О демократии

Самое священное из прав, самая священная из свобод –  свобода слова (Н.Бердяев).

«Искусство рекламы и обработки общественного мнения. Вот чем занимаются наши политические деятели: они служат рекламными агентами нашего подлинного, тайного правительства – чиновничества». (Дэвид Фрост, Энтони Джей, 1966 г).

«Нам не только нельзя мечтать  о слиянии с народом, - бояться его мы должны пуще всех козней властей и благословлять эту  власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной» («Вехи» [сборник либерально-буржуазной интеллигенции], 1910 г.).
 

o Англии  - с любовью (Дэвид Фрост, Энтони Джей, 1966 г.).
o Природа аристократичнее человека (из книги «искусство побеждать в спорах» Артур Шопенгауэр).
o «Демократия в Америке». («Новейший социологический словарь»).
o Бояться его [народа] мы должны пуще всех козней властей… («Вехи», 1910 г.).
o Демократия и иерархия. (Н.Бердяев. «Духовные основы русской революции»).
o О демократии. (Н.Бердяев. «Философия неравенства»).
o О свободе и достоинстве слова   (Н.Бердяев, «Духовные основы русской революции»).
o Статья «Где выражать свое мнение?» («Аргументы и факты» № 35, 2017 г.).
 

АНГЛИИ  - С ЛЮБОВЬЮ (Дэвид Фрост, Энтони Джей, 1966 г.).

(Дэвид Фрост – английский журналист, телевизионный продюсер и комментатор. Особой популярностью пользовались в стране еженедельные тематические телепрограммы, которые он вел в 60-е годы. Энтони Джей – английский журналист, режиссер и редактор телевидения).

Бесклассовое общество.

Когда все разумные народы уже отказались от бессмысленных представлений о «благородном» происхождении и аристократизме, англичане все еще цеплялись за свой классовый строй. Но сейчас у нас более гуманный век. Англичане наконец признали нелепость архаичного деления общества и отказались от него. Г-н Эдвард Хит сменил Хьюма, графа в четырнадцатом  колене; клубы Сент-Джеймса уступили место кафетериям Челси;  Карнеби-стрит задушила Сэвил-роу; ливерпульские поп-звезды проводят уикенды в герцогских замках; герцоги пошли работать; старинные университеты принимают в свои стены сыновей неотесанных рабочих. Порочная старая система сломана.  Архаическая пирамида: высший - средний -  низший, нечестивая троица зависти, недоброжелательства и горечи – трещит и рушится. Пэры, придворные и помещики потеряли свой былой ореол. Три класса смешиваются, сливаются воедино. Рождается новая Британия.

pherma.jpg

Долой белоручек! Женский труд в Англии.

Английские аристократки за работой на ферме. Уход за скотом.

Снимок из журнала «Нива», 1917 г. (репринтное издание).

pherma2.jpg

Долой белоручек! Женский труд в Англии.

Английские аристократки за работой на ферме. Перед доеньем.

Снимок из журнала «Нива», 1917 г. (репринтное издание).

Бесклассовость – точнее, иллюзия таковой – возникла в процессе постоянной ассимиляции, благодаря которой Англия в течение ряда веков избегала кровавых революций, гражданских столкновений и сохраняла королевскую семью и привилегированные институты, хотя почти повсюду в мире они полетели вверх тормашками. Английский высший класс  умело избегал окопной войны. Вместо этого, если снизу давили слишком сильно, он прибегал к тактическому отводу сил с позиции. Высший класс уступал спорную территорию добровольно, без кровопролития и слез, но, конечно, захватив с собой все, что имело хоть какую-либо цену.

Так, например, когда массы требовали избирательного права, им дали это право. Только оказалось, что оно ничего не стоит, так как вся власть в избирательных округах была передана организациям партий, находящихся под контролем высших классов и подбиравших кандидатов, за которых теперь могли беспрепятственно голосовать массы, опьяненные завоеванной свободой…

Помимо всего, покидая поле боя, высшие классы уводили с собой заложников. Они знали, что для некоторых людей невыносима и унизительна сама идея сосуществования с более высоким классом, к которому они не принадлежат. Эти люди готовы были сокрушить высший класс, хотя он и шел  на уступки. К таким непреклонным, свирепым существам, жаждавшим крови – точнее голубой крови, - применялись особые успокоительные средства.

Когда они мчались в атаку, оставив позади толпу, неожиданно распахивались ворота замка; дрожащие от негодования, лидеры толпы останавливались на арене для турниров, и здесь в них вливали то, чего они добивались, - голубую кровь, кровь высшего класса, и они по уши насыщались ею.

В конечном итоге такой лидер, первый примчавшийся к воротам, сам просил, чтобы их закрыли за ним, так как из-за шума толпы, он не слышал, что говорят его новые друзья. И если аристократы с голубой кровью действовали умно, он вскоре уже давал своим детям имена Эмма и Филипп, Хью, Найджел или Хемфри (имена, распространенные среди английской знати).

Теперь только высший класс знает о существовании деления общества на классы; мы же убеждены, что классовая система уничтожена. «Надеюсь, я могу не называть вас сэром?» - спрашивает рядовой член партии министра, официант – известного драматурга, паровозный машинист – директора национальных железных дорог, лесник – миллиардера, разбогатевшего на железном ломе. Появившееся было ощущение неловкости исчезает. «В конце концов, - убеждает сам себя англичанин, - я такой же человек, как и он, ничуть не хуже, хотя и не играю в поло» (игра в поло, для которой, кроме прочего, нужно иметь лошадей, считается в Англии привилегией знати). После чего он отправляется в паб играть в дартс.

Как же действует  новая английская «бесклассовая» классовая система?

Вчитайтесь в такое сообщение одной английской газеты: «Вчера вечером принцесса Маргарет, как обычный пассажир первого класса, отправилась ночным абердинским поездом с вокзала Кингс-Кросс в замок Балморэл». Такого рода заметка должна бы убедить иностранцев, что англичане – обычные, скромные люди. Но если ничего особенного не случилось, зачем нужно было печатать это сообщение? Кому какое дело, что принцесса Маргарет поехала в Шотландию на поезде, ведь сотни других англичан ехали тем же поездом… Конечно, все дело в том, что принцесса Маргарет – если даже сама считает иначе – является представительницей самой верхушки классовой системы… Как бы принцесса Маргарет ни старалась, они не может ехать куда-либо или делать что-либо как «обычный» человек…  Это подтверждает фраза, содержавшаяся в том же газетном сообщении: «Когда поезд тронулся, пассажирка Рода Вильямсон сказала: «Я не имела представления, что принцесса едет этим поездом. Теперь я не засну всю ночь.

Когда народ потребовал образования, высшие классы тут же согласились дать ему образование. По поводу того факта, что оно намного хуже образования, которое покупает высший класс для своих детей, вряд ли следовало жаловаться, ибо народу с самого начала внушали, что по справедливости – каждый получает только то, за что он платит.

Примерно в возрасте 11 лет английские дети должны сдавать особый экзамен «одиннадцать плюс, состоящий из ряда тестов, который якобы определяет способности ребенка.  Чаще всего этот экзамен выдерживают дети состоятельных родителей, занимавшиеся с репетиторами. Сдавшие экзамен принимаются в гимназию, провалившиеся идут в обычные средние школы, которые не дают права на  поступление в университет.

Провал на экзамене в одиннадцатилетнем возрасте означает, что ребенок не сможет поступить в гимназию – огромное перерабатывающее предприятие, которое вбирает в себя массу детей низшего класса, а выпускает ничтожное число потенциальных претендентов на переход  в высший класс.

Высший класс, с присущим ему здравым смыслом и любезностью, собирается уступить спорную территорию… Экзамены «одиннадцать плюс» обещают отменить; гимназиям угрожает полное вымирание. Наши дети будут получать бесклассовое образование в общеобразовательных школах.

Кое-кому даже эта уступка показалась унизительной и недопустимой. Читатель газеты «Йоркшир ивнинг пост» писал: «Не за горами время, когда все дети станут такими образованными, ЧТО НЕКОМУ БУДЕТ ПОДМЕТАТЬ УЛИЦЫ И ВЫПОЛНЯТЬ ИНУЮ ВАЖНУЮ, НО ПЛОХО ОПЛАЧИВАЕМУЮ РАБОТУ. Посылайте детей на работу в четырнадцать лет (поменьше будет безнадзорных) и оставляйте в старших классах только самых способных учеников».

Итак, посылайте их на работу. Да, именно в промышленности наш высший класс показал, как он умеет защищать свои интересы. Наша промышленность – заводы, шахты, судоверфи и т.п. – была основана семьями из высшего класса, а работали в ней все, кто нуждался в корке хлеба. Члены семьи (джентльмены) работали в комнатах с пушистыми коврами, рабочие (не джентльмены) довольствовались холодным цементным полом; «семья» завтракала в теплом зале, рабочие жевали сандвичи у станков; если рабочих увольняли, «семья» все равно  получала дивиденды.

После многих лет существования подобных порядков некоторые рабочие поняли, что их унижают и оскорбляют, и начали требовать изменений не только для себя, но и для других товарищей-рабочих. «Семья» сразу же пошла им навстречу, она предоставила этим людям менее утомительную работу – с гроссбухами и ведомостями – и разрешила тратить больше времени на разжевывание сандвичей.

Возмущение угасло, чтобы снова вспыхнуть несколько десятков лет спустя. На этот раз высший класс (он, конечно, уже  не состоял только из «семей») пошел на все и крепко прижал к своей груди рабочих лидеров. Теперь и у них конторы с пушистыми коврами и фикусами в кадках, хотя рабочие по-прежнему трудятся в цехах с цементными полами, стоя  у своих станков; теперь они сами едят в просторных столовых или дорогих ресторанах, а рабочие стоят в очереди в заводской столовке; а когда рабочих увольняют, эти продолжают получать свое жалованье. И больше никогда не выступят с требованиями каких-либо изменений. Их именуют теперь «администрацией». И они уверенно пробивают себе дорогу в ряды высшего класса.

Сейчас куда больше шансов пробиться в высший класс. Ну а как быть с неудачниками? У членов низшего класса, которые провалились на жизненных экзаменах: не выдержали «одиннадцать плюс», не нажили кучи денег, не поднялись до уровня директоров, - все же остается «рыба с жареной картошкой» (своеобразный символ «народности». В специальных лавчонках это блюдо по традиции отпускают обязательно в листе старой газеты).

Если они менее покорны и угнетены, чем их прадеды, то разве они не могут восстать и поднять такие широкие массы, чтобы высшему классу не удалось их ассимилировать?

Нет, этого не случится. Они англичане, а, следовательно, им присуща основная черта сноба – постоянно чувствовать в душе, что ниже тебя есть хотя бы один слой людей, еще одна группа, к которой ты сможешь относиться свысока. Такая низшая группа должна неизбежно состоять из отверженных и париев.  В течение столетий снобизм низшего класса англичан сохранялся благодаря тому, что  по всему миру, по всей доблестной империи были разбросаны сограждане, которые преклоняли пред ним колена, так как он был белый, а затем склоняли и голову, так как он был англичанин. Он стоял выше другого. И был доволен.

Империя рухнула. Мы наблюдали робкие симптомы революции, и низший класс с тревогой заметил, что он и впрямь в самом низу общественной пирамиды. Но тут начали прибывать сотни тысяч людей, на которых он смог глядеть свысока в своей собственной стране. Приезжие брались за самую черную  работу, селились в страшных трущобах. У них  даже кожа была иного цвета… теперь они подвергаются незаслуженным унижениям и оскорблениям, которые обычно предназначаются для отбросов общества: они, дескать, ленивы, нечистоплотны, нахальны (то есть ведут себя так, будто нет никакого классового деления). Пройдет еще немного времени, и они будут окончательно осуждены. Если им удастся установить в своем доме ванну, их все равно обвинят, что они хранят в ней уголь.

Итак, бывшая империя оказывает последнюю и величайшую услугу метрополии: из Тринидада и Барбадоса, из Индии и Африки она шлет своих сыновей спасать нашу классовую систему.

Родина демократии.

Отовсюду, из разных стран стекаются люди, чтобы с благоговейным трепетом взглянуть на  нее – мать парламентов, цитадель свободы, оплот совести, колыбель демократии. Именно здесь – как поясняют приезжим, - в этом великом Парламенте английский народ обретает завоеванное им столетия назад право определять свою судьбу.

Почтительно и смиренно поднимается посетитель на галерею для публики. И что же он видит? Нескольких почти уснувших депутатов парламента, пытающихся внимать речи едва бодрствующего оратора, который время от времени замолкает, чтобы люди в опереточных штанах, париках и с кружевными манжетами могли совершить непостижимый обряд, внося и вынося церемониальные жезлы и побрякушки…

Всякому понятно, что организации, где обсуждаются и решаются действительно важные вопросы, не следует походить на помесь школьного урока красноречия с заседанием масонской ложи. Но именно такая атмосфера царит в английском парламенте. Это одна из тех английских традиций – вроде выноса парадных знамен, смены дворцового караула, церемониального выезда лорда-мэра, гусиной ярмарки в Ноттингеме и т.д.  и т.п.,-   в которых форма сохранилась в церемониях и ритуалах, а содержание уже давно забыто: девять десятых того, что происходит в Вестминстере, - это хорошо отрепетированное  театральное представление. Как правило, депутаты произносят речи, зная, что они не окажут влияния ни на чьи убеждения или поступки…

И все же нельзя сказать, что парламент не служит никакой цели. Хотя цель, которой служит парламент, - не интересы народа,  а интересы его правителей. Для правительства парламент полезен как барьер между народом и Уайтхоллом (лондонская улица, где сосредоточены все министерства и наиболее важные государственные учреждения). Он служит местом, где люди могут выговориться, отвести душу; трибуной, с которой можно метать гром и молнии, хотя толку от них очень мало.

Парламент, как известно, состоит из двух палат: лордов и общин. О палате лордов сказать нечего. У нее только две функции: распределять места в первых рядах во время коронации и печатать бланки для писем со штампом палаты лордов, на которых пэры пишут сердитые письма в «Таймс» и льстивые письма кредиторам. Правда, при решении крупных государственных проблем палата лордов имеет важное конституционное право  заявить: «да» или «да», но не раньше, чем через несколько недель».

Надо признать, что далеко не все депутаты возмущаются парламентским пустозвонством и церемониальной мишурой.  Кое-кому это даже нравится, и они невозмутимо шагают по жизненному пути, вручают хромированные подсвечники победителям собачьих гонок и открывают местные торжественные церемонии…

Можно сказать, что такова участь большинства депутатов парламента. Их всего 630 человек, но после выборов только около двадцати депутатов займут важные министерские посты и еще человек сорок получат сравнительно важные должности. Как же подобрать эти шестьдесят человек?

Взгляните на бизнесменов, возглавляющих концерны «Стандард ойл»… «Дженерал моторс»… Они прошли большую школу, привыкли решать сложнейшие проблемы… А теперь взгляните на тех, кто берется управлять значительно более крупным концерном – Соединенным Королевством. Прежде всего, выбор ограничен группой депутатов парламента от партии, пришедшей к власти. Это примерно четыреста человек, среди них попадаются очень юные и совсем старые, столичные снобы и дремучие провинциалы… Сам подбор этих четырехсот депутатов – печальный фарс. Им занимаются партийные комитеты избирательных округов. Никто не знает, чем руководствуются комитеты при подборе кандидатов на выборах, но, честное слово, только по счастливой случайности они могут выбрать человека, способного участвовать в управлении государством…

Бедняга кандидат – достоин жалости. Назначение его кандидатом на выборах – фарс, его подготовка к государственной деятельности – комедия. Он побеждает на выборах; его партия приходит  к власти. Если он попал в число шестидесяти привилегированных лиц, его сразу же возносят до ранга министра. В противном случае он становится заднескамеечником, и тогда его не допустят на пушечный выстрел к государственным делам. Он никогда и ничего не контролирует, не организует, он не может  отдавать приказы…

Предположим, что наконец наступил день, когда депутат, совершенно неподготовленный к государственной деятельности, «завоевал» успех и ему вручили министерский портфель… Вся система построена так, чтобы затруднить участие министра в управлении государством. Более того, его участие попросту невозможно, потому что в министерстве существует так называемый постоянный секретарь (высшая административная должность, фактически заместитель министра. Как и все правительственные чиновники, постоянный секретарь не может быть членом какой-либо партии и не зависит от смены правительства).  Он с почтительным вниманием выслушает  планы и теории нового министра, а затем докажет на фактах и цифрах, что все предложения, которые не одобряют постоянный секретарь и его подчиненные, невозможно осуществить на практике…

Вполне возможно, что соединенное Королевство вообще не нуждается в правительстве. Достаточно приглядеться повнимательнее, и станет понятным, кто в действительности управляет страной. Страной управляют высшие государственные чиновники. Они действительно прошли процесс строжайшего отбора, испытательный срок, период ученичества… Какое  правительство ни пришло бы к власти, они остаются на месте. Так, например, независимо от пребывания  у власти  того или иного правительства они следят, чтобы государственная финансовая политика оставалась единым, непрерывным процессом.  Они прикидываются просто высокооплачиваемыми клерками и администраторами, смиренно и анонимно выполняющими приказы…

Возникает вопрос: если чиновники управляют государством, то чем же занимаются политические деятели? Об этом, пожалуй, лучше всего говорят их привычки. Есть ли стране польза от их привычки постоянно пребывать на виду у публики, читать все виды газет и журналов, привычки приглашать к себе избирателей, прося без утайки рассказывать о своих бедах и жалобах, привычки следить за малейшими изменениями общественного мнения,, анализировать их и подыскивать «политический курс», который учитывал бы эти изменения?

Нужно откровенно сказать, что это не искусство управления государством, А ИСКУССТВО РЕКЛАМЫ И ОБРАБОТКИ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ. Вот чем занимаются наши политические деятели: они служат рекламными агентами нашего подлинного, тайного правительства – чиновничества.

Преступления и наказания.

Более или менее обобщенное определение преступления в Англии звучит так: поведение низшего класса, которое вызывает неудовольствие высшего класса. Преступления совершает низший класс, а наказывает за них высший класс. Принципы уголовного права и деятельности уголовных судов заключаются в том, чтобы обеспечить высшему классу возможность ставить на место низший класс. Отсюда хорошо известное у нас выражение: «преступный класс». Один из высоких полицейских чинов заявил, что подчиненный ему детектив не годится для работы в районе Мейфэр (один из самых фешенебельных районов центрального Лондона), «но он чувствует себя в своей стихии, имея дело с преступниками из низшего класса, орудующими в Сохо» (район Лондона, где расположено большинство «злачных мест» Лондона).

Итак, подразумевается, что существует различие между преступностью высшего и низшего классов. Так оно и есть. Представители высших классов возбуждают друг против друга судебное дело за клевету. Представители низших классов бьют друг другу физиономию в пабе, после чего их судят за нарушение  общественного порядка.

Высшие классы получают в суде разводы. Низшим классам дают пять лет тюрьмы за двоеженство. Если человек из низшего класса прижмет другого к стене и даст ему взбучку, это назовут оскорблением действием. Если то же самое делает человек из высшего класса, это поименуют игрой в «Итонскую стенку» (Итон – одна из наиболее дорогих привилегированных школ).

Иногда низшие классы поступают так нехорошо, что просто вынуждают суды наказывать их. Выслушав женщину, обвинявшую мужа в том, что он ее побил, мировой судья в графстве Эссекс отклонил жалобу, заявив: «У некоторых классов считается совершенно нормальным, что женщине иногда дают пощечину или бьют ее».

Юноша, оставляющий школу в возрасте пятнадцати лет, вступает в совершенно иной мир, чем его ровесник, который продолжает учиться, чтобы получить аттестат «О» (выдается после предварительных экзаменов при окончании средней школы и не дает права на поступление в университет. Лишь в гимназии экзамены на аттестат «А», или аттестат зрелости, дают такое право).

Однако семьдесят процентов учащихся покидают школы  в пятнадцать лет. У большинства из них перспективы далеко не радужные. Они попросту оказываются в тупике. Молодые люди идут на завод, им показывают место у станка или конвейера, и они знают, что так и останутся здесь, пока в 60-65 лет не уйдут на пенсию. Они видят рядом с собой ровесников  своих отцов, а может быть и дедов, которые выполняют ту же работу,  что и они, получая лишь капельку больше денег за выслугу лет.

Работать с интересом, получать удовлетворение и двигаться вперед – привилегия меньшинства. А у этих людей даже не возникает мысли о каком-либо успехе в жизни. Классовая структура английского общества, так ярко выраженная в отношениях в промышленности, приводит пятнадцатилетнего парня к убеждению, что таким, как он, не подняться вверх по общественной лестнице.

***

ПРИРОДА АРИСТОКРАТИЧНЕЕ ЧЕЛОВЕКА

(из книги «Искусство побеждать в спорах» Артур Шопенгауэр).

Различия звания и состояния в европейских обществах, а также различия каст в Индии, ничтожны в сравнении с теми различиями, которые образуются природой относительно умственных и нравственных качеств людей.

Подобно общественной аристократии, и в аристократии природы приходится десять тысяч плебеев на одного благородного человека и миллионы – на одного князя. И здесь большинство есть сброд, plebs, mob, rabble, la canaille (термины, обозначающие в разных культурах и языках низкие слои общества).

Поэтому патриции природы, так сказать, не должны сливаться со сбродом; напротив, чем выше способности и дарования их, тем более они должны быть отделены от других людей.

Все различия, установленные человеческими обществами, можно рассматривать как пародию на естественную аристократию. Ибо внешние знаки почтения и благоговения с одной стороны и сознание превосходства – с другой бывают искренни только в природной аристократии. Поэтому можно сказать, что общественная аристократия относится к природной, как мишура к настоящему золоту.

Хорошей темой для живописца была бы идея контраста между аристократией природы и аристократией общественной. С этой целью живописец должен был изобразить человека со всеми атрибутами княжеского звания, но с лицом низменным и пошлым, а рядом изобразить человека, одетого в лохмотья, но с лицом, выражающим величайшее превосходство ума и чувства.

Впрочем, различия звания или состояния охотно признаются всеми, естественные же различия очень редко признаются. Всякий готов считать другого знатнее и богаче себя и соответственно тому почитать его; но никто не хочет признавать огромного различия, полагаемого природой между людьми, и всякий считает себя не глупее и не хуже других. Оттого-то избранники природы не приходятся по плечу большинству людей и не терпимы в обществе.

Радикального улучшения человеческого рода и вообще состояния человеческих обществ можно было бы достигнуть, если б условная табель о рангах совпадала с теми отличиями, которые делаются самой природой, так чтобы парии* природы исполняли все низкие работы, шудры** – все механические  занятия, вайшьи занимались промышленностью, кшатрии были правителями, полководцами, царями и только одни брамины занимались искусствами и наукой.

Теперь же условная  табель о рангах редко совпадает с природной и даже часто находится в вопиющем противоречии с нею.

*Парии -  здесь используется как синоним более общего термина «неприкасаемые», обозначающего низшие касты (сословия) индийского общества, произошедшие от коренного населения Индостана, завоеванного ариями, в отличие от собственных арийских каст – варн (см. след. прим.)

Род занятий представителей неприкасаемых – неквалифицированный труд: уборка мусора и нечистот, стирка, рыболовство, разделка туш и прочие «нечистые» мероприятия.

С 1950 года в Индии юридически закреплено равноправие всех каст, однако данная норма часто игнорируется.

**Шудры (слуги, батраки), вайшьи (земледельцы, ремесленники, торговцы), кшатрии (правители, помещики), брахманы, или брамины (ученые, учителя, чиновники, священнослужители) – четыре варны – основные касты арийского, древнеиндийского и в меньшей мере – современного индийского общества).

***

ОТ «АЛЬФЫ» ДО «ЭПСИЛОНА» - КОНВЕЙЕР «СЧАСТЬЯ».

Действие романа «О дивный новый мир!» Олдоса Хаксли, написанного в 1932 г.,

происходит в далеком будущем, в Лондоне. Богом в этом мире является «Господь наш Генри Форд».  И летоисчисление ведется от времени создания автомобиля «Форд Т», т.е. с 1908 г. А действие романа происходит в 632 г. «эры стабильности», т.е. в 2540 г. В этом «прекрасном» будущем людей выращивают на специальных заводах-эмбрионариумах, выводя и воспитывая 5 каст, различных по умственным и физическим способностям, которые заранее предназначены для разной работы. «Альфы» - красивые развитые работники умственного труда. «Эпсилоны» - кретины, которым доступна только самая простая физическая работа.

Разделение подчеркивается своего рода формой: «альфы» ходят в сером, «беты» - в коричневом, «гаммы» - в зеленом, «дельты» - в хаки, «эпсилоны» - в черном. И все счастливы! Так запрограммировано.

В этом мире нет места чувствам. Любовь – под запретом. А вот регулярные половые связи с разными партнерами приветствуются. Действует лозунг «Каждый принадлежит всем остальным». Чтобы всегда быть в радостном настроении, всем предписано употреблять наркотик сому. И опять лозунг: «Сомы грамм – и нету драм!»

Писатель изображает мрачную картину жизни утилитарного высокотехнологического общества, полностью лишенного духовности и свободы.

В конце жизни Хаксли сделал неожиданный для себя вывод: «Немного странно, что, обдумывая проблемы человечества и пытаясь найти смысл жизни, я пришел к мысли: старайся быть немного добрее – вот и все».

***

«ДЕМОКРАТИЯ В АМЕРИКЕ».

(«Новейший социологический словарь»).

Знаменитая и очень популярная и в конце 20 в. на Западе книга А.Токвиля (1805-1859) «Демократия в Америке» представляет собой одну из наиболее удачных в 19 в. попыток целостного исследования конкретного общества, во всем  многообразии его институтов и связей: обычаи и право, политика и экономика, семья, воспитание и культура и др.

Токвиль констатирует два полярных идеальных типа исторических обществ: аристократия и демократия. Американское общество интересует Токвиля как конкретный пример исторической эволюции перехода к новому типу общественных отношений. Основным содержанием этого глобального процесса является, по Токвилю, индивидуализация общества, ослабление власти авторитетов и групп, размывание социальных барьеров между группами, рационализация мышления, приватизация частной жизни, ослабление ответственности перед обществом.

Токвиль  не верил в социалистический идеал. Неравенство, по его мнению, коренится в естественных различиях между людьми. Демократия ликвидирует лишь его традиционные (сословные и т.п.) формы.

Раскрепощая инициативу людей и в целом способствуя возникновению более гуманных отношений, демократия, по Токвилю, порождает проблемы, вытекающие из противоречий равенства и свободы, например, новые формы социального неравенства: централизацию власти и «индустриальную бюрократию». Изолированные индивиды оказываются «равными» в своей зависимости от всесильной бюрократии.

Индивидуализация и централизация, противореча друг другу, являются неотъемлемыми формами демократического процесса. Процесс индивидуализации приводит к утере коллективных связей и оставляет индивида наедине с государственной машиной и «новой аристократией» - промышленными магнатами и их организациями, что создает ситуацию, которую позднее Фромм обозначил как «бегство от свободы».

Токвиль дал глубокий анализ противоречий демократий в Европе и Америке. Возникновению политического и других форм деспотизма из самой демократии, по его мнению, должны противостоять растущее самосознание и культура членов демократического общества, возможность свободно объединяться в союзы, развитие местного самоуправления, добровольных ассоциаций, распространение религиозной этики, несовместимой с культом государства.

***

«АМЕРИКА». («Amerique». Paris, 1986). – философско-художественное эссе Бодрийара.

(«Новейший социологический словарь»).

По мысли Бодрийара, «если европейское мышление характеризуется негативизмом, иронией, возвышенностью, то мышление американцев характеризуется парадоксальным юмором свершившейся материализации, всегда новой очевидности… юмором естественной видимости вещей». Европе присущ «тревожный синдром déjà vu /уже виденного/ и мрачная трансцендентность истории». Свобода и равенство приобрели в Америке неевропейский облик.

Как отмечал А. Токвиль: «Я упрекаю равенство вовсе не в том, что оно вовлекает людей в погоню за запрещенными наслаждениями,  а в том, что оно полностью поглощает их поиском наслаждений дозволенных». Парадокс Токвиля, по мысли Бодрийара, состоит в том, что американское общество тяготеет одновременно к абсолютной незначимости (все вещи стремятся к тому, чтобы уравняться и раствориться в общем могуществе) и к абсолютной оригинальности. Америка – это «гениальный универсум, появившийся благодаря неудержимому развитию равенства, пошлости и незначимости». В своем коллективном сознании американцы «больше предрасположены к моделям мышления XVIII века: утопической и прагматической, нежели к тем, которые были навязаны Французской революцией: идеологической и революционной».

Как подчеркивает Бодрийар, «в американской системе поражает то, что не существует никакой заслуги в неподчинении закону, нет престижа в нарушении закона или несогласии с ним»: этот конформизм «сближает американское общество с обществами первобытными, где с нравственной точки зрения было бы абсурдно не соблюдать правил, установленных коллективом».

Такой конформизм оказывается «следствием пакта, заключенного на уровне нравов, совокупности правил и норм, предполагающих в качестве принципа функционирования почти добровольное согласие, тогда как в Европе распространилось чуть ли не ритуальное неподчинение собственной системе ценностей».

Согласно Бодрийару, «гарсон из сартровского кафе… изображает свободу и равенство с нами, ничего этого не имея. Отсюда несчастная надуманность его поведения, свойственная у нас почти всем социальным классам. Этот вопрос о равенстве нравов, свободе нравов не только не был никогда разрешен, но даже не был по-настоящему поставлен в нашей культуре… В Америке… люди почти естественно забывают о разнице положений, отношения строятся легко и свободно».

Европейская культура – культура «уплотненности», американская культура – демократическая культура пространства. Движение – естественное занятие для американца, природа – граница и место действия. По мысли Бодрийара, «в этом нет ничего от вялого романтизма и галлско-романского покоя, из которого состоит наш досуг». Отпуск стандартного француза  суть «деморализующая атмосфера свободного времени, вырванного у государства, потребляемого с плебейской радостью и показной заботой о честно заработанном досуге.

В Америке свобода не имеет статичного или негативного определения, ее определение пространственное и мобильное».

Осмысливая в этом контексте специфику американской демократии, Бодрийар отмечает: «…свобода и равенство, так же, как непринужденность и благородство манер, существуют только как изначально данные. В этом и есть демократическая сенсация: равенство дается в начале, а не в конце… Демократы требуют, чтобы граждане  были равны на старте, эгалитаристы  настаивают, чтобы все были равны на финише».

Согласно Бодрийару, «тайна американской реальности превосходит наши вымыслы и наши интерпретации… В Этом смысле вся Америка представляет собой для нас пустыню. Культура здесь «приносит в жертву интеллект и любую эстетику, буквально вписывая их в реальное». Нового в Америке – шок первого уровня (примитивного и дикого) и третьего типа… Европе это трудно понять, ибо она, констатирует Бодрийар, всегда предпочитала второй уровень – уровень рефлексии, раздвоения, несчастного сознания. Безжизненный и завораживающий Новый Свет девальвировал все европейские ценности, для Старого  Света Америка – «страна без надежды».

***

БОЯТЬСЯ ЕГО [народа] МЫ ДОЛЖНЫ ПУЩЕ ВСЕХ КОЗНЕЙ ВЛАСТЕЙ… («Вехи», 1910 г.).

Революционное движение демократической интеллигенции неоднократно привлекало внимание как дореволюционных, так и советских исследователей.  Дореволюционные авторы, принадлежащие к либерально-буржуазному лагерю, резко отрицательно относились к революционной борьбе демократической интеллигенции, которую они стремились всячески опорочить. Их взгляды нашли наиболее яркое выражение в сборнике «Вехи», изданном в 1909 г. группой, по выражению В.И.Ленина «известных депутатов, известных ренегатов, известных кадетов» - Н.А.Бердяевым, С.Н.Булгаковым, М.О.Гершензоном, П.Б.Струве, С.Л.Франком, Б.А.Кистяковским и А.С.Изгоевым (Ланде).

В этой энциклопедии «либерального ренегатства», сплошном потоке «реакционных помоев, вылитых на демократию», веховцы издевались над «человеколюбием» революционной интеллигенции, ее «одержимостью», «фанатизмом», «пресловутой принципиальностью» и т.д.

Они требовали от нее отказа от революционной борьбы, от материализма и атеизма. А взамен этого предлагалось «христианское подвижничество». Провозглашая себя представителями интеллигенции, либералы цинично заявляли:

«Нам не только нельзя мечтать  о слиянии с народом, - БОЯТЬСЯ ЕГО МЫ ДОЛЖНЫ ПУЩЕ ВСЕХ КОЗНЕЙ ВЛАСТЕЙ и благословлять эту  власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной» («Вехи». Сборник  статей о русской интеллигенции. М., 1910, стр. 39, 41, 89, 183).

***

ДЕМОКРАТИЯ И ИЕРАРХИЯ. (Н.Бердяев. «Духовные основы русской революции»).

«Очень характерно это русское отвержение Бога, мира, истории, культуры как неравенств. Да сгинет все, лишь бы было равенство!» (Н.Бердяев).

Французская революция была кровавой и страшной, но в ней не было разрушения того иерархического начала, на котором покоится всякий строй государства и общества, всякая цивилизация. Народы Запада признают градации, различия, ступени, признают возвышения, подбор лучших, подбор качеств. Русские революционеры эти западные свойства воспринимали как «буржуазность». И русское восстание против всякого иерархизма ведет к господству худших, недостойных, неблагородных. Это есть варварский индивидуализм, своеволие каждого индивида, который хочет с себя начинать историю мира, ничего не почитая выше себя. Каждый самый ничтожный, самый низкий по своей духовной культуре, по своей одаренности, по своему моральному обличью, почувствовал себя царем и самодержцем; ощутил себя носителем суверенной власти.

Непонимание благородства иерархического соподчинения, благородства признания и почитания высшего свойственно хамам. РАБЫ ВИДЯТ ВЫСШЕЕ СОСТОЯНИЕ В БУНТЕ ПРОТИВ ВСЕГО, ЧТО ВЫШЕ. Солдат считает унизительным для своего достоинства отдавать честь заслуженному генералу. Он видит достоинство в уравнительном смешении, в том, чтобы каждый был сам себе генералом.

Разрушение всякого иерархизма в государстве, в обществе, в культуре, в жизни религиозной есть возвращение к первоначальному хаотическому состоянию, оно разрушает человека, который есть высший иерархический чин во вселенной, и отдает человека во власть низших хаотических стихий, которые претендуют на равенство  с человеком. Да и сам человек есть иерархический организм, в котором все части должны быть соподчинены высшему центру. При нарушении же этого иерархического соподчинения человек разваливается, в нем гибнет образ и подобие Божье.

Демократический принцип понят  у нас  до ужаса извращенно. 

То, что есть истинного в демократиях, и есть ОТЫСКАНИЕ ПУТЕЙ ПОДБОРА ЛУЧШИХ, устранение ложного иерархизма и установление благоприятных условий для истинного иерархизма. Аристократическое начало заключено в пожеланиях представительной демократии. И демократии ищут путей установления господства лучших. Демократия не непременно исключает высшую иерархию.

Свободный, самоопределяющийся и самоуправляющийся народ может признать высшую правду иерархического строя, подбора лучших и соподчинения низшего высшему. Демократия нуждается в воспитании в истинно иерархическом духе, без этого она разлагается и духовно падает. Демократия, которая признает себя верховным и единственным принципом жизни, уже ничему не подчиненным, есть, конечно, ложь и обман.

Окончательной же и высшей остается истина, провозглашенная Платоном: идеальной формой правления может быть лишь аристократия, господство лучших, благороднейших, даровитейших, духовно сильнейших. Это и есть истинный иерархизм, на котором только и могут быть основаны государства и культуры народов. Вырабатывается  и преемственно передается более благородная и более одаренная раса, которая призвана определять судьбы мира и судьбы народов. Но отыскание представителей этой расы и призвание их  к господству – очень сложный и мучительный процесс.

Торжество и крушение народничества.

Русскую революцию в ее развитии можно рассматривать как торжество народничества. Весь западный мир должен быть поражен тем, что самое отсталое, самое реакционное русское царство, исконный оплот монархизма, вдруг с молниеносной быстротой превратился в самое крайнее демократическое государство. Русские верят в социальное чудо и не хотят знать законов, по которым живут другие народы. В русской революционной стихии загорается вера, что Небесный Иерусалим вдруг сойдет на русскую землю. В этом сказывается исконная русская вера в чудодейственный скачок, которым достигается социальная правда и социальное благо без исторического труда и длительных усилий.

Связывать рост народного благосостояния с ростом производительности труда и с интенсификацией культуры у нас всегда признавалось «буржуазным». Проблема социальная превратилась у нас в проблему розыска тех «подлецов» и «мерзавцев», тех «буржуев», от которых идет все зло.

Мужицкое царство раньше всего ждало от царя, а теперь всего готово ждать от фиктивного существа, именуемого социализмом, но психология остается такой же пассивной и антикультурной. И все будущее России зависит от подъема культуры в крестьянстве, духовной и материальной.

Об истинной и ложной народной воле.

После того, как пала старая русская монархия, революция вручила судьбу русского государства воле народа. Совершенным же выражением воли народа признано было Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права. Это и есть чистая демократия, чистое народовластие. Много самочинных организаций претендуют быть выразителями воли народа, но над всем возвышается идея Учредительного собрания как верховной инстанции, к которой все апеллируют.  Все хотят услыхать голос суверенного народа, так долго безмолвствовавшего.

Народная воля – более таинственная вещь, чем это думают разного рода рационалисты.  И не так-то легко найти способы ее совершенного выражения. Механически-количественное выражение народной воли не может быть совершенным. Народ не есть механическое сложение количества. Народ – живое существо, живущее на протяжении всей своей истории. И определение воли народа не есть арифметическая задача, это – процесс органический.

Народная воля, которая на долгое время определит судьбу России, должна быть качеством, а не количеством. В изъявлении народной воли должна раскрыться какая-то объективная правда, а не средняя линия перекрещивающихся и борющихся интересов. Ошибочно было бы интересоваться исключительно формальными признаками выражения народной воли и совершенно не интересоваться содержанием и направлением народной воли.

Для всякого, кто верит в существование истины и правды, не может  быть безразлично духовное состояние народа, степень его внутренней свободы в момент изъявления его воли, проникновения этой воли правдой. Лишь убожество духа, внутренняя бессодержательность и опустошенность может держаться исключительно за формальное народовластие и придавать безусловное значение народной воле, независимо от того, какова она. Важно, чтобы эта народная воля была направлена на добро, чтобы ею владела Божья правда, а не диавольская ложь.

Народная воля, как всякая эмпирическая человеческая воля, не может быть обоготворена, не может быть признана высшей инстанцией, выше ее – абсолютная правда, ценность, Бог.

Христианин не может воздавать божеских почестей кесарю, он не может воздавать божеских почестей и народу. Принцип формальной демократии потому уже не может быть самым высшим принципом общественной жизни, что демократия может быть разной, может быть высокой и низкой, может быть вдохновлена правдой и одержима ложью.

Народ находится в рабстве у собственных греховных инстинктов и страстей, его легко соблазнить и обмануть, легко совершить над ним насилие. Свободен и защищен лишь тот, кто имеет духовный центр, в ком не расшатано и не ослаблено нравственное ядро.

Естественно желать, чтобы суверенный народ высказал свою волю в такой момент своего существования, когда в нем родится внутренний свет, когда он душевно излечится и прекратятся в нем судороги одержимого, когда он будет внутренне свободен, не так порабощен греху корысти и злобы, когда он подчинит свою волю высшей правде.

Диавол – лжец, он фальсифицирует народную волю, совершает подмену, дает призрачную безграничную свободу, свободу формальную, по существу же порабощает волю людскую. Формальная безграничная свобода всегда пожирает себя, она сгорает в пустоте, в бессодержательности, в бездельности. Греховная воля всегда несвободна, она в плену у темных сил.

Во всех слоях, во всех классах русского народа должна явиться жажда искупления, чувство вины должно победить чувство притязаний. И это чувство вины должно быть особенно сильно у классов, господствовавших в прошлом. Мало надежды на то, что духовное оздоровление народа совершится мирным эволюционным путем. По всему видно, что лишь катастрофы оздоровят душу народа.

(Н.Бердяев, «Народоправство», № 14, 1917 г).

***

О ДЕМОКРАТИИ. (Н.Бердяев. «Философия неравенства»).

«Хочу, чтобы было то, чего захочу».

Токвиль так передает свое впечатление от поступательного роста демократии в начале своей блестящей книги «О демократии в Америке»: «Вся последующая книга была написана под впечатлением некоторого рода религиозного ужаса, произведенного в душе автора видом этой неудержимой революции, идущей в течение стольких веков через все препятствия и которая и теперь видимо подвигается вперед среди производимого ею разрушения». Мне хорошо знакомо это чувство ужаса.

Демократия  - не новое начало и не впервые входит она в мир. Это – старое вековечное начало, хорошо знакомое еще миру античному. Но впервые в нашу эпоху вопрос демократии становится религиозно-тревожным вопросом. Он становится уже не в политической, а в духовной плоскости.

Не о политических формах идет речь, когда испытывают религиозный ужас от поступательного хода демократии, а о чем-то более глубоком. Царство демократии не есть новая форма государственности, это – особый дух. Демократия, как самодовлеющая отвлеченная идея, ничему высшему не подчиненная, есть человекообожествление и отрицание божественного источника власти. Народ довлеет самому себе. Верховным началом его жизни является его собственная воля, независимо от того, на что она направлена, чего она хочет, каково ее содержание.

Признание народной воли верховным началом общественной жизни может быть лишь поклонением формальному,  бессодержательному началу, лишь обоготворением человеческого произвола. Хочу, чтобы было то, чего захочу.  Вот предельная формула демократии, народовластия. Глубже она идти не может. Народная воля может захотеть самого страшного зла, и демократический принцип ничего не может возразить против этого.

Но может ли иметь какое либо отношение к критериям большинства и количества правда и истина?

Вы поверили в демократию, потому что потеряли веру в правду и истину. Вы хотите добыть правду и истину об общественном устроении из большинства, из количества. Но может ли иметь какое либо отношение к критериям большинства и количества правда и истина? И почти чудовищно, как люди могли дойти до такого состояния, что в мнении воли большинства увидели критерий и источник правды и истины!

Если и есть правда и истина, но я ее не знаю и не знаю реальных путей к ней и вечно сомневаюсь в ней, то остается положиться на большинство и в человеческом количестве искать замены недостающих во мне самом качеств!

Демократическая революция в мире потому и вызывает религиозный ужас, что она свидетельствует о духовном упадке человечества, о росте безбожия, о страшном скептицизме, о потере всех качественных критериев правды и истины.

Демократия и есть безнадежное искание умершей воли народа.

Возникает очень сложная философская проблема, над которой не задумывались вы, демократы-позитивисты. Какова природа того коллектива, который именуется народом и который вы признаете суверенным? Представляет ли народ, за которым вы признаете верховную власть, некоторое реальное единство, имеет ли он онтологическое ядро? Вы ведь номиналисты, а не реалисты, и народ, как человеческий коллектив,  для вас не может быть онтологической реальностью, он есть лишь механическая сумма.  Вы верите в большинство голосов. Из суммирования воль всех не получается всеобщей воли.

Человеческое количество есть пыль, носимая волей ветра.  И воля этого человеческого количества не может быть волей народа. Количество не может создать качества. Воля народа есть качество, которое не может быть добыто ни из каких количественных комбинаций. И именно тогда, когда демократия провозгласила верховенство воли народа, воли народа не оказалось, она умерла. Демократия и есть безнадежное искание умершей воли народа.

Меньшинство может лучше и совершеннее выражать волю народа как органического целого, обладающего соборным духом. Один может лучше выразить волю и этот дух, чем все человеческое количество. Демократическое правление есть в конце концов фикция. В действительности возможны лишь аристократия или охлократия. Самодержавной демократии должны быть противопоставлены и дух народа, и права человека, ибо уготовляет она самую страшную из тираний.

 

Ценз по существу своему должен быть духовным.

Нет никаких внешних общественных способов брать человека во всем его неповторимом индивидуальном своеобразии. Но есть групповые качества людей, признаки которых могут быть уловлены и установлены. Таковы качества образования, качества общественного опыта, качества исторической преемственности, качества более высокого культурного опыта. Ценз по существу своему должен быть духовным.

Человек – не отвлеченное существо, его нужно брать в исторической среде и преемственности. Огромное значение имеет и происхождение человека, и воспитание его, его инстинкты и традиции, его воспоминания и связи. Вот почему и исторические сословия имели гораздо большее значение, чем это выходит по вашей отвлеченной социологии и отвлеченной демократической идеологии. Под этими внешними формами скрыто что-то существенное для жизни. Проблема демократии не может ставиться отвлеченно и изолированно, она должна быть связана с проблемой культуры. И тогда падает идеал отвлеченной демократии. Демократия не могла низвергнуть иерархического строя общества, который коренится в иерархическом строе космоса.

Возрождение во Франции средневековой идеи корпоративного представительства говорит о глубокой неудовлетворенности отвлеченной, механической, количественной демократией. Начинают сознавать, что человека нельзя брать как изолированный атом и из этих атомов создать общество и государство. Существует иерархия органических образований, к которым принадлежит человек. Беда в том, что все органические образования почти разрушены демократическим веком, изолирован и уединен человек и новые корпорации связываются исключительно экономическими интересами.

Демократия хочет целиком, без остатка растворить государство в обществе.

Общество, основанное на механике количеств, на всеобщем избирательном праве, принимающем человека за математическую точку, и есть совершенно рационализированное общество, не терпящее вторжения каких-либо иррациональных сил. Демократическая республика с парламентским управлением и есть  рационализированное общество. Это есть попытка отождествить государство, всегда имеющее иррациональную, мистическую  основу, с вполне рационализированным обществом.

Демократия хочет целиком, без остатка растворить государство в обществе. Идеология демократии не может признать государства как специфической и самобытной реальности, она целиком сводит государство на общество. Общество же сводит на отношения людей. Так исчезают всякие онтологические  основы государства и общества. Остаются лишь интересы, лишь воля и разум человека как единственное оправдание  государства и общества. Никакие иные, более высокие и таинственные силы не действуют в государстве и обществе.

Опасность и для личности человеческой…

Такое уравнение государства и общества, такая рационализация общества и устроение его одними человеческими силами представляет большую опасность и для личности человеческой.  Ибо личность человеческая  во всем своем своеобразии и самобытности своей охраняется иррациональными началами общественности.  И нужно благословлять то «темное» начало  в жизни человеческих обществ, которое делает невозможным их окончательную рационализацию, столь убийственную для личности человеческой.

В самой идее народовластия, ничем не ограниченного и ничему высшему не подчиненного, нет никакой правды, нет правды о человеке, о человеческом образе, о его бесконечной духовной природе.

o Суверенный народ может отнять у человека все, что захочет. Демократия в крайнем своем выражении не хочет допустить прав частной жизни, она имеет тенденцию превратить всю человеческую жизнь в публичную. Трудно, очень трудно укрыться от всепроникающей и безграничной в своих притязаниях демократии. Она вторгается в наши жилища, проникает в наши мысли и чувства. Она хочет сделать человека существом исключительно общественным. Стиль жизни демократии все и вся приводит к единообразию.

o Вы много декламировали о деспотии и тирании старых обществ и обещали создать общество свободных. Все это иллюзии, самообман и обман. При самых страшных деспотиях прошлого бывал яркий расцвет личностей, бывали гении и святые, была возможна жизнь созерцательная, были великие творческие подъемы. Все итальянское возрождение прошло под тираниями. Прав был К.Леонтьев, когда говорил: «Мученики за веру были при турках; при бельгийской конституции едва ли будут преподобные!» Демократия неблагоприятна появлению сильных, ярких, творческих  личностей.

o Царство вашей бездушной, материалистической демократии есть царство самого страшного из Левиафанов, чудовища из миллионов голов.

o Ваша новая, демократическая деспотия совершенно игнорирует духовную жизнь человека и оценивает человека лишь с точки зрения общественной полезности. Человек становится рабом общественной пользы, большинства голосов, общественного мнения, рабом собственных интересов.

o Ваша демократия глубоко враждебна духу свободы,  свобода аристократична, а не демократична, она обращена к личности, а не к массе. Ваша же общественная свобода может быть самой страшной тиранией, она может превратиться в порабощение всех. Глубоко враждебна ваша демократия и духу творчества. Самые творческие эпохи в жизни человечества – аристократичны, а не демократичны.

o Ваша демократия глубоко враждебна высшей культуре. Она хотела бы понизить уровень культуры, уменьшить в культуре качественный элемент для усиления количественного.

o Демократическими движениями движет зависть к высшей культуре, злопамятная нелюбовь к высшим качествам. И это налагает печать неблагородства на стиль демократической культуры. Проникнутые пафосом демократии могут ставить себе лишь вульгарные и вульгаризирующие задачи в духовной культуре. Идеалы демократии – мещанские идеалы. Предания демократии – мещанские предания. Воля демократии направлена  к понижению человеческой расы.

Народовластие есть человековластие.

Нет более горькой и унизительной зависимости, чем зависимость от воли человеческой, от произвола равных себе. Подчинение церкви, государству, национальности,  высшим реальностям и ценностям – сладостно и благородно. Но почему должен я подчиняться интересам, инстинктам и вожделениям человеческой массы? Духовно к этому меня не принудить. Тут возможно лишь физическое принуждение. Демократия же хочет меня заставить подчиниться исключительно человекам и человеческому.

Подчинение иерархическому чину может быть почитанием в нем высшего, сверхчеловеческого начала. В нем есть священная символика. В жреце и царе почитается не человек, не равный и не низший, а иерархический строй общественного космоса. Демократия же уничтожает всю священную символику.

Для достоинства человека и для свободы человека необходимо ограничить демократию, соединить ее с другими началами и подчинить ее другим началам.

Народовластие есть человековластие. Человековластие же не знает границ и посягает на свободу и права человека.

Демократия – переходное состояние.

Народы должны были пройти через опыт демократии, должны были испытать демократическую самодеятельность. Демократия – переходное состояние. Демократия сделалась орудием человеческих интересов и человеческих страстей, ареной борьбы за власть и господство. Демократия усилила греховную похоть жизни.

o Демократия понимает власть как право, а не как обязанность.

o И всякая высшая идея в демократических обществах умирает.

o Господство демократии означает господство интересов общественных групп и их борьбу за власть. И это есть источник вырождения демократии. Какой-то червь внутренне подтачивает демократические общества. В основе их лежит духовная ложь.

И остается мучительный вопрос, могут ли народы придти на этой земле к праведному и прекрасному обществу? В это трудно верить и этому не учит нас христианство. Из глубокого кризиса демократии не может быть выходов исключительно политических и социальных. В европейском мире чувствуется безнадежная и роковая исчерпанность всех политических форм. По-новому повторяют и комбинируют уже знакомые старые начала. Политическое творчество иссякает. Трудно придумать что-либо новое.

И давно уже пора всем нам, так веровавшим в политику и во внешнюю общественность, обратиться к большей глубине, пора одуматься, приостановить рассеяние энергии вовне и направить ее внутрь. Кризис демократии не есть кризис политический, это прежде всего кризис духовный.

Братское отношение человека к человеку должно быть духовной основой всякого достойного общества. Христианство внутренне давно уже ограничило притязания всех начал общественности на главенство и верховенство. Теократическая мечта христианского мира не находит себе адекватного выражения в каком-либо едином начале общественности.

И христианское сознание должно в конце концов придти к тому, что в видимой земной общественности нет единого суверенного начала, на котором можно было бы построить царство Божьей правды. Высшее начало нужно искать в глубине духа. Демократия должна быть, прежде всего, ограничена духовной жизнью и подчинена духовной жизни.

***

О СВОБОДЕ И ДОСТОИНСТВЕ СЛОВА   (Н.Бердяев, «Духовные основы русской революции»).

Свобода и достоинство слова предполагает дисциплину слова, внутреннюю аскетику (Н.Бердяев).

I.

Когда с пафосом говорят о завоеваниях свобод революций, то прежде всего должны были бы иметь в виду те права человека, которые не могут быть от него отняты ни во имя  каких благ земных. Но об этих священных и неотъемлемых правах человека менее всего у нас думают и менее всего заботятся.

Пафоса свободы человека нет в стихии русской революции. Есть большие основания думать, что русские не любят свободы и не дорожат свободой.

Наша так называемая «революционная демократия» одержима страстью к равенству, какой еще не видел мир, под свободой же она понимает право насилия над соседями  во имя своих интересов, произвол во всеобщем уравнении.  Во имя равенства она готова у нас истребить какую угодно свободу. И нравственный источник отрицания прав, гарантирующих свободу, нужно искать в слабости сознания обязанности и неразвитости личного достоинства. Права человека предполагают прежде всего обязанности человека. Без сознания ОБЯЗАННОСТИ ХРАНИТЬ СВЯЩЕННОЕ ПРАВО  БЛИЖНЕГО ни о каких правах нельзя серьезно говорить, все права будут раздавлены.

Но русское революционное сознание исконно отрицает обязанности человека, оно стоит исключительно на притязаниях человека. И тот, в ком притязания и требования сильнее обязанности и долга, тот нравственно теряет свои права, тот нравственно хоронит свою свободу.

В гарантии прав человека самое важное – не претензии того, кто имеет право, а обязанности того, кто должен уважать эти права  и не посягать на них.

Русская революционная демократия видит самые ценные завоевания революции во всеобщем избирательном праве, в Учредительном собрании, в развитии классовой борьбы, в демократизации и социализации общества, но не видит их в правах человека, в свободных правах человека. Да это и не удивительно. Революционной демократии совершенно чуждо духовное понимание свободы, и она готова продать свободу, связанную с первородством человека, за чечевичную  похлебку интересов. И никаких реальных и существенных прав и свобод человека русская революция нам не дала. У нас нет своего habeas corpus.

Наоборот, по мере того как «развивалась» и «углублялась» революция, все больше торжествовало насилие над всяким человеческим правом и всякой человеческой свободой. И прежде всего оказалось раздавленным САМОЕ СВЯЩЕННОЕ ИЗ ПРАВ, САМАЯ СВЯЩЕННАЯ ИЗ СВОБОД –  СВОБОДА СЛОВА. Мы переживаем период самого страшного рабства слова и рабства мысли. В наши кошмарные дни мало кто решается свободно и независимо мыслить, свободно и независимо выражать свои мысли в слове. Наша печать в тисках; ей приходится держаться условной лжи, навязанной господствующими силами.

Прежде приходилось много условной лжи говорить об «Его Величестве Государе Императоре», теперь не меньшее количество условной лжи приходится говорить об ее величестве революционной демократии.

II.

Много критикуют у нас тактику революционной демократии, призывают к единению и коалиции, но нравственно капитулируют перед той стихией, которая порождает тиранию, которая насилует мысль и слово. Слишком уж взваливают все на большевиков, которые стали условной мишенью в то время как зло не только в них и не только они губят свободу в России.  Зло распространено шире и источники его глубже.

Интеллигенция наша исповедовала рабское миросозерцание, она отрицала самые истоки свободы – духовную природу человека, богосыновство человека.

Народ же слишком долго жил в рабстве и тьме. И самые священные права человека, оправданные его бесконечной духовной природой, оказались отданными во власть количественной человеческой массы, на растерзание толпы.

Если судьбу свободы слова вручить утилитарным интересам и расчетам, то в нынешний день признают лишь права того слова, которое служит революционной демократии, но отвергнут и изнасилуют права слова, которое будет служить иным целям, более высоким и более глубоким.

Нужно наконец властно заявить, что истинная свобода слова в России предполагает возможность высказываться всем.

III.

Нужно громко кричать о том, что в революционной России свободы слова, свободы печати, свободы мысли не существует, ее меньше, чем в старой самодержавной России. Революционная демократическая общественность лучше читает в сердцах и требует бо`льшего единообразия в мыслях, чем дореволюционная власть, слишком равнодушная ко всякой общественной мысли и неспособная в ней разобраться. Цензура разбушевавшейся массы народной всегда страшнее, чем цензура правительственной власти, от которой многое ускользает.

Когда сам народ посягает на свободу мысли и слова, посягательство это более страшное и гнетущее, чем посягательство правительственной власти – от него некуда спастись.

Разнузданность и распущенность слова не есть свобода. Свобода и достоинство слова предполагает дисциплину слова, внутреннюю аскетику. Право свободы слова предполагает обязанности по отношению к слову. Свобода требует сохранения достоинства в человеке, блюдения чистоты, самоограничения. Развратное обращение со словом губит достоинство слова и порабощает.

В России должно раздаться истинно свободное слово о том нравственном одичании и безобразии, до которого мы дошли, и слово это должно возвышаться над борьбой классов, групп и партий, борьбой за интересы и власть, оно должно быть отражением Божественного Слова. Народная совесть и народный разум должны иметь центр. И таким центром могут быть лишь носители высшей духовной культуры, свободные от рабьих оргий.  Мы приходим к  неизбежности возродить духовные основы нашей жизни и искать внутренних источников свободы.

(«Народоправство», № 11, 7 октября 1917 г.)

***

Статья «ГДЕ ВЫРАЖАТЬ СВОЕ МНЕНИЕ?» («Аргументы и факты» № 35, 2017 г.).

Марсово поле исключили из списка гайд-парков.

Губернатор Санкт-Петербурга Георгий Полтавченко подписал указ, убирающий Марсово поле из списка городских гайд-парков. Теперь в центре Петербурга нельзя проводить никаких массовых акций.

Вынесли на окраины.

Южный участок Марсова поля стал первым петербургским гайд-парком - площадкой для проведения публичных мероприятий – еще в 2012 году. Основные митинги и акции протеста прочно «обосновались» в этой части города. Через два года, в 2014-м, городские власти объявили о появлении еще четырех гайд-парков, на этот раз и вовсе в «спальных» районах – в Удельном, Полюстровском и Южно-Приморском парках, а также в саду имени 30-летия Октября.

Эти площадки не пользуются популярностью у петербуржцев – с тех пор на них провели всего несколько мероприятий. Главным местом массовых сходов всегда оставалось Марсово поле.

Официальная причина исключения Марсова поля из списка гайд-парков – многочисленные обращения некоммерческих организаций. В частности, Общественный совет при ГУ МВД России обратил внимание городских властей на то, что проведение акций в центре города мешает спокойствию местных жителей. Кроме того проводить митинги рядом с местом захоронений – некорректно.

Правительство города к замечанию прислушалось.

По мнению политолога Андрея Сошникова, запрет на публичные акции на Марсовом поле не создаст дополнительных проблем людям, имеющим активную гражданскую позиции.

Властями была создана лишь видимость свободного проведения акций на этой площадке. Формально организаторы не должны были согласовывать митинги на Марсовом поле с чиновниками, но больше половины все равно отменялись под предлогом проведения культурно-массовых мероприятий и праздников, а активистам предлагали выбрать для их проведения другую площадку, чаще всего Удельный парк.

Оппозиционеров обычно такой вариант не устраивал, и они предпочитали не устраивать акцию вовсе. Теперь же выбора нет: либо высказывать свою позицию на окраинах, либо – нигде.

protest.jpg

Литература:

Запад вблизи. Современная документальная проза. Сборник / М. «Прогресс» 1982.

Философия неравенства / Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

Духовные основы русской революции /М.: АСТ: АСТ МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2006.

Новейший социологический словарь / Сост.: А.А.Грицанов, В.Л.Абушенко. – Мн.: Книжный Дом, 2010.

(Искусство побеждать в спорах / Артур Шопенгауэр. – Москва: Эксмо, 2015.)

 КНИГА ОТЗЫВОВ