодержавие, но и казенная религия, он использовал для того, чтобы добиться у синода решения об «отпадении» (отлучении) Толстого от православной церкви. Царь одобрил это решение.

Рабочие Мальцевского завода писали Толстому: «Вы разделили участь многих великих людей, идущих впереди своего века, глубокочтимый Лев Николаевич! И раньше их жгли на кострах, гноили в тюрьмах и ссылке. Пусть отлучают Вас как хотят и от чего хотят фарисеи «первосвященники». Русские люди всегда будут гордиться, считая Вас своим, великим, дорогим, любимым».

В статье «Л.Н.Толстой» В.И.Ленин с гневом напомнил об иезуитском решении святейшего синода и заявил, что, когда наступит «час народной расправы с чиновниками в рясах, жандармами во Христе», народ воздаст им и за этот подвиг».

ПОСТАНОВКА «ПРОКЛЯТЫХ» ВОПРОСОВ…

В трактате «Рабство нашего времени» (1900) и в других статьях Толстой обрушился на идеологов буржуазии, утверждавших неизменность, «вечность»  капиталистического общественного строя. «Существующий порядок вещей, - заявил Толстой, - не есть нечто неизбежное, стихийное, неизменное».  Капиталистическое рабство, говорит Толстой, есть «рабство нашего времени».

Поземельную частную собственность Толстой называл «великим грехом» и требовал ее отмены. «Надо исправить стародавнюю несправедливость владения землею» - эта мысль отчетливо проходит через все, что писал и говорил Толстой о положении народа в пореформенные годы.

Вместе с тем Толстой хорошо знал, что народ хочет освободить не только землю, но и добиться освобождения труда. «Труд должен быть не рабским, а свободным, и в этом все», - убежденно заявлял писатель.

Писатель неутомимо разоблачал самый «механизм», при помощи которого производится «затемнение» и ограбление народа. «В России, - заявил он, - отбирается от народа треть всего дохода, а на самую главную нужду, на народное образование употребляется 1/50 часть всего дохода, и то на такое образование, которое больше вредит народу, одуряя его, чем приносит ему пользу. Остальные же 49/50 употребляются на ненужные  и вредные для народа дела». И Толстой называет такие «дела», как

1. безудержные вооружения,

2. крепости и тюрьмы,

3. содержание духовенства,

4. царского двора и

5. жалованье для огромной своры чиновников всякого рода, «которые поддерживают возможность отбирать эти деньги у народа».

Толстой резко критиковал кичливую английскую и американскую демократию, называя ее «мнимо-свободной». Он говорил, что английская и американская  конституции имеют целью такой же обман народа, как и японская и турецкая конституции, ибо «все знают, что не только в деспотических, но и в самых «мнимо-свободных» государствах: Англии, Америке, Франции и других, узаконения устанавливаются не по воле всех, а только по воле тех, которые имеют власть», и выгодны эти узаконения только тем, «кто имеет власть». А власть в этих странах в руках тех, кто владеет землей, фабриками, финансами.

Толстому были одинаково ненавистны и буржуазный строй «старой» Европы и хваленая буржуазная демократия «молодой Америки». «В Америке, - говорил Толстой», - можно достать все, что покупается за деньги. Но нельзя достать того, что не поддается оценке за доллары и пенсы».

С чувством глубокого негодования он осуждал преследования негров в Соединенных Штатах Америки.

Толстой дал резкую критику лицемерия устроителей Гаагской международной конференции по вопросам мира. Конференция в Гааге созывалась в обстановке подготовки к мировой войне, проводившейся  в Германии, в пору раздора из-за колоний между Англией и Францией, в пору американо-испанской войны.

«Гаагская мирная конференция, -  писал Толстой, - есть только отвратительное проявление христианского лицемерия».

Он решает изобличить и это лицемерие и летом 1909 года готовится принять участие в работе Восемнадцатого мирного конгресса в Стокгольме. «Надо сказать всю правду», - записал Толстой в программе своего доклада.  Но сказать правду в лицо устроителям конгресса Толстому не пришлось Они были страшно встревожены согласием Толстого приехать в Стокгольм и под разными благовидными предлогами отложили конгресс.

И в докладе «Стокгольмскому съезду мира», и в статьях, и в многочисленных письмах Толстой неоднократно разоблачал трескучие фразы о мире всяческих «миротворцев», на деле только мешавших народным массам понять истинные причины возникновения империалистических войн.

o С большой тревогой писал Толстой о росте милитаризма в Европе и Америке, о гонке вооружений, о том, что уже в 90-х годах прошлого века в Европе под ружьем находилось 28 миллионов людей и угроза мировой бойни становилась все более реальной и опасной.

o Толстой не верил буржуазным «миротворцам» и разоблачал их мнимые разглагольствования о мире.

o Толстой обращался к простым людям всех стран с призывом заявить поджигателям войн: «Да идите вы, безжалостные и безбожные цари, микады, министры, митрополиты, аббаты, генералы, редакторы, аферисты, и как там вас называют, идите вы под  ядра и пули, а мы не хотим и не пойдем».

o Толстой говорил правителям от имени простых людей: «Оставьте нас в покое пахать, сеять, кормить вас же, дармоедов». Толстой полагал, что насильники и дармоеды устыдятся, что их удастся усовестить.

o В годы реакции Толстой говорил по поводу того, что царь, а также председатель совета министров П.А.Столыпин не ответили на его письма: «Я рад, что писал царю, а потом Столыпину. По крайней мере я все сделал, чтобы узнать, что к ним обращаться бесполезно».

o Великим актом гражданского  и писательского мужества явилось выступление Толстого со статьей «Не могу молчать!», в которой он потребовал у царских опричников прекратить преследования  и казни участников революции 1905-1907 годов.

o …

krik.jpg

Л.Н.Толстой «Не могу молчать!»

Одно из нелегальных изданий 900-е годы.

Толстовская критика, говорит Ленин, проникнута «силой чувства… страстностью, убедительностью, свежестью, искренностью», бесстрашно стремится «дойти до корня», найти настоящую причину бедствий масс…». Откуда же она приобрела столь замечательные качества?

«…Эта критика, - отвечает Ленин, - действительно отражает перелом во взглядах миллионов крестьян, которые только что вышли на свободу из крепостного права и увидели, что свобода означает новые ужасы разорения, голодной смерти, бездомной жизни среди городских «хитровцев» и т.д.».

В статье «Л.Н.Толстой и современное рабочее движение» Ленин называет Толстого мыслителем, «который с громадной силой, уверенностью, искренностью поставил целый ряд вопросов, касающихся основных черт современного политического и общественного устройства».

«ИВАНОВО ЦАРСТВО…»

Наступление капитализма породило в среде патриархального крестьянства и бурный протест, и жесточайшее отчаяние. «В нашей революции, - говорит В.И.Ленин, -

1. меньшая часть крестьянства действительно боролась, хоть сколько-нибудь организуясь для этой цели,

2. и совсем небольшая часть поднималась с оружием в руках на истребление своих врагов, на уничтожение царских слуг и помещичьих защитников.

3. Большая часть крестьянства ПЛАКАЛА И МОЛИЛАСЬ, резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала «ходателей», - совсем в духе Льва Николаевича Толстого!»

Особенно ярко эти черты появились в солдатских восстаниях, вспыхивавших в частях армии в самые напряженные дни 1905-1907 гг. «Не раз власть переходила в войсках в руки солдатской массы, - пишет Владимир Ильич, - но решительного использования этой власти почти не было; солдаты колебались; через пару дней, иногда через несколько часов, убив какого-нибудь ненавистного начальника,

1. они освобождали из-под ареста остальных,

2. вступали в переговоры с властью и затем становились под расстрел,

3. ложились под розги,

4. впрягались снова в ярмо – совсем в духе Льва Николаевича Толстого!»

Так поступали солдаты, осмеливавшиеся выступать против начальства с оружием в руках. А что можно сказать о бывшем крестьянине, солдате Апшеронского полка Платоне Каратаеве, с которым Толстой познакомил нас в четвертом томе «Войны и мира»?  Ведь он ведет себя как настоящий непротивленец злу насилием, как своего рода «ранний толстовец», проповедующий незлобие, всепрощение, всеобщую любовь. И не случайно понятия «каратаевщина» и «толстовщина» ставились Горьким в один ряд, когда он выступал с критикой позиций Толстого в годы первой русской революции.

Толстой глубоко проник в психологию крестьян. При этом  на него влияли и сильные и слабые стороны крестьянской психологии.

«Толстой, - говорит Владимир Ильич, - отражает их настроения так верно,

что сам в свое  учение вносит:

1. их наивность,

2. их отчуждение от политики,

3. их мистицизм,

4. желание уйти от мира,

5. «непротивление злу»,

6. бессильные проклятия по адресу капитализма и «власти денег».

ivan2.jpg

«Сказка об Иване-дураке…»…

«Все не обороняются дураки, только плачут…» (Л.Толстой, «Сказка…»)

Ее полное  заглавие – «Сказка об Иване-дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане, и немой сестре Маланье, и о старом дьяволе и трех чертенятах».

Толстой написал «Сказку…» в 1885 г. Старший брат Семен-воин – это, по мысли Толстого, милитарист вроде Николая I; средний брат Тарас-брюхан (сначала Толстой назвал его кулаком) – это капиталист. А с образом младшего брата Иванушки-дурака Толстой связывал свою мечту об идеальном крестьянском царстве, где все равны, все трудятся и всем хорошо.

В своей «Сказке…», написанной в 1885 году, Толстой создает выразительный образ мужицкого царя Ивана, который победил своих злых братьев Семена-воина и Тараса-брюхана, а также тараканского царя и его войско. Он победил их тем, что не оказывал ни малейшего сопротивления, когда они отнимали у его народа землю, хлеб, когда посылали войско, чтобы покорить его царство.

Вот как это описывается в сказке Толстого.

«Перешел тараканный царь с войском границу, послал передовых разыскивать Иваново войско. Искали, искали – нет войска. Ждать-пождать – не окажется ли где? И слуха нет про войско, не с кем воевать. Послал тараканский царь захватить деревни. Пришли солдаты в одну деревню – выскочили дураки, дуры, смотрят на солдат, дивятся. Стали солдаты отбирать у дураков хлеб, скотину; дураки отдают, и никто не обороняется.

Пошли солдаты в другую деревню – все то же. Походили солдаты день, походили другой – везде  все то же; - все отдают – никто не обороняется и зовут к себе жить.

Солдатам стало скучно, и они сказали своему царю: «Не можем больше тут воевать». Царь рассердился и под страхом лютой казни велел солдатам разорить Иваново царство, деревни и хлеб сжечь, скотину перебить. И стали солдаты выполнять его приказ. «Все не обороняются дураки, только плачут. Плачут старики, плачут старухи, плачут малые ребята.

- За что, - говорят, - вы нас обижаете? Зачем, - говорят, - вы добро дурно губите? Коли вам нужно, вы лучше себе берите.

Гнусно стало солдатам. Не пошли дальше, и все войско разбежалось».

***

Ленин отлично знал художественные произведения Толстого. Ленину были известны все важнейшие разделы теоретического наследия Толстого, и прежде всего  работы писателя в области социологии (социально-обличительные трактаты «Так что же нам делать?», «Рабство нашего времени», статьи о голоде, о земельном вопросе, о переписи населения и другие). Ленин хорошо знал публицистику «позднего» Толстого – его антивоенные статьи, обращения к царям, революционерам и народу, его «памятки» для солдат и офицеров, его антицерковные статьи («Исповедь», «Ответ Синоду»), его пламенные обличения самодержавного строя («Не могу молчать») и другие произведения.

Об исключительном внимании Ленина к жизни и творчеству Льва Толстого говорят семь статей о нем, которые Владимир Ильич написал в 1908-1911 годах. Известно, что живя за границей, Ленин выступал с чтением рефератов и лекций о Толстом. В январе 1911 года Ленин прочитал в Париже реферат на тему «Толстой и русское общество», а через год выступил в Лейпциге с рефератом на тему «Историческое наследие Толстого».

«Ленин всегда чтил память Толстого, - говорит Бонч-Бруевич. И приводит интересный разговор с Владимиром Ильичем, который они вели во время одной из прогулок по Кремлю:

« - Толстого где предавали анафеме, когда отлучали от церкви? – спросил он меня.

- В Успенском соборе прежде всего, - отвечал я, - а потом, как полагается, во всех церквах…

- Вот тут бы и поставить памятник Толстого, обличающего церковь, громящего царей, бичующего богатство, собственность, роскошь.

И Владимир Ильич стал с увлечением говорить о Толстом».

***

Не раз встречавшийся с Толстым писатель Н.И.Тимковский решительно возражал тем, кто изображал автора романа «Воскресение» смиренным «старцем». «Все в нем, - пишет Тимковский, - глаза, манеры, способ выражения – говорило о том, что принцип, заложенный в нем глубоко самой природой, - отнюдь не смирение и покорность, а борьба, страстная борьба до конца»

Одну из фотографий «позднего» Толстого его друзья назвали «ЛЕВ». Смотришь на нее и убеждаешься в том, что «страстная борьба до конца» была действительно девизом всей его жизни.

repin.jpg

И.Репин «Бурлаки на Волге». (в черно-белом цвете).

***

ПЕРОМ И ОТВАГОЙ.  (из книги М.Попова «Что вещает поморский Гамаюн», 2014.).

Из опыта борьбы провинциальной газеты против буржуазной гидры.

(выдержки).

ГОЛОС ИЗ ГЛУБИНЫ РОССИИ.

«До высоты народного служения».

До второй половины XIX века провинциальную прессу России в основном представляли губернские и епархиальные «Ведомости».  Отмена крепостного права отразилась и на  развитии провинциальной печати.

За одно пятилетие, с 1866 по 1870 год, в губернских городах возникло более двадцати ежедневных и еженедельных газет. Реформа дала некоторые свободы печати, но, начиная с  1866, года правительство издало целый ряд циркуляров и постановлений, которые усилили цензурный надзор…

И все-таки, по словам В.Г.Короленко, пробираясь «где ползком, где ничком, прямо или обходами и хитростями, провинциальная пресса» день ото дня развивалась и крепла.

С.М.Степняк-Кравчинский, отмечая, что «губернские газеты – это самая отзывчивая часть нашей печати, самая преданная общественным интересам и благоденствию народа», называл в числе провинциальных органов «Камско-Волжскую газету».

В одном из «Внутренних обозрений» демократического журнала «Дело» Н.В.Шелгунов писал: «От органа поволжского веет свежей молодой жизнью, честным порывом и искренностью». Первый номер «Камско-Волжской газеты» был отпечатан накануне нового 1872 года, в типографии Казанского университета. Формат «Камско-Волжской газеты» несколько больше формата современного еженедельника «АиФ», но меньше еженедельника «Завтра».

Официальным издателем «Камско-Волжской газеты» являлся Николай Яковлевич Агафонов (1842-1908). Это был сын суконщика – так назывались тогда рабочие суконной фабрики. Образование Николай Яковлевич получил в народной школе. После этого он служил в канцелярии попечителя учебного округа.  Имея, кроме того, свидетельство на право преподавания, давал уроки истории и географии. Агафонов был краеведом, страстным библиофилом и, по свидетельству Потанина, «принадлежал к числу таких человеческих фигур, которые встречаются только в старых умственных центрах».

О другом, неофициальном издателе казанской газеты Константине Викторовиче Лаврском, нам известно больше. Родился он в Нижнем Новгороде в семье приходского священника. Дом Лаврского, по сообщению Потанина, находился недалеко от дома другого священника – Добролюбова, где проводил свои детские годы знаменитый русский критик… Мировоззрение Константина Лаврского сформировалось под влиянием Добролюбова. Накануне выхода «Камско-Волжской газеты» Лаврскому исполнилось 28 лет.

Золотые перья «КВГ». («Камско-Волжской газеты)».

Через полгода с небольшим после выхода газеты, осенью 1872 года, Константина Лаврского арестовали и сослали в городок Никольск Вологодской губернии. В доносе министру народного просвещения Толстому он был представлен как «помеха русификации края». Арест идейного руководителя несколько подорвал позиции «Камско-Волжской газеты».  Вскоре Лаврский наладил с Казанью связь,  и материалы его вновь стали появляться в «Камско-Волжской газете». Более того, ему удалось привлечь к сотрудничеству Григория Николаевича Потанина, которого весной 1872 года освободили из арестантских рот и отправили на поселение в Никольск. А следом за Потаниным к газете примкнул его друг Николай Михайлович Ядринцев, сосланный по тому же делу в город Шенкурск Архангельской губернии.

Н.М.Ядринцев (1842-1894), сын купца, родился в Омске. Вскоре семья переехала в Тобольск, где отец Ядринцева завел знакомства с декабристами Анненковым, Свистуновым, Штейнгелем. Эти встречи навсегда запали в сердце юного Ядринцева. В Тобольске Николай Михайлович окончил гимназию. Затем поступил в Петербургский  университет. Тогда в этом учебном заведении училась довольно большая группа молодых сибиряков, в том числе друг и ровесник Ядринцева – Г.Н.Потанин. Молодые люди страстно мечтали о развитии Сибири, о подъеме промышленности этого края, о становлении национальной культуры, много спорили по этому поводу. Не закончив курс университета, большинство сибиряков вскоре вернулись на родину. Они намеревались издавать журнал, который сплотил бы вокруг себя местные передовые силы. Полемизировали о том, каким должен быть печатный орган Сибири, какая программа способна отвечать местным интересам. Потанин в письме к своему однокашнику Н.С.Щукину прямо заявлял: «Теперь время прокламаций…»

Они не успели осуществить свои планы. Весной 1865 года многих из них арестовали. Дело, которое поначалу называлось «О злонамеренных действиях некоторых лиц, стремившихся к ниспровержению существующего порядка управления в Сибири»,  а потом именуемое как дело о так называемом сибирском сепаратизме, велось три года. Потанина, Щукина и других  приговорили к 15 годам каторги в рудниках, Ядринцева – к 10 годам каторги в крепостях. Вскоре приговор смягчили. Потанина отправили в арестантские роты на запад, Ядринцева заключили в Омскую тюрьму, а через три года сослали в Шенкурск.

Годы, проведенные в тюрьмах и ссылках, не сломили, а только закалили их. Потанин, Ядринцев и другие осужденные сибиряки наладили связи с демократическими изданиями. Их произведения появлялись в «Колоколе», «Искре», «Современнике», «Русском слове», «Отечественных записках». Ядринцев собрал большой материал о сибирских тюрьмах и острогах, который затем использовал в своей книге «Русская община в тюрьме и в ссылке».

Несмотря на тяжелые цензурные условия, постоянный досмотр, осужденные сибиряки вели весьма обширную переписку.  С большим интересом они встретили появление русского издания первого тома «Капитала». Книга вышла в свет 27 марта 1872 года, 8 апреля появилась в одном из магазинов Петербурга, а вскоре достигла Шенкурска.

Точка зрения Ядринцева на народничество как обреченное движение являлась, очевидно, основной причиной споров, возникавшим между ним и Потаниным. Потанин был членом «Земли и Воли» и именно по заданию центрального руководства этой организации совершил после своего освобождения длительную поездку по Уралу. Во всяком случае, статьи «Камско-Волжской газеты» «Яицкая община» и «Индивидуализм в общине», принадлежащие его перу, написаны с позиции народничества. Идейные разногласия, однако, не мешали их давней дружбе. Подтверждением этому может  также служить рассказ «Аул», опубликованный в «Камско-Волжской газете» (№ 43, 1873 г.) за подписями Ядринцева и Потанина.

Друзья горячо откликнулись на предложение редакции «Камско-Волжской газеты». Ядринцев в своей рукописной автобиографии вспоминал, что после этого он совершенно забросил работу в столичных журналах, посвящая все свободное время подготовке материалов для казанского органа. Гонораров за свой труд они не требовали. Хотя Ядринцев, жалуясь на лишения, писал Потанину, что он нуждается  «в самых простых блюдах, даже в хлебе».

Впрочем, как сами они отмечали впоследствии, лучшим вознаграждением была свобода творчества, свобода выбора тем, свобода от всяких редакторских стеснений. Они широко пользовались этой свободой, а потому писали много. За несколько месяцев 1873 года, Ядринцев  отправил из Шенкурска несколько десятков материалов. Из них 31 был пропущен цензурой и  опубликован. Немало статей и корреспонденций напечатал в «Камско-Волжской газете» и Потанин.

Среди ведущих авторов казанского органа следует назвать также Александра Серафимовича Гациского, видного нижегородского деятеля (1838-1893).  Гациский – сын поляка-врача, родился в Рязани. Затем семья переехала в Нижний Новгород, где Александр окончил гимназию, кстати, ту же, в которой учился и Константин Лаврский. Долгое время Гациский  служил в Нижнем Новгороде, возглавлял губернский статистический комитет. Ряд томов «Нижегородского сборника», издаваемого комитетом Гациского, были использованы В.И.Лениным в труде «Развитие капитализма в России».

Всю свою жизнь А.С.Гациский посвятил облегчению экономического положения крестьянства. Как юрист он выступал по крестьянским делам, как публицист писал статьи  о нищете и бесправии деревенской бедноты. Об этом тепло говорил в своих новеллах «Сон» и «Грезы» В.Г.Короленко. А герой рассказа «Маленькая история», написанного молодым А.М.Горьким под впечатлением смерти Гациского, стоя над могилой, заключал: «… был старатель для крестьянства».

Очень деятельным сотрудником «Камско-Волжской газеты» был преподаватель Родионовского девичьего института  П.А.Пономарев, страстный археолог и театрал. Принимал  в ней  участие самарский врач В.О.Португалов, который до того находился в ссылке. Публиковались в  «Камско-Волжской газете» статьи профессора Казанского университета Н.Н.Булича, информационные сообщения нижегородца Дмитрия Кудрявцева, корреспонденции В.И.Вагина, А.Н.Нестерова, письма саратовского учителя М.М.Владимирова и многих других.

Первые бои.

С первых же номеров «Камско-Волжская газета» начала борьбу с косностью и равнодушием бюрократически-чиновничьего аппарата, с апатией земского собрания, с продажностью и рутиной суда: «…адвокатура наша, это даже чересчур известно, слишком падка на презренный металл и, заявляя по одному делу самые высокие принципы, по другому делу унижается до совершенного нравственного падения».

В папке «Дела», заведенного Главным управлением по делам печати на «Камско-Волжскую газету», хранятся гранки двух статей, принадлежащих перу В.О.Португалова. Одна из них изрядно почеркана, другая – вовсе запрещена. Запрещенная передовая озаглавлена «Закон Линча». В ней приведен частный случай об отношении образованных менонитов (религиозная секта из Пруссии) к безграмотному татарину, которого, обвинив в конокрадстве, они жестоко избили, а наказание за это не понесли.

Автор, бичуя продажный суд, делал далеко идущие выводы: «Его могут истязать, бить кнутом, поджаривать на медленном огне, втиснуть в испанскую колодку, даже адвоката не нужно, будьте покойны, всех виновных в таком преступлении непременно оправдают, потому всякому лошади дороги, потому живешь в стране, где практикуется закон Линча».

В путах цензуры.

Произвол цензуры нарастал. Однако постоянные запрещения материалов, представляемых на досмотр, учили литераторов «Камско-Волжской газеты» обходить цензурные рогатки, лавировать между ними.

«Борьба цензуры с людьми столь неблагонадежного направления, без сомнения хорошо знакомыми с литературными приемами, замаскировывающими тенденциозность их статей, требует от цензуры особенной опытности и способностей». Видимо, казанский цензор недостаточно обладал такой способностью.  Потому что Главное управление по делам печати неоднократно отчитывало его за пропущенные крамольные статьи.

Указывалось, например, на серию крупных материалов, объединенных заголовком «Судьба провинции и провинциальный вопрос во Франции». Обращалось внимание казанского цензора также на «Письма из Америки», опубликованные в нескольких номерах «Камско-Волжской газеты». Особо выделялось одно из них, в котором содержалась выдержка из запрещенной книги Берви-Флеровского «Положение рабочего класса в России». 

Запрещенную литературу так или иначе использовали в своих материалах почти все публицисты казанской газеты. В ряде номеров цитировались произведения Флеровского, Лаврова. В № 76 за 1873 год сообщалось о запрещении сочинений Лассаля в русском переводе.

Тучи сгущаются.

А между тем тучи над «Камско-Волжской газетой» сгущались. Вслед за арестом Лаврского, судебными преследованиями Агафонова последовало несколько серьезных предупреждений редакции

«Камско-Волжской газеты» из Главного управления по делам печати.

В ответ на просьбу редакции печатать отчеты Казанского военно-окружного суда из Главного управления поступил категорический отказ, мотивированный тем, что газета «постоянно обращает на себя внимание цензурного ведомства крайне предосудительным и вредным направлением…»

В связи с этим управление заключало, что «единственной мерой к обузданию газеты было перенесение цензирования оной в Москву», и в октябре 1873 года вынесло редакции последнее предупреждение. 12 января 1874 года вышло постановление о перенесении цензуры «Камско-Волжской газеты» в столицу. Это фактически означало гибель газеты, чего и добивались правительственные чиновники. Редакция попыталась возобновить издание газеты – Агафонов отправил в марте прошение о цензировании в Казани нескольких рубрик. Но получил отказ. Затем  в сентябре просил перевести цензуру «Камско-Волжской газеты» в Саратов и выпускать ее в этом городе ежедневно. Управление вновь отказало. На прошение издавать газету в Казани на тех же условиях, что и в 1872 году, правительственные бюрократы не ответили вовсе.

А 30 января 1875 года – совсем прекратили «Дело» о «Камско-Волжской газете». Газета погибла в неравной схватке. Газета пала в борьбе с силами реакции. Однако сотрудники ее  борьбы не прекращали. Казанские деятели выпустили в 1876 году коллективный литературно-публицистический сборник «Первый шаг», где нашли свое место произведения Лаврского, Гациского, Агафонова и других литераторов.

Подчеркивая преемственность традиций, они поместили на последней странице сборника стихотворение «Памяти К.В.Г.». Стихотворение оплакивало гибель «Камско-Волжской газеты», но вместе с тем служило призывом, полным оптимизма и веры в будущее:

Им не кажется путь безысходным,

Не страшатся и мрака они…

Будь же ты нам звездой путеводной –

Первый шаг на пути осени…

Казанский сборник вызвал серьезный переполох в Главном управлении по делам печати.

В свою очередь сибиряки Ядринцев и Потанин через год после закрытия «Камско-Волжской газеты», т.е. почти сразу после освобождения из ссылки, взяли в свои руки издание газеты «Сибирь», которая вскоре выдвинулась в число лучших провинциальных  органов России. Еще через семь лет Ядринцев возглавил газету  «Восточное Обозрение», которая выходила поначалу в Петербурге, а потом в Иркутске. В организции «Обозрения» Ядринцев, несомненно, использовал опыт «Камско-Волжской газеты».

Словом, боевые традиции «Камско-Волжской газеты» не умирали.

oskal3.jpg

ВОЛЧИЙ ОСКАЛ КАПИТАЛИЗМА.

ДЕРЕВНЯ: БЕСПРАВИЕ, НИЩЕТА, ГОЛОД.

«Эти два комочка, которые вы приняли бы за навоз, если бы я не предупредил вас, что их следует называть хлебом – действительная пища крестьян».

(«Камско-Волжская газета», 1873, № 115).

Пореформенное десятилетие не принесло трудовому народу избавления от гнета и нищеты. На смену крепостничеству пришел капитализм, которому способствовали еще более жестокая эксплуатация и бесправие народных масс.

Различные «промыслы и земля, - с горечью замечала «Камско-Волжская газета», - порядочно кормят только всевозможных эксплуататоров народного труда – скупщиков, кулаков… которые в свою очередь служат особенно вкусной пищей для торговых тузов высшего полета, заседающих в Нижнем, в Москве, в Петербурге… а масса трудящихся, производящая… голодает». («Камско-Волжская газета», 1872, № 52).

Голод и нищета царили по всей России. Но в наиболее тяжелом положении находились трудящиеся восточных окраин и Сибири. В одной из статей «Камско-Волжской газеты» был составлен примерный бюджет основного начала деревни – крестьянской ревизской души. Автор статьи А.С.Гациский, приведя скрупулезный перечень всех доходов и расходов, подсчитал, что доход крестьянина заметно меньше тех средств, которые необходимы, чтобы только свести концы с концами.

Каким же образом, подводил автор читателя к закономерному вопросу, «ревизская душа» умудряется существовать да еще сохранять свой род?

«Камско-Волжская газета» отвечала на этот вопрос прямо и определенно – с «помощью» кабалы.

По осени крестьянина навещали податные чиновники. Они бесцеремонно открывали и без того бедные сусеки его амбара и наполовину опустошали. К слову сказать, подати распределялись крайне неравномерно. Скудная пашня бедняка, как отмечал корреспондент «Камско-Волжской газеты» В.Паломник, облагалась налогом «вдвое больше, чем владельческая» земля, т.е. земля помещика или кулака. («Камско-Волжская газета», 1873, № 65).

Бедняк, чтобы дотянуть до нового урожая, вынужден был либо занимать хлеб под проценты, либо заключать с кулаком или помещиком контракт, по которому ему надлежало работать на заимодавца.

С другой стороны, если крестьянин собирал последние гроши, чтобы хлеб купить, а делать это приходилось нередко уже в декабре, он попадал в лапы спекулянтов. Спекулянты заламывали цены на хлеб до размеров, в несколько раз превышавших стоимость его во время обмолота, поэтому бедняк был не в состоянии удовлетворить потребности своей семьи.

Если же все-таки удавалось кое-как дотянуть до нового урожая, то он попадал в зависимость к кулаку на следующий год или подписывал кабальный договор через два, через три года – это было почти неизбежно.

Новый экономический порядок, пустивший корни после отмены крепостного права, распространялся и укреплялся по всей империи. В Саратовской губернии в кабальную зависимость попадали постепенно целые волости. В Самарской губернии многие крестьяне оказались в кабале на несколько лет вперед.

Другим, не менее страшным бедствием для крестьянской массы, являлся земельный грабеж.  Особенно чудовищные формы он приобрел в восточных областях страны, граничащих со Средней Азией. Широко используя малейшую возможность для умножения своих богатств, местные чиновники и богатеи отбирали или насильно покупали за бесценок не только угодья туземцев-башкир, мордвинов, калмыков, но и своих соотечественников – русских переселенцев. Несколько случаев земельного грабежа нашли отражение на страницах  «Камско-Волжской газеты». В одной из статей, озаглавленной «Еще о колонизации на востоке», («Камско-Волжская газета», 1873, № 52), говорилось об уфимском купце, который в течение пяти лет  покупал  у башкирцев по дешевой цене тысячи десятин земли и тотчас втридорога перепродавал их крестьянам той же Вятской губернии.

Особой силы и остроты, что, кстати, отмечал В.Г.Короленко, материалы казанской газеты достигали во время самарского голода. О приближающемся бедствии газета заговорила задолго до того, как начался повальный мор, охвативший в дальнейшем несколько губерний. Тому подтверждением, например, серия статистических статей А.С.Гациского, опубликованных за год до голода, в 1872 году. Анализ статистических данных показывал, что хлеботорговля в Поволжье год от года снижается все больше и больше. Вывод из этого напрашивался сам собой – если не предпринять срочных мер, несчастье неминуемо.

Так оно и получилось – беда грянула.

mor3.jpg

***

В считанные недели голод охватил большинство уездов Самарской губернии. В редакцию «Камско-Волжской газеты» полетели тревожные вести, которые она тотчас передавала своим читателям. Врач В.О.Португалов, напоминая о минувших неурожаях и голодных годах, предупреждал, что голод может вызвать эпидемию тифозной горячки, как это несколько лет назад случилось в Псковской губернии. Другой корреспондент «Камско-Волжской газеты» отправил маленькую посылку. О содержимом ее он, в частности, писал: «Эти два комочка, которые вы приняли бы за навоз, если бы я не предупредил вас, что их следует называть хлебом – действительная пища крестьян». («Камско-Волжская газета», 1873, № 115).

Вслед за этим в газете появились корреспонденции «Как велико самарское бедствие», очерк «Быт самарских крестьян», по силе описания не уступающий, пожалуй, страшным картинам, показанным в романе Ф.М.Решетникова «Подлиповцы».  «Глаза, уста, - говорилось в корреспонденции «И холодно и голодно», - все движения выражают лишь одну отчаянную и безнадежную мольбу: «Христа ради, помогите!!!» («Камско-Волжская газета», 1873, № 147).

В то время как многие провинциальные  издания стыдливо замалчивали несчастье, «Камско-Волжская газета» била в набат.  «Унылым звоном раздается весть о самарском голоде из конца в конец России», - писала она в «Обращении к провинциальной прессе и провинциальному обществу», которое вышло под тревожным заголовком «На помощь». Сама газета объявила сборы пожертвований и стала регулярно печатать списки тех, кто вносил вклад в общее дело. Первый перечень списка начинался фамилией редактора ее Н.Я.Агафонова.

Газета говорила о необходимости улучшения в эту пору деятельности земского аппарата, причем не только Самарской губернии, но и близлежащих областей…

А голод между тем наступал. В «Камско-Волжской газете» появилась постоянная рубрика – «Хроника народного голода». Заголовки известий, публикуемых в этом разделе, набирались крупным шрифтом, так что они сразу бросались в глаза.

o «Оренбургский голод».

o «Донской голод».

o «Херсонский голод и мор».

o «Голод в Сувалкской губернии».

o «Еще о голодных студентах».

Эта подборка появилась в одном только номере. («Камско-Волжская газета», 1873, № 139).

А сколько таких страшных  сообщений напечатано было в других номерах!

УЧАСТЬ ПРОЛЕТАРСКОЙ ГОЛЫТЬБЫ: НЕ ЖИЗНЬ – КАТОРГА.

«Услышав о 13-ти часовом рабочем дне, о низкой зарплате, о штрафах, которые налагались по каждому пустяку, они [американские землекопы] заключили, что русские находятся «в крайне-незавидном положении».

(«Камско-Волжская газета», 1873, № 108).

Немало аналогичных материалов посвящала газета и положению фабричных работников.

«Обманутая артель рабочих», «Хозяева с золотом, рабочие – с сумой».  Редакция «Камско-Волжской газеты» сочувствовала рабочим и, старалась помочь им, публиковала на страницах газеты обличительные корреспонденции и статьи. Одна из них посвящалась, например, положению рабочих на кожевенном заводе Савина. Половину тяжелых и опасных для здоровья операций на этом предприятии выполняли женщины, а между тем трудоемкие производственные процессы были не под силу даже мужчинам. Плата за изнурительный труд назначалась крайне мизерная. «Дельный заводской рабочий, - сообщала газета, - получает здесь на хозяйском содержании от 30 до 40 р. в год, то на своем – от 40 до 80 р. в год. При цене в 80 к. за пуд муки ржаной и дороговизне других жизненных припасов – эта плата, можно сказать, кроме черного и черствого куска хлеба, пожалуй, ничего и не дает!..» («Камско-Волжская газета», 1873, № 11).

В другой корреспонденции «Камско-Волжская газета» разоблачала вопиющие беззакония на предприятиях фирмы казанских толстосумов Александрова и Алафузова.

Здесь самой жестокой эксплуатации подвергались даже 8-летние дети, которых заставляли работать по 14 часов в сутки. Условия труда были настолько бесчеловечны, что не проходило дня, чтобы кто-то из рабочих не попал в машину и не покалечился. О травматизме на мануфактурах Александрова и Алафузова газета писала и раньше. Так, в № 32  за тот же год она давала анализ «больничных хроник за последние 5-6 лет», в котором отмечалось, что большинство пострадавших – рабочие этой фирмы.

Тогда толстосумы промолчали. Но на этот раз их прорвало. С помощью управляющего фирмой г. Племато они состряпали ответ, который появился в столичном «Голосе». Письмо это, полное грубых выпадов и угроз в адрес  «Камско-Волжской газеты», не только не опровергало, а в сущности еще раз подтверждало те вопиющие факты произвола и несправедливости, о которых сообщали казанские корреспонденты.

«В конце, - комментировала ответ «Камско-Волжская газета», - г.Племато присовокупляет, что Алафузов, едва только заслышал о голоде в Самарской губернии, как уже послал своего доверенного  на место бедствия, с целью вербовать на завод рабочих. Против этого мы ничего не говорили и не говорим; нам это кажется очень вероятным, потому что самарский крестьянин теперь (подчеркнуто «Камско-Волжской газетой»)

дешевле казанского. («Камско-Волжская газета», 1873, № 133).

Вслед за комментарием в «Камско-Волжской газете» было напечатано открытое письмо ее редактора Н.Я.Агафонова редакции столичной газеты, которое называлось «Голос» в недостойной полемике».

«…Ни один уважающий себя орган печати не может взять на себя защиту таких, например, приемов промышленников, как вербовка рабочих в голодной местности под задатки на прокормление семьи, умирающей с голоду, а между тем на страницах своей газеты вы допускаете смеху достойное уверение, что подобная вербовка имеет характер благотворительного подвига со стороны нанимателя; вы допускаете в вашей газете такие вещи, как заключительная тирада письма г. Племато, который уверяет, что фирма гг. Александрова-Алафузова в Казани (считающая свои барыши десятками, если не сотнями тысяч) «довольствуется лишь сознанием той пользы, какую она приносит рабочим и целому краю». («Камско-Волжская газета», 1873, № 138).

Газета рассказывала о жизни зарубежных пролетариев, которые, работая в лучших условиях, получают за свой труд гораздо больше, чем российские рабочие, и в отличие от бесправного пролетариата России имеют возможность защищать свои права. Наиболее интересны в этом отношении письма саратовского учителя М.М.Владимирова, который отправился на время в Северо-Американские Соединенные Штаты.

Характеризуя эти публикации, Главное управление по делам печати отмечало, в частности, следующее:

«по тем подробностям, которые приводятся в них относительно сравнительного положения рабочего класса в России и Америке, статьи эти могут иметь вредное влияние на молодежь приволжского края. В номере же 108 газеты сводятся в одно общее целое эти сравнительные данные, причем автор прибегает к пространной выписке из признанной предосудительною и потому недозволенной к новому изданию книги Флеровского «Положение рабочего класса в России».

Письмо, о котором упоминалось в циркуляре Главного управления по делам печати, Владимиров посвятил положению американских землекопов. Работая в одной из артелей, он пристально изучал ее быт и вместе с тем знакомил американцев с жизнью русских пролетариев. Для этой цели он нередко использовал книги видных отечественных публицистов и номера «Камско-Волжской газеты», которую получал с родины.

Однажды он прочитал своим товарищам об условиях, на которых казанские землекопы нанялись к подрядчику Черноярову. Подобные контракты в России считались делом обыденным, но американцы этому удивились. Услышав о 13-ти часовом рабочем дне, о низкой зарплате, о штрафах, которые налагались по каждому пустяку, они заключили, что русские находятся «в крайне-незавидном положении».

(«Камско-Волжская газета», 1873, № 108).

Здесь рассмотрена только небольшая часть материалов «Камско-Волжской газеты», рассказывающих о жизни крестьянских и рабочих масс.  Их было, конечно, гораздо больше – практически не выходило номера, где бы ни говорилось  о положении трудового народа. В  такой последовательности проявлялась определенная позиция – крестьянский и рабочий вопрос редакция  «Камско-Волжской газеты» считала, безусловно, главным.

ПУТЕМ СОЦИАЛЬНЫХ РЕФОРМ.

Вскрывая факты беззакония и несправедливости, рассказывая о нищих и обездоленных, сотрудники газеты вместе с тем искали выход, который бы облегчил страдания народа.

В 1866 году вышел закон, ограничивающий финансовое положение земства, а годом позже появился другой, подорвавший и политическое его значение. Послабления, которые народ получил в пору реформ, в сущности, были сведены на нет, и уже в начале 70-х годов земство почти перестало влиять на жизнь общества.

Сотрудники газеты обращались к произведениям Карла Маркса, изучали работы отечественных теоретиков социалистического движения.

Переход «Камско-Волжской газеты» на позиции народничества был явлением закономерным. В ту пору это течение являлось наиболее революционным (близился 1874 год – год его апогея), а молодая во всех отношениях редакция газеты искала именно такую силу, которая стремилась бы коренным образом изменить положение трудящихся масс. Конечно, программу народников поддерживали не все корреспонденты казанской газеты.

 «Взгляды всех лучших экономистов и передовых людей склоняются к уничтожению крупной собственности и к поземельной реформе…». («Камско-Волжская газета», 1873, № 144).

И отдельные авторы, и в целом вся редакция «Камско-Волжской  газеты» всей душой стремились к развитию общества. Для того, чтобы показать, что назрела пора социальных и экономических преобразований, газета сообщала о волнениях рабочих и крестьян. Об этом свидетельствуют такие материалы газеты как «Спор рабочих с подрядчиком», «Стачка рабочих», «Протест рабочих против притеснений», «Усмирение крестьянского бунта».

Из-за цензурных условий она все-таки не имела возможности широко освещать ход борьбы рабочих и крестьян России. Поэтому печатала многочисленные сообщения о классовых сражениях на Западе, подчеркивая решительность и стойкость трудящихся западноевропейских стран.

УРОКИ ПАРИЖСКОЙ КОММУНЫ.

Хотя Парижская Коммуна к тому времени пала, интерес общественности к дальнейшим событиям во Франции не ослабевал.

Среди немногих газет, которые с сочувствием и пониманием отнеслись к судьбе Парижской Коммуны, была провинциальная «Камско-Волжская газета». Этой теме редакция газеты посвящала целые политические обозрения. Что ждет  тысячи арестованных французов, что ожидает  Францию, с тревогой вопрошала редакция уже во втором номере газеты: «Легитимисты, орлеанисты и республиканцы а ля Пьер беспрепятственно занимаются «спасением отечества» на свой вкус…  Никто не знает, да никто, кажется, и не задается бесполезным вопросом, к чему приведет эта трагикомедия, в которой не на чем остановить внимание. В ожидании лучшего занимаются преследованием печати, толкуют с ожесточением о законодательных мерах против «Международного общества» [Интернационала.- М.П.], продолжают расправу с коммунистами.

Газета искренне радовалась, она восхищалась мужеством, несгибаемой волей французов и несмотря ни на что верила в будущее этого народа: «Но нужно иметь очень низкое понятие о нравственных качествах французской нации, чтобы полагать, что она способна будет долго выносить правительство, основанное на насилии».

Такие слова в условиях деспотии осмеливался произнести далеко не всякий даже столичный демократический орган – ведь в них предельно ясно прослеживается позиция ко всякому правительству насилия вообще. Провинциальная «Камско-Волжская газета» заявляла о своих взглядах открыто.

o Журнал «Гражданин», пытаясь как-то оправдать карательные меры буржуазных властей Франции, писал, что правительство – это «произведение страны, цвет нации, диагональ общественных сил, и, стало быть, вина правительства есть вина страны».

o Цитируя этот софизм, фельетонист «Камско-Волжской газеты» язвительно заключал: «Как приятно, в самом деле, по такой философии быть правителем, - что ни сделаешь, все будешь прав, и во всем будет страна виновата».

o В этой короткой фразе сконцентрировалось многое: здесь и сарказм, и гнев, и боль, и ненависть. В этих словах тревога не только за судьбы французов, в них чувствуется тревога и за русский народ, страдающий под господским гнетом.

Поскольку важные внутренние процессы, борьба русского народа за свободу были скрыты шорами цензуры, то редакция, выполняя задачу политического воспитания, подробно рассказывала о классовых боях в Западной Европе.  Она сообщала о конгрессе швейцарских рабочих, на котором они выдвинули перед капиталистами свои экономические и политические требования, информировала об интернациональных связях и совместной борьбе польских и немецких рабочих, рассказывала о решительных действиях английских тредюнионов.  На страницах газеты находили отражение события в Италии. В одном из номеров почти полностью печаталось «Воззвание к демократии», подписанное Джузеппе Гарибальди. Когда развернулось революционное движение в Испании,  и пролетариат в некоторых городах страны стал провозглашать Коммуны, газета подробно сообщала об этих событиях, особо подчеркивая заслуги членов «Международного общества».

Редакция «Камско-Волжской газеты» с пристальным вниманием следила за развитием нового общества. В августе 1872 года она опубликовала информацию о созыве конгресса Интернационала, которому предстояло обсудить изменения в уставе «Общества» в связи с событиями, происшедшими  во Франции, и на котором ожидался доклад главного секретаря Карла Маркса.

Она заключала, что Интернационал действительно грозная сила, раз его боятся буржуазные правительства: «В Париже, в Мазасской  тюрьме, находится в настоящее время 18 человек, арестованных в последнее время по подозрению в принадлежности к Международному обществу». («Камско-Волжская газета», 1873, № 10). Однако, несмотря на преследования,  подчеркивала газета, новая организация растет по всей Европе: «…Интернационал насчитывает теперь в Испании до 454 рабочих союзов, к которым принадлежит более 50 тыс. рабочих». («Камско-Волжская газета», 1873, № 112).

МЕСТО ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ ПЕЧАТИ.

Формулируя программу местных органов, редакция «Камско-Волжской газеты» прежде всего учитывала экономические нужды населения. Она призывала представителей провинциальных органов к активному и тщательному выяснению жизненных условий своего края, объясняя это тем, что областные отличия России очень велики и единые  правила, меры не годятся для улучшения какой-либо одной отрасли хозяйства.

«Из изучения топографического, этнографического, статистического и экономического, - писал по этому поводу Н.М.Ядринцев, - вырисуются тогда ясно интересы известной местности. Тогда наглядно представится газете, чем ей надо заниматься…» («Камско-Волжская газета», 1873, № 92).

Говоря об экономике, редакция «Камско-Волжской газеты» не ограничивала программу, предложенную провинциальными изданиями, только практическими, утилитарными задачами. Она шла дальше, ибо заботилась о воспитании человека. Газета подчеркивала, что становление человека возможно только на основе знаний и ощущений, впитанных с детства:

«…Его надо вести по лестнице от местных и понятных вопросов до высшего миросозерцания и высшего обобщения человеческих интересов».

Ядринцев, призывая своих коллег и сторонников дружно браться за работу, еще раз подчеркивал, что только тогда местная газета станет подлинным авторитетом в жизни провинции, когда «возвысится до высоты своих задач, до высоты народного служения». («Камско-Волжская газета», 1873, № 123).

Эту же мысль редакция «Камско-Волжской газеты» высказывала накануне гибели своего детища. Даже в тот грозный момент, не теряя оптимизма и веры, она писала:

«Пусть провинциальная печать ободрится и верит в свое будущее, которое за ней обеспечено, и развитие ее будет идти рядом с развитием русского народа». («Камско-Волжская газета», 1874, № 2).

Постскриптум.

Бурное развитие капитализма, начавшееся после отмены крепостного права, и связанные с ним еще большее обнищание и жестокая эксплуатация народных масс способствовали дальнейшему размежеванию либеральной и демократической интеллигенции. Этот процесс заметно ускорился новым революционным подъемом, наметившимся в начале 70-х годов. Под его влиянием либералы скатывались в лагерь реакционеров. Демократы смыкались с революционным народничеством. В этом процессе наряду с крупными столичными изданиями, такими как «Дело», «Отечественные записки», участвовала и провинциальная «Камско-Волжская газета». Несмотря на то, что жизнь ее была недолгой, своим существованием она вписала яркую страницу в историю прогрессивной отечественной журналистики. Опыт «Камско-Волжской газеты» являлся прекрасным примером для всех честных литераторов последующих поколений.

Как показывает время, этот пример не потерял значения и в XXI веке. Больше того, он актуален и спустя полтора века. Теперь, когда новая либерально-буржуазная власть завела страну в тупик, общество мучительно ищет выход из системного кризиса. Помочь народу выработать правильную наступательную позицию способна пресса, но не либеральная, не соглашательская, а только передовая, патриотическая, готовая, по выражению «Камско-Волжской газеты», «возвыситься до высоты народного служения».

***

«БЛАГИХ НАМЕРЕНИЙ БЕЗГРЕШНОЙ ЧИСТОТОЙ…»

Но с небом человек устроится всегда.

Для разных случаев имеются приемы,

Чтоб нашей совести растягивать объемы

И обезвреживать поступок не святой

Благих намерений безгрешной чистотой.

(«Тартюф» Ж.Б.Мольер).

***

К ВРЕМЕНЩИКУ.

(подражание Персиевой сатире «К Рубеллию»)

Надменный временщик, и подлый и коварный,

Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,

Неистовый тиран родной страны своей,

Взнесенный в важный сан пронырствами злодей!

Ты на меня взирать с презрением дерзаешь

И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!

Твоим вниманием не дорожу, подлец;

Из уст твоих хула – достойных хвал венец!

Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем!

Могу ль унизиться твоим пренебреженьем,

Коль сам с презрением я на тебя гляжу

И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?

Что сей кимвальный звук твоей мгновенной славы?

Что власть ужасная и сан твой величавый?

Ах! лучше скрыть себя в безвестности простой,

Чем с низкими страстьми и подлою душой

Себя, для строгого своих сограждан взора,

На суд их выставлять, как будто для позора!

Когда во мне, когда нет доблестей прямых,

Что пользы в сане мне и в почестях моих?

Не сан, не род – одни достоинства почтенны;

Сеян! и самые цари без них презренны,

И в Цицероне мной не консул – сам он чтим

За то, что им спасен от Катилины Рим…

О муж, достойный муж! почто не можешь снова

Родившись, сограждан спасти от рока злого?

Тиран, вострепещи! Родиться может он,

Иль Кассий, или Брут, иль враг царей Катон!

О, как на лире я потщусь того прославить,

Отечество мое кто от тебя избавит!

Под лицемерием ты мыслишь, может быть,

От взора общего причины зла укрыть…

Не зная о своем ужасном положеньи,

Ты заблуждаешься в несчастном ослепленьи,

Как ни притворствуешь и как ты ни хитришь,

Но свойства злобные души не утаишь.

Твои дела тебя изобличат народу;

Познает он – что ты стеснил его свободу,

Налогом тягостным довел до нищеты,

Селения лишил их прежней красоты…

Тогда вострепещи, о временщик надменный!

Народ тиранствами ужасен  разъяренный!

Но если злобный рок, злодея полюбя,

От справедливой мзды и сохранит тебя,

Все трепещи, тиран! За зло и вероломство

Тебе свой приговор произнесет потомство!

(К.Ф.Рылеев, 1840)

***

«СЛАБЕЙТЕ Ж, СИЛЫ!.. ВЫ НЕ НУЖНЫ!»

Пусть гибнет все, к чему сурово

Так долго дух готовлен был:

Трудилась мысль, дерзало слово,

В запасе много было сил…

Слабейте силы! вы не нужны!

Засни  ты, дух! давно пора!

Рассейтесь все, кто были дружны

Во имя правды и добра!

Бесплодны все труды и бденья,

Бесплоден слова дар живой,

Бессилен подвиг обличенья,

Безумен всякий честный бой!

Так сокрушись, души гордыня,

В борьбе неравной ты падешь:

Сплошного зла стоит твердыня,

Царит бессмысленная Ложь!

Она страшней врагов опасных,

Сильна не внешнею бедой,

Но тратой дней и сил прекрасных

В борьбе пустой, тупой, немой!..

Ликуй же, Ложь, и нас, безумцев,

Уроком горьким  испытуй,

Гони со света вольнодумцев,

Казни, цари и торжествуй!..

Слабейте ж, силы!.. вы не нужны!

Засни ты, дух! давно пора!

Рассейтесь все, кто были дружны

Во имя правды и добра!

(И.С.Аксаков, 1849).

***

«НО ГДЕ Ж ОТЕЧЕСТВА ГРАЖДАНЕ?..»

НЕГОДОВАНИЕ  (П.А.Вяземский).

«Где ж он? где ж казни бог?

Где ж судия необольстимый?

Что ж медлит он земле суд истины изречь?

И поразит порок удар неотразимый?»

Здесь у подножья алтаря,

Там у престола в вышнем сане

Я вижу подданных царя,

Но где ж отечества граждане?

Для вас отечество – дворец,

Слепые властолюбья слуги!

Уступки совести – заслуги!

Взор власти – всех заслуг венец!..

***

СИБИРЯКОВУ

Свобода не в дворцах, неволя – не в темницах;

Достоинство в душе – пустые званья в лицах.

Пред взором мудреца свет – пестрый маскерад,

Где жребием слепым дан каждому наряд;

Ходули подхватя, иной глядит вельможей,

А с маскою на бал он выполз из прихожей.

Сорви одежду? – пыль под мишурой честей,

И первый из вельмож последний из людей.

Но злобою мой ум кипит и цепенеет,

Когда на казнь земле и небесам в укор

Судьба к честям порок возводит на позор.

Кто мыслит, тот могущ, а кто могущ – свободен.

Пусть рабствует в пыли лишь тот, кто к рабству сроден.

Свобода в нас самих: небес святой залог, 

Как собственность души ее нам вверил бог!..

(П.А.Вяземский, 1819).

***

ПЕРВЫЙ СОВЕТСКИЙ ПАМЯТНИК. ( Журнал «Молодая гвардия», 1975 г., № 9).

pamyatnik.jpg

Памятник А.Н. Радищеву на Триумфальной площади (ныне площадь Маяковского).

21 сентября 1918 года в 23 часа 30 минут дежурный Военного отдела Народного комиссариата по морским делам в Петрограде принял телефонограмму: «Завтра, 22 сентября, предстоит открытие памятника революционеру-декабристу* (* так в тексте телефонограммы) Радищеву. Для участия в торжестве предлагаю от 1-го МБО (морской береговой отряд) один взвод моряков с оркестром музыки с таким расчетом, чтобы они к 13 час. 30 мин. прибыли на Дворцовую  набережную: угол Зимнего дворца против Дворцового моста у Адмиралтейства.

В городе открывался первый советский памятник, сооруженный во исполнение «Плана монументальной пропаганды», - такое название в истории советского изобразительного искусства получила широкая программа  создания в стране произведений монументальной скульптуры. Ее разработка и осуществление были предметом пристального внимания и активного участия со стороны В.И.Ленина.

Как вспоминал А.В. Луначарский, Ленин в одной из бесед с ним однажды заметил: «Вы помните, что Кампанелла  в своем «Солнечном государстве» говорит о том, что на стенах его фантастического социалистического города нарисованы фрески, которые служат для молодежи наглядным уроком по естествознанию, истории, возбуждают гражданское чувство – словом участвуют в деле образования, воспитания новых поколений**.

(** Фрески на стенах «Города солнца» Т.Кампанеллы в строгой последовательности были посвящены географии, биологии, зоологии, медицине, важным ремеслам и др. Доступность изображаемого давала  возможность детям уже к десятилетнему возрасту постигнуть основы различных отраслей знаний).

Мне  кажется, что это далеко не наивно и с известным изменением могло бы быть нами усвоено и осуществлено теперь же…

Я назвал бы то, о чем думаю монументальной пропагандой. Для этой цели Вы организуете художественные силы, выберете подходящие места на площадях. Наш климат вряд ли позволит фрески, о которых мечтал Кампанелла. Вот почему я говорю главным образом о скульпторах и поэтах. В разных и видных местах можно было бы разбросать краткие, но выразительные надписи, содержащие наиболее длительные, коренные принципы и лозунги марксизма. Еще важней надписей я считаю памятники: бюсты и целые фигуры, может быть барельефы, группы. Надо составить список тех предшественников социализма или мысли науки, искусства и т.п., которые хотя и не имели прямого отношения к социализму, но являлись подлинными героями культуры».

По инициативе Ленина в апреле 1918 года Совнарком РСФСР принимает «Декрет о памятниках Республики» - о снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и о создании памятников на площадях и улицах в честь выдающихся революционных деятелей и мастеров русской и мировой культуры.

Большое значение придавалось самому акту открытия памятников.

Ленин  в приведенной выше беседе с Луначарским подчеркивал: «Особенное внимание надо обратить  и на открытие памятников. Тут и мы сами, и другие товарищи, может быть крупные специалисты, могут быть привлечены для произнесения речей. Пусть каждое такое открытие будет актом пропаганды и маленьким праздником, а потом по случаю юбилейных дат можно повторять напоминание о данном  великом человеке, всегда, конечно,  отчетливо связывая его с нашей революцией и ее задачами».

В развитие этой мысли Луначарский писал: «Памятники будут открываться по воскресеньям. Открытие будет сопровождаться речью  о значении данного лица, иногда чтением отрывков из его произведений и, конечно, музыкой».

К участию будут привлекаться рабочие, культурно-просветительные организации и все учебные заведения. Вечером в тот же день в каком-нибудь из больших театров будет устраиваться спектакль или концерт, посвященный чествуемому лицу».

22 сентября 1918 года в два часа дня сводный оркестр воинских соединений заиграл «Интернационал», и по окончании торжественной мелодии нарком просвещения Советской России А.В.Луначарский начал выступление, посвященное торжеству:

- Не удивляйтесь, товарищи, видя вокруг памятника груды камней и хаос разрушения. Это народ отодвинул решетку Зимнего дворца и освободил место для увековечения своего героя.  Это народ пробил широкую брешь в бывшем жилище тиранов и деспотов и освятил  эти жилище памятником одному из первых мучеников революции.

Победоносная трудовая русская революция ведет беспощадную войну с помещиками, не случайно, что первый памятник, воздвигаемый ею, отдает честь помещику и интеллигенту. Ибо тут стоит  перед вами образ помещика, отрясшего прах дворянский с ног, с ужасом отошедшего от них, к народу принесшего сердце, полного святого гнева и любви. Тут перед нами интеллигент, который знанием воспользовался, чтобы бросить яркий луч в ад старого порядка и осветить перед всеми его гнойные язвы.

Пусть искра великого огня, который горел в сердце Радищева и отсвет которого ярко  освещает вдохновенное лицо его, упадет в сердце каждому из  нас, присутствующих на этом открытии, и в сердца тех многочисленных прохожих, которые в этом людном месте Петрограда остановятся… и на минуту задумаются перед доблестным предком.

Автором монумента был известный скульптор Леонид Владимирович Шервуд, воспитанник Петербургской академии художеств, ученик О. Родена и А. Бурделя.

Памятник Радищеву представлял собой бюст на постаменте круглого сечения. Радищев изображен был в гордой позе, слегка откинувшим голову. «Разрабатывая материал для бюста Радищева, - писал Шервуд позднее, - я увидел из исторических  данных, что вся эта деятельность была первым ударом по монархии со стороны свободомыслящей интеллигенции».

Не случайно поэтому Шервуд выбрал и место у Зимнего дворца.

Деятельность по выполнению «Декрета о памятниках Республики» постоянно находилась в поле зрения Ленина. Узнав, что в Петрограде готовится открытие первого советского памятника, Владимир Ильич высказал мнение о необходимости сделать с него копию для Москвы и открыть оба памятника одновременно. Копия радищевского бюста была Шервудом изготовлена.   Однако трудности организационного характера помешали своевременной установке памятника в Москве, и он открылся на две недели позже торжества в Петрограде. В столице он также являлся первым советским монументом, был установлен на Триумфальной площади (ныне площадь Маяковского), и его открытие 6 октября 1918 года проходило не менее торжественно, чем петроградское.

К сожалению, оба памятника были сделаны из непрочного материала; отлить их в бронзе в силу многих причин не удалось. Петроградский монумент разрушило время; судьба московского памятника сложилась несколько удачней: спустя некоторое время его скульптурная часть была передана на хранение в Музей Революции, а затем в Государственный музей архитектуры имени А.В.Щусева, где он хранится и поныне. (Е.Никифоров, 1975 г.)

***

Литература:

Сатира русских поэтов первой половины XIX в.: Антология / М.: Сов. Россия, 1984.

Недоросль /Д.И.Фонвизин. Путешествие из Петербурга в Москву / А.Н.Радищев. Подщипа (Трумф) /И.А.Крылов; Сост. и сопровод. текст А.Н.Архангельского. – М.: Просвещение, 1988.

Ленин читает Толстого / К.Н.Ломунов. Издательство «Детская литература», Москва, 1972.

Что вещает поморский Гамаюн? (30 этюдов о словесности) / М.К.Попов. – Архангельск: КИРА, 2014.

Молодая гвардия / Ежемесячный литературно-художественный и общественно-политический журнал  ЦК ВЛКСМ, 1975 г., № 9.

 КНИГА ОТЗЫВОВ