Власть и толпа

«Внушение в бодрствующем состоянии обладает для отдельного человека мощной биологической (?) ценностью, ведь оно избавляет его от самого обременительного и тяжкого в мире – от самостоятельного мышления».

(«Критика цинического разума», Петер Слотердайк).

Без сознания обязанности хранить священное право  ближнего ни о каких правах нельзя серьезно говорить, все права будут раздавлены (Н.Бердяев).

Здесь каждое слово было направлено против Уварова с его православием, самодержавием и народностью, или, как говорил Белинский, «с кутьею, кнутом и матерщиною» (из книги «Белинский в Петербурге»).

Finis coronat opus (лат.) – венец кончает дело.

 

o О государстве (Н.Бердяев «Философия неравенства»).
o О новом кумире. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).
o Беседа с королями. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).
o «Мероприятие к распложению тиранов…» (Ф.Ницше, «По ту сторону добра и зла»).
o О немецкой республике аферистов. К естественной истории обмана. («Критика цинического разума», Петер Слотердайк).
o «В тени молчаливого большинства, или конец социального» (Новейший социологический словарь).
o О религиозно-онтологических основах общественности (Н.Бердяев. «Философия неравенства»).
o «Наш верх сам стал демократичен…»?  (Н.О.Лосский «Достоевский и его христианское миропонимание»).
o Революция и национальное сознание. (Н.Бердяев, «Духовные основы русской революции»).
o «Социальность… вот девиз мой» (В.Г.Белинский)

 

Большинство людей готово делать все, чтобы только не думать и не размышлять. Но так как без размышления ничего нельзя сделать, то излюбленным правилом большинства считается делать только то, что делают другие. Когда я вижу стадо баранов, беззаботно бегущих вслед за вожаком, то в блеянии их словно слышится мне знакомая фраза, которую люди часто повторяют: «Не хочу быть исключением» (А.Шопенгауэр).

***

«Когда сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет свой рассудок и получает какой-то другой» (Ницше «Злая мудрость»)

vopros5.jpg

***

Властолюбие: пылающий бич для самых твердых сердец, жестокая пытка, которую самый жестокий приготовляет для себя самого; мрачное пламя живых костров.

Властолюбие: злая узда, наложенная на самые тщеславные народы; пересмешник всякой сомнительной добродетели; он ездит верхом на всяком коне и на всякой гордости.

Властолюбие: землетрясение, сламывающее все гнилое и пустое внутри; рокочущий, грохочущий, карающий разрушитель подновленных гробов; сверкающий вопросительный знак возле преждевременных ответов.

Властолюбие: перед взором его человек пресмыкается, гнется, раболепствует и становится ниже змеи и свиньи, пока наконец великое презрение не возопит в нем.

Властолюбие: грозный учитель великого презрения, которое городам и  царствам проповедует прямо в лицо: «Убирайтесь прочь!» - пока сами они не возопят: «Пора  нам убираться прочь!».

Властолюбие: оно же заманчиво поднимается к чистым и одиноким и вверх к самодовлеющим вершинам, пылая, как любовь, заманчиво рисующая пурпурные блаженства на земных небесах.

Властолюбие: но кто назовет его любием, когда высокое стремится вниз к власти! Поистине, нет ничего больного и подневольного в такой прихоти и нисхождении!

(Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

 

***

Если не хочешь, чтобы человек расстраивался из-за политики, не давай ему возможности видеть обе стороны вопроса. Пусть видит только одну, а еще лучше – ни одной. Пусть забудет, что есть на свете такая вещь, как война. Если правительство плохо, ни черта не понимает, душит народ налогами – это все-таки лучше, чем, если народ волнуется. Спокойствие – превыше всего! Устраивайте разные конкурсы, например: кто лучше помнит слова популярных песенок, кто может назвать все главные города штатов или кто знает,  сколько зерна собрали в штате Айова в прошлом году.

Набивайте людям головы цифрами, начиняйте их безобидными фактами, пока их не затошнит, - ничего, зато им будет казаться, что они очень образованные. У них даже будет впечатление, что они мыслят, что они движутся вперед, хотя на самом деле они стоят на месте. И люди будут счастливы, ибо «факты», которыми они напичканы, - это нечто неизменное.

Но не давайте им такой скользкий материал, как философия или социология. Не дай Бог, если они начнут делать выводы и обобщения. Ибо это ведет к меланхолии!..

Подавайте нам увеселения, вечеринки, акробатов и фокусников, отчаянные трюки, реактивные автомобили, мотоциклы-геликоптеры, порнографию и наркотики. Побольше такого, что вызывает простейшие, автоматические рефлексы!..

(Рэй Бредбери «451 по Фаренгейту»).

***

ГОСУДАРСТВО  (М.Волошин, 1922 г.)

1.

Из совокупности

Избытков скоростей,

Машин и жадности

Возникло государство.

Гражданство было крепостью, мечом,

Законом и согласьем. Государство

Явилось средоточьем

Кустарного, рассеянного зла:

Огромным бронированным желудком,

В котором люди выполняли роль

Пищеварительных бактерий. Здесь

Все строится на выгоде и пользе,

На выживаньи приспособленных,

На силе.

Его мораль – здоровый эгоизм.

Цель бытия – процесс пищеваренья.

Мерило же культуры – чистота

Отхожих мест и емкость испражнений.

2.

Древнейшая

Из государственных  регалий

Есть производство крови. Судия,

Как выполнитель Каиновых функций,

Непогрешим и неприкосновенен

Убийца без патента не преступник,

А конкурент: ему пощады нет.

Кустарный промысел недопустим

В пределах монопольного хозяйства.

3.

Из всех насилий,

Творимых человеком над людьми,

Убийство – наименьшее,

Тягчайшее же – воспитанье.

Правители не могут

Убить своих наследников, но каждый

Стремится исковеркать их судьбу:

В ребенке с детства зреет узурпатор,

Который должен быть

Заране укрощен.

Смысл воспитанья –

Самозащита взрослых от детей.

Поэтому за рангом палачей

Идет ученый комитет

Компрачикосов,

Искусных в производстве

Обеззараженных,

Кастрированных граждан.

4.

Фиск есть грабеж, а собственность есть кража,

Затем, что кража есть

Единственная форма

Законного приобретенья.

Государство

Имеет монополию

На производство

Фальшивых денег.

Профиль на монете

И на кредитном знаке – герб страны

Есть то же самое, что оттиск пальца

На антропометрическом листке:

Расписка в преступленьи.

Только руки

Грабителей достаточно глубоки,

Чтобы удержать награбленное.

Воры,

Бандиты и разбойники – одни

Достойны быть

Родоначальниками

Правящих династий

И предками владетельных домов.

5.

А в наши дни, когда необходимо

Всеобщим, равным, тайным и прямым

Избрать достойного, -

Единственный критерий

Для выборов:

Искусство кандидата

Оклеветать противника

И доказать

Свою способность к лжи и преступленью.

Поэтому парламентским вождем

Является всегда наинаглейший

И наиадвокатнейший из всех.

Политика есть дело грязное:

Ей надо

Людей практических

Не брезгающих кровью,

Торговлей трупами

И скупкой нечистот…

Но избиратели доселе верят

В возможность из трех сотен негодяев

Построить честное

Правительство страны.

6.

Есть много истин, правда лишь одна:

Штампованная признанная правда:

Она готовится

Из грязного белья

Под бдительным надзором государства

На все потребности,

И вкусы, и мозги.

Ее обычно сервируют к кофе

Оттиснутой на свежие листы,

Ее глотают наскоро в трамваях,

И каждый, сделавший укол с утра,

На целый день имеет убежденья

И политические взгляды, -

Может спорить,

Шуметь в собраньях и голосовать.

Из государственных мануфактур,

Как алкоголь, как сифилис, как опий,

Патриотизм, спички и табак, -

Из патентованных наркотиков

Газета

Есть самый сильнодействующий яд,

Дающий наибольшие доходы.

7.

В нормальном государстве вне закона

Находятся два класса:

Уголовный

И правящий.

Во время революций

Они меняются местами, -

В чем

По существу нет разницы.

Но каждый

Дорвавшийся до власти сознает

Себя державной осью государства

И злоупотребляет правом грабежа,

Насилий, пропаганды и расстрела.

Чтоб довести кровавый самогон

Гражданских войн, расправ и самосудов

До выгонки нормального суда,

Революционное правительство должно

Активом террора

Покрыть пассив усобиц.

Так революция,

Перетряхая классы,

Усугубляя государственность:

При каждой

Мятежной спазме одичалых масс

Железное огорлие гарроты

Сжимает туже шейные хрящи.

Благонадежность, шпионаж, цензура,

Проскрипции, доносы и террор -

Вот достижения

И гений революций.

***

О ГОСУДАРСТВЕ. (Н.Бердяев. «Философия неравенства»).

Государство – «холоднейшее из всех холодных чудовищ»

(Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

Государство ломает кости тому, кто перед ним не сгибается или не встречает его с любовью, как невеста жениха. Государство есть сила. Это – его главное. Поэтому единственная порочность государства – это его слабость. «Слабое государство» - contradictio in adjecto. Поэтому «слабое государство» не есть уже государство, а просто – нет. (В.Розанов).

(Письма эти, в которых я хочу подвести итог всем мыслям моим по социальной философии, обращаю непосредственно к моим недругам, людям враждебного мне духа, противного мне чувства жизни, чужих мне мыслей. Самые первые мои недруги – это недруги моей веры, это отступившие в своем духе от Христа, предающие Его).

 

Как слабы и беспомощны все ваши рационалистические теории государства. В XVIII веке вы хотели рационально объяснить природу государства теорией общественного договора,  в XIX веке вы пробовали объяснить ее из борьбы классов и факторов экономических. Но все, все объяснения, старые и новые,  наталкиваются на какой-то рационально неразложимый остаток. В государстве есть мистическая основа. Начало власти  -  совершенно иррациональное начало. Во всякой власти есть гипноз, священный или демонический гипноз.

Революция всегда хочет разрушить священный гипноз власти. Но сама она немедленно же попадает во власть другого гипноза. Существует неразрушимая магия власти, которая лишь переходит из одного состояния в другое. 

Онтология власти исходит от Бога. Это поведал всему христианскому миру гений апостола Павла, когда он сказал, что «всякая власть от Бога» и что «начальствующий носит меч не напрасно». Это  - ложь,  что христианство анархично, что христианство отрицает государство. Апостол Павел сделал христианское сознание ответственным.

Сам Христос учил воздавать кесарево кесарю, но он воспретил воздать кесарю Божье.

 

Природу власти нельзя смешивать и отождествлять с какой-либо формой власти.

 

o Государство не может быть создано  и не может быть разрушено никаким человеческим поколением. Оно не является собственностью людей, живущих в каком-либо периоде  истории. В этом смысле государство имеет сверхвременную и сверхэмпирическую природу.

o Государство есть соединяющая, упорядочивающая и организующая онтологическая сила, преломленная во тьме и грехе.

o Государство не может быть целиком сведено  к обществу и выведено из общества, в нем всегда есть иррациональный остаток, привнесенный не из общества и несводимый на взаимодействие и противодействие общественных сил.

o Ваши общественные учения о государстве всегда приходят к ложной конструкции власти. Эти учения видят ВО ВЛАСТИ НЕ ОБЯЗАННОСТЬ И ТЯГОТУ, а ПРАВО  И ПРИТЯЗАНИЕ. Они толкают по пути свирепой борьбы за власть. Этим они подрывают нравственную опору у власти и отрицают за ней нравственный смысл.

o Государство есть реальность sui generis, реальность иного порядка, чем личность. Реальность государства и реальность личности находятся во взаимодействии. Государство может преступать пределы, предназначенные ему Богом, и попирать реальности другого порядка.

o Вл.Соловьев хорошо сказал, что государство существует не для того, чтобы превратить земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад.

o В природе государства есть суровость. Государственное сознание видит силу зла и слабость естественного добра в человеке. Мечтательное отрицание государства во имя утопии земного рая и блаженства есть разврат в жизни общественной. Будьте суровее и трезвее.

o Власть государственная родилась в насилиях. Первый насильник, образовавший власть в хаосе, установивший различия, поставивший цели, был благодетелем человечества, и на нем почило Божье помазание. Вы же ведете процесс против этого первого насильника и против его рода, вы в нем видите источник зла, от которого хотите освободить мир. В этом ваша ошибка. Происхождение власти  - монархическое, а не демократическое, она возникла из почитания героя. Без этих священных насилий род человеческий утонул бы в зверином хаосе у самых истоков своей истории. Вы должны подчиниться божественному миропорядку, принять внутреннюю правду водительствующих сил, или вы будете раздавлены природными силами, которые для бунтующих принимают форму внешней закономерности и необходимости.

Один из  ваших учителей, Ж.Ж.Руссо выдумал нелепую теорию общественного договора.

В основе этой теории лежало прекраснодушно-оптимистическое представление о безгрешности и доброте человека – предположение, прямо противоположное всему, чему учит религия и наука. В теории этой были разложены все органические единства, общество человеческое было атомизировано… человек перестал быть органической индивидуальностью, превратился в атом.

Отрицаются религиозные истоки государства, независимые от человеческой воли и человеческого произвола, но именно потому и утверждается безграничная власть государства-общества над человеком. Учение Руссо есть самоистребление человека, самая горькая из неволь – неволя человека у человека, а не у начал высших, чем человеческие.

Государство не утверждает, что ему целиком принадлежит человек, оно претендует лишь на часть человека. Государство спасает человека от коллективизма, поглощающего личность.

 

…вам понравился субъективный человеческий произвол…

Другой учитель ваш, К.Маркс, признавал объективную необходимость, он любил ссылаться на железную закономерность. Но не в этом  был его пафос.  Вас пленяло учение о том, что государство есть организация классового господства. В этой поверхностной и жалкой теории вам понравился субъективный человеческий произвол, с которым можно низвергать одно классовое господство и заменять его другим. Для этого сознания общества и государства слагаются не из абстрактных атомов, а из абстрактных классов. Но и в том и в другом случае пафос ваш есть пафос вражды ко всему онтологическому в жизни общества, ко всему проистекающему из большей глубины.

Империализм есть рок всякого большого государства

По природе своей государство стремится к усилию и расширению. Сила государства есть ценность. Сила государства имеет не утилитарную цель, не для мещанского благополучия людей она существует, а для выполнения более высокой миссии. Государство не может потерпеть, чтобы у него были подрезаны крылья, - оно устремлено в историческую даль. Империализм есть рок всякого большого государства, его мечта о величии и мировой шири. Империализм есть не только реальная политика больших государств, претендующих на мировую историческую роль, но и их романтика. Империализм  есть завершение и цветение всякого большого государства. В империалистической мечте есть что-то демоническое и пожирающее.

Империя всегда стремится быть всемирной империей. И по идее только и может быть одна, единая мировая империя. Империя с трудом терпит существование рядом с собой других империй. Такова чистая идея империи, это идея – всемирного объединения. Эмпирически же в истории эта идея не реализуется в чистом виде, она подвергается замутнению и дроблению. Империалистическая идея противоположна всякому мещанству в государственном существовании, всякой ограниченности, сдавленности  и прикованности к небольшому куску земли.

…забыли о существовании империализма «священного»…

 

Вы хотите, чтобы государство и общество жили исключительно понятными, рассудочно-осмысленными целями, малыми, близкими, ограниченными, вы бунтуете против всякой исторической дали, дали таинственной и иррациональной, для большинства людей непостижимой. Ибо непостижимо для большинства людей, почему Александру Македонскому с огромными жертвами нужно было образовать великую монархию и объединить Восток и Запад, почему нужна была Римская империя, почему лучшие люди средневековья жили мыслью о всемирной монархии, о священной империи, почему Наполеон предпринял свои безумные походы в погубившую его даль, почему в наши дни [начало XX в.] разгорелась страшная мировая война и столкнулись империалистические воли к преобладанию.

Все это – безумие, бессмыслица и преступление перед судом рассудочного мещанского сознания, знающего лишь благо людей и людских поколений. Вы забыли в сутолоке наших дней о древних истоках империализма, забыли о существовании империализма «священного», столь непохожего по стилю своему на современный торгово-промышленный империализм.

Империализм стар, как мир, он возник не в нашу буржуазно-капиталистическую эпоху. Империализм – одно из вековечных мировых начал. В древнем Египте, Ассирии, Вавилоне, Персии была уже империалистическая воля к образованию всемирной империи, к выходу за пределы мещанского государства. Древний империализм имел не только естественную, но и священную основу, и он был освящен религиозно.

Величайшим достижением древнего империализма была всемирная монархия Александра Македонского. В ней совершилось небывалое еще столкновение, соприкосновение и объединение двух миров – Запада и Востока. Религиозное освящение своей власти Александр Великий получил из Египта, от египетских жрецов.

 

Борьба империалистических воль в истории не есть борьба добра и зла;

это свободное состязание народов и государств, среди которых нет совершенно отверженных Богом и исключительно Им избранных. И не так уж не прав английский империалист Крэмб, когда он говорит: «Если страшному событию войны с Германией когда-либо суждено совершиться, то земля увидит столкновение, которое более чем что-либо напомнит описание великих греческих войн… И мы можем представить себе древнее могучее Божество тевтонского племени, обитающее под облаками, спокойно взирающее на землю, на столкновение своих любимых детей, англичан и германцев, ринувшихся в смертельную борьбу; Божество, улыбающееся героизму этой борьбы, героизму детей Одина, Бога войны».

Бог Крэмба – языческий бог, но и христианский Бог предоставляет своим народам свободу в проявлении своей духовной и материальной мощи.

Национальное государство – мещанское государство, оно может быть более спокойным и довольным. Империалистическое государство находится во власти таинственного исторического рока, которое сулит ему и величие и гибель, оно вступает в историческую трагедию, из которой нет уже выхода. Но великий народ притягивают дали и пленяет слава более, чем мещанское спокойствие и довольство.

В великих монархиях Востока царской власти придавалось божественное значение…

 

Все народы древнего мира стремились создать могущественную власть. Эта власть была освящаема религиозным сознанием народов древнего мира. В великих монархиях Востока царской власти придавалось божественное значение и ей воздавались божеские почести. Древний Египет был колыбелью этого религиозного освящения царской власти. Там цари непосредственно происходили от богов. Через деспотии Востока человек медленно и трудно выходил из природно-хаотического, стихийно-звериного состояния.  И так ценили люди древнего мира защищающую от природных стихий силу государства, что даже в Греции, наиболее человеческой, гуманистической Греции не могли поставить границ государству. Этих границ не знал и сам божественный Платон.

«Воздайте кесарево кесарю и Божье Богу».

Религиозное освящение и обоготворение царской власти на Востоке заключало в себе семя, из которого впоследствии в Риме, в иной духовной атмосфере, в ином возрасте человечества, возник культ цезарей, признание цезаря человекобогом. И тогда произошло столкновение культа римских цезарей, воздававшего им божеские почести, со светом Христовым, просветившим мир. Когда первый христианин  принял мученическую смерть, потому что не пожелал воздать божеские почести кесарю, он навеки религиозно ограничил притязания государственной власти, он противопоставил им бесконечную природу человеческого духа как духовный предел.

На крови мучеников созиждилась церковь Христова и образовалось новое царство духовное, противоположное языческому царству кесаря и его безграничным притязаниям. Духовное самодержавие государства кончилось. Лишь христианскому сознанию впервые открылись границы власти государства, лишь для него стало впервые возможно различение и разделение двух царств.

От слов Христа «воздайте кесарево кесарю и Божье Богу» началась новая эра в истории государства в мире.

«Царство кесарево» и «Царство Божие» различаются и вступают в очень сложные, полные драматизма соотношения. Драматическое взаимодействие и столкновение «царства кесаря» и «Царства божьего» не прекратилось и доныне, оно будет существовать до конца времен и лишь вступает в новые фазисы. Христианское сознание отвергло всякое самодержавие государственной власти, будь то самодержавие кесаря или самодержавие народа. Оно поставило предел всякой человеческой власти, власти одного, многих, всех.

В христианском мире царство кесаря ограничено церковью Христовой и бесконечной природой человеческого духа. Источник ограничения власти государственной чисто – чисто религиозный, духовный. В христианском мире государство не может уже претендовать на человека целиком, глубина человека принадлежит церкви, а не государству.

Грех государства, уклонение его от правого пути…

 

Государство имеет дело лишь с оболочкой человека, оно регулирует лишь внешние отношения людей. И в мире христианском государство слишком часто переступает свои пределы, вторгается не в свою область, насилует душу человеческую. Но это уже грех государства, уклонение его от правого пути. Духовно государству положены пределы на веки веков и признаны права человеческой души.

Это верно и по отношению к самодержавным монархиям… Поскольку же самодержавие  склонялось к обоготворению кесаря, оно изменяло Христовой правде и вступало на путь человекобога. Этот уклон всегда сильнее был на Востоке, в Византии и России, чем на Западе. На Западе, в католичестве, с особой силой был сознан и установлен предел власти государства, царства кесаря.

Культ кесаря из Рима вернулся на свою родину, на Восток. На Западе сильнее были почувствованы права человека.

Всякое ограничение притязаний государства и всякое утверждение прав человека имеет своим источником христианскую церковь и христианское откровение о богосыновстве человека.

 

***

О НОВОМ КУМИРЕ. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

Кое-где существуют еще народы и стада, но не у нас, братья мои: у нас есть государства.

Государство? Что это такое?.. Государством называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Холодно лжет оно; и эта ложь ползет из уст его: « Я, государство, есмь народ».

Это – ложь! Созидателями были те, кто создали народы и дали им веру и любовь: так служили они жизни.

Разрушители  - это те, кто ставит ловушки для многих и называет это государством: они навесили им меч и навязали им сотни желаний. Где еще существует  народ, не понимает он государства  и ненавидит его, как дурной глаз и нарушение  обычаев и прав… Государство лжет на всех языках о добре и зле: и что оно говорит, оно лжет – и что есть у него, оно украло.  Все в нем поддельно: крадеными зубами кусает оно, зубастое. Поддельна даже утроба его.

Рождается слишком много людей: для лишних  изобретено государство! Смотрите, как оно их привлекает к себе, это многое множество! Как оно их душит, жует и пережевывает!

«На земле нет ничего больше меня: я упорядочивающий перст Божий» - так рычит чудовище… Приманить хочет он вас, вы, многое множество! И вот изобретена была адская штука, конь смерти, бряцающий сбруей божеских почестей!

Да, изобретена была смерть для многих, но она прославляет самое себя как жизнь: поистине сердечная услуга всем проповедникам смерти!

Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные;  государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех называется – «жизнь».

Посмотрите же на этих лишних людей! Они крадут произведения изобретателей и сокровища мудрецов: культурой называют они свою кражу – и все обращается у них в болезнь и беду! Посмотрите же на этих лишних людей! Они всегда больны, они выблевывают свою желчь  и называют это газетой. Они проглатывают друг друга и никогда не могут переварить себя.

Посмотрите же на этих лишних людей! Богатства приобретают они и делаются от этого беднее. Власти хотят они, и прежде всего рычага власти, много денег, - эти немощные!

Посмотрите, как лезут они, эти проворные обезьяны! Они лезут друг на друга и срываются в грязь и в пропасть.

Все хотят достичь трона: безумие их в том – будто счастье восседало бы на троне! Часто грязь восседает на троне – а часто и трон на грязи.

По-моему, все они безумцы, карабкающиеся обезьяны и находящиеся в бреду. По-моему, дурным запахом несет от их кумира, холодного чудовища; по-моему, дурным запахом несет от всех  этих служителей кумира.

Братья мои, разве хотите вы задохнуться в чаду их пастей и вожделений! Скорее разбейте окна и прыгайте вон! Избегайте же дурного запаха!  Сторонитесь идолопоклонства лишних людей!..

Свободно стоит для великих душ и теперь еще земля. Свободных много еще мест для одиноких и для тех, кто одиночествует вдвоем, где веет благоухание таких морей.

Еще свободной стоит для великих душ свободная жизнь. Поистине, кто обладает малым, тот будет тем меньше обладаем: хвала малой бедности!

Там, где кончается государство и начинается человек, не являющийся лишним: там начинается песнь необходимых.

Туда, где кончается государство, - туда смотрите братья мои! Разве вы не видите радугу и мосты, ведущие к сверхчеловеку?

Так говорил Заратустра.

tiran.jpg

***

БЕСЕДА С КОРОЛЯМИ. (Ф.Ницше «Так говорил Заратустра»).

«Нет более  тяжкого несчастья во всех человеческих судьбах, как если сильные мира сего не суть также и первые люди. Тогда все становится  лживым, кривым и чудовищным».  (Ф.Ницше).

Заратустра не ходил еще и часу в горах и лесах своих, как вдруг увидел он странное шествие. Как раз по дороге, с которой он думал спуститься, шли два короля, украшенные коронами и красными поясами и пестрые, как птица фламинго; они гнали перед собой нагруженного осла… Но когда короли подошли близко к нему [Заратустре], он сказал вполголоса, как некто говорящий сам с собой: «Странно! Странно! Как увязать это? Я вижу двух королей и только одного осла!»…

Король слева пожал плечами и ответил: «Это, должно быть, козопас. Или отшельник, слишком долго живший среди скал и деревьев. Ибо отсутствие всякого общества тоже портит добрые нравы».

«Добрые нравы? -  с негодованием и горечью возразил другой король. – Кого же сторонимся мы? Не «добрых ли нравов»? Не нашего ли «хорошего общества»?

Поистине, уж лучше жить среди  отшельников и козопасов, чем среди нашей раззолоченной, лживой, нарумяненной черни, - хотя бы они и называла себя «хорошим обществом»,

- хотя бы она и называла себя «аристократией». Но  в ней все лживо и гнило, начиная с крови, благодаря застарелым дурным болезням и еще более дурным исцелителям.

Я предпочитаю ей во всех смыслах здорового крестьянина – грубого, хитрого, упрямого и выносливого: сегодня это самый благородный тип. Крестьянин сегодня лучше других;  и крестьянский тип должен быть господином! И однако, теперь царство толпы, - я не позволяю себе более обольщаться. Но толпа значит: всякая всячина. Толпа – это всякая всячина:  в ней все перемешано, и святой, и негодяй, и барин, и еврей, и всякий скот из Ноева ковчега. Добрые нравы! Все у нас лживо и гнило…

От отребья отстранились мы, от всех этих горлодеров и пишущих навозных мух, от смрада торгашей, от судороги честолюбий и от зловонного дыхания: тьфу, жить среди отребья,

- тьфу, среди отребья казаться первыми! Ах, отвращение! отвращение! отвращение! Какое значение имеет еще, что мы, короли!»…

«Кто вас слушает, и слушает охотно, вы, короли, тот называется Заратустра…»

[Короли] - мы пустились в путь, чтобы найти высшего человека, - человека, который выше нас, - хотя мы и короли. Ему ведем мы этого осла. Ибо высший человек должен быть на земле и высшим повелителем.

Нет более  тяжкого несчастья во всех человеческих судьбах, как если сильные мира сего не суть также и первые люди. Тогда все становится лживым, кривым и чудовищным.

И когда они бывают даже последними и более скотами, чем людьми, - тогда поднимается и поднимается толпа в цене, и наконец говорит даже добродетель толпы: «смотри, лишь я добродетель!» -

«Что слышал я только что? – отвечал Заратустра. – Какая мудрость у королей! Я восхищен, и поистине мне очень хочется облечь это в рифмы:

Однажды – в первый год по Рождестве Христа –

Сивилла пьяная (не от вина) сказала:

«О горе, горе, как все низко пало!

Какая всюду нищета!

Стал Рим большим публичным домом,

Пал Цезарь до скота, еврей стал – Богом!»

***

«ПУСТЬ «СВОБОДОЙ БУДУТ ЦЕПИ»… (из книги «Литература США XX века». )

«Власть отвратительна, как рука брадобрея».  (О.Мандельштам).

«Мы считаем  очевидными следующие истины: все люди сотворены равными, и все они одарены своим создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежит жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения их прав учреждены среди людей правительства, источником справедливой власти которых является согласие управляемых» (Декларация Независимости Америки).

***

Где стойкости нету –

Туда он является.

Где в страхе спят –

Туда он идет.

Лишь толстосумы украдкой смеются,

Такого властителя ждут не дождутся.

Среди горожан раздаются голоса: «глупцами надо править» и пусть «свободой будут цепи».

Завоеватель, бряцающий металлом, вторгся в город.

Доспехи гремят,

тяжелой поступью

свою же тень попирает…

Диктатор поднимает забрало, и обнаруживается, что у него нет лица, что в доспехах вообще нет человека. В напряженной тишине слышен лишь голос диктора:

Там нет никого!..

Совсем никого!..

В шлеме пусто!..

Пусто в металле, пусто в броне,

в грозных доспехах – пусто!..

Я повторяю – там нет никого,

только комплект металла –

Груды металла, узел железа,

пустые доспехи…

Властитель безлик и внутренне бессилен. Секрет его власти – в железных доспехах и в раболепстве обывателей:

Слепая вера создает тиранов,

Но люди сами верить в них хотят

И жаждут избавленья от свободы…

И вот свободе их пришел конец…

Они – в пыли!..

        (Арчибальд Маклиш «Падение города», 1937).

***

«МЕРОПРИЯТИЕ К РАСПЛОЖЕНИЮ ТИРАНОВ…» (Ф.Ницше, «По ту сторону добра и зла»).

Пусть называют то, в чем нынче ищут отличительную черту европейцев, «цивилизацией», или «гуманизацией», или «прогрессом»; пусть называют это просто без похвалы и порицания, политической формулой – демократическое движение Европы:  за всеми моральными и политическими рампами, на которые указывают эти формулы, совершается чудовищный физиологический процесс, развивающийся все более и более, - процесс взаимоуподобления европейцев, их возрастающее освобождение от условий, среди которых возникают  расы, связанные с климатом и сословиями, их увеличивающаяся независимость от всякой определенной среды,  которая в течение целых столетий с одинаковыми требованиями стремится запечатлеться в душе и плоти человека, -

Стало быть, совершается медленное возникновение по существу своему сверхнационального и кочевого вида человека, отличительной чертой которого, говоря физиологически, является maximum искусства и силы приспособления.        

 

Те же самые новые условия, под влиянием которых в общем совершается уравнение людей и приведение их к посредственности, т.е. возникновение полезного, трудолюбивого, на многое пригодного и ловкого стадного животного «человек», в высшей степени благоприятствуют появлению исключительных людей, обладающих опаснейшими и обаятельнейшими качествами.

 

Между тем как упомянутая сила приспособления, постоянно пробуя все новые и новые условия и начиная с каждым поколением, почти с каждым десятилетием новую работу, делает совершенно невозможной мощность типа; между тем как такие будущие европейцы, по всей вероятности, будут производить общее впечатление разношерстной толпы болтливых, бедных волею и пригодных для самых разнообразных целей работников, нуждающихся в господине и повелителе, как в хлебе насущном; между тем как, стало быть, демократизация Европы клонится  нарождению типа, подготовленного к рабству в самом тонком смысле слова: сильный человек в отдельных и исключительных случаях должен становиться сильнее и богаче, чем он, может быть, был когда-либо до сих пор…

Я хочу сказать, что демократизация Европы есть вместе с тем невольное мероприятие к распложению тиранов – если понимать это слово во всевозможных смыслах, а также и в умственном.

 

***

О НЕМЕЦКОЙ РЕСПУБЛИКЕ АФЕРИСТОВ. К ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ ОБМАНА.

(«Критика цинического разума», Петер Слотердайк).

«Народ в его подавляющем большинстве … склонен вести себя подобно женщине».  (Адольф Гитлер. «Моя борьба»).

Если кто-либо пожелает написать социальную историю недоверия в Германии, то его внимание должна привлечь  в первую очередь Веймарская республика. Обман и ожидание обмана приобрели здесь характер эпидемии.  В те годы постоянно существовал риск, что за абсолютно респектабельным  и надежным видом скрывается нечто, не имеющее основы, хаотическое.

Переворот произошел в тех глубинных областях коллективного чувства жизни, в которых проектируется  онтология повседневности:  смутное и глухое ощущение непрочности вещей  проникло в души -  чувство отсутствия  субстанциональной основы, чувство относительности всего, ускорившихся перемен и вынужденного плавания по воле волн, от одного перехода к другому.

Это ослабление чувства надежности выливается в массовое распространение  страха перед современностью и озлобленности на нее. Этот страх и озлобленность легко оборачиваются готовностью отвернуться   от такого неудобного и неуютного состояния мира и превратить ненависть к нему в «да», говоримое общественно-политическим и идеологическим движениям, которые сулят наивысшую степень упрощения и энергичнейший возврат к «субстанциальным» и надежным отношениям.  Ведь фашизм и близкие к нему течения были – философски говоря – в значительной части движениями упрощения. Но то, что именно рыночные крикуны, расхваливающие на все лады новую простоту (добро – зло, друг – враг,  «фронт», «верность себе», «единение и сплоченность»), со своей стороны прошли  через современную и нигилистскую школу изощренности, блефа и обмана, массам предстояло выяснить для себя слишком поздно. Антимодерн куда как современнее  и сложнее, чем то, что он отвергает, и, уж в любом случае он мрачнее, глуше, брутальнее и циничнее.

«Масса не в состоянии различать, где кончается чужая несправедливость и где начинается ее собственная. Она становится в этом случае неуверенной и недоверчивой. <…>То, что в основополагающих принципах это, разумеется, мыслилось не так, до сознания массы совершенно не доходит. Народ в его подавляющем большинстве … склонен вести себя подобно женщине». <…> При этом существует не так много различий – только позитивное или негативное, любовь или ненависть, право или несправедливость, истина или ложь, но никогда – наполовину то, наполовину другое или отчасти то, отчасти другое и т.п.» (Адольф Гитлер. Моя борьба). 

То, что здесь излагается Гитлером, может быть прочтено как программа утонченной примитивизации сознания. С высокой степенью осознанности ведутся поучения о том, как можно уничтожить в людях познание. А именно: познание требует тонких различений, размышлений, сомнений и осознания неоднозначностей.

Все это должно быть сведено на нет в интересах борьбы. В роковом 1925 году Гитлер опубликовал в “Mein Kampf”  грамматику оглупления.

Поэтому рецепт Гитлера  таков: вначале упростить, а затем повторять бесконечно. Так можно добиться эффекта. Но упростить можно только то, что уже ранее понято как нечто двойственное, многообразное и неоднозначное.  Он с полным основанием исходил из того, что  человек изощренный превосходит  человека просто «интеллигентного». Интеллигентный человек умеет познавать и продумывать достигнутое на опыте, тонко дифференцируя его.  Человек изощренный умеет снова вышвыривать за борт всякие тонкие различия.

Веймарская республика  может  пониматься как эпоха всеобщих сумерек рефлексии  в той мере, в какой в ее пору во всех сферах жизни развивались такие тактики и теории изощренности и «простоты с двойным дном».

«Для жизни народов не в пример важнее то, что происходит повсеместно среди бела дня:  ВНУШЕНИЕ в БОДРСТВУЮЩЕМ СОСТОЯНИИ. Мы вдыхаем и выдыхаем его, как воздух,  и точно так же, как воздух не замечаем его. То, что наше сознание  не замечает внушения, позволяет ему полностью поддаваться внушению и подыгрывать ему. 

o Внушение в бодрствующем состоянии обладает для отдельного человека мощной биологической (?) ценностью, ведь оно избавляет его от самого обременительного и тяжкого в мире – от самостоятельного мышления.

o Безусловно, оно и превращает его в стадное животное.

o Но он не замечает этого, ведь именно в том и заключается важнейшее влияние внушения, что  оно заставляет подвергшегося внушению думать,  что его мысли происходят из его собственной головы, а его чувства – из собственного сердца». (Фердинанд Авенариус).

tiran3.jpg

 

 

[Власть, цензура, гонение идей…]

С незапамятных времен именно в тот момент, когда люди созревали для познания истины о самих себе и своих социальных отношениях, власть имущие пытались разбить то зеркало, глядя в которое люди узнали бы, кто они есть и  что с ними происходит.  У господствующей власти остается лишь одно средство: отделить субъектов, которые являются потенциальными противниками власти, от средств их саморефлексии. В этом причина «гонения идей», восходящая к столь древним временам;  эти гонения не были ни насилием против каких-то  личностей;  ни насилием против чего-то существующего – в обычном смысле этого слова;  они были насилием, направленным против самопознания и самовыражения личностей, которым грозила опасность научиться тому, что им знать не положено. Эта формула охватывает всю историю цензуры.  Это история политики, направленной против рефлексии.

На языке вольных каменщиков XVIII века  препятствия, которые мешают распространению света знаний или блокируют его, имеют три названия: суеверие, ошибка, незнание.  Ранние просветители обрели и четвертого самого серьезного и самого тяжелого врага, который недостаточно ясно виделся их взору. Они атаковали власть имущих, но не их  знание. Они неоднократно упускали возможность систематически ИССЛЕДОВАТЬ ЗНАНИЕ ВЛАСТВУЮЩИХ О ВЛАСТИ, которое всегда обладает двойственной структурой:

во-первых, это знание о правилах, на которых строится искусство властвовать;  

во-вторых, это знание о нормах общего сознания. 

Сознание власть имущих и есть та «отражающая плоскость», которая определяет, куда пойдет и как будет распространяться свет Просвещения. Власть рефлектирует в двояком смысле слова: рассматривает самое себя и отражает свет Просвещения, направляя его обратно. Власть имущие, если они не отличаются «одним только» высокомерием, вынуждены, обучаясь, ставить себя между Просвещением и его адресатами, чтобы воспрепятствовать распространению нового «знания-силы» и возникновению нового субъекта «власти-знания». Государство должно знать истину, прежде чем подвергнуть ее цензуре.

Трагедия старой социал-демократии состояла  в том, что из сотни значений, которые имеет формула «знание – сила и власть», она поняла лишь очень немногие. Она хронически не осознавала, каково то знание, которое  действительно дает власть, и какой властью надо быть, чтобы достичь знания, расширяющего власть.

«Напрасный труд – стремиться просветить человечество. Нужно довольствоваться тем, чтобы  быть мудрым самому, если удастся, предоставив черни заблуждаться, и только следить за тем, чтобы удержать ее от преступлений, которые нарушают общественный порядок» (Фридрих II Прусский в письме Даламберу, 1770).

Как- никак немецкое Просвещение представлено не только Лессингом и Кантом, но и Фридрихом II Прусским, одним из лучших умов своего века. Ему, написавшему трактат, который опровергал учение Макиавелли и отвергал откровенно циничную технику власти, пришлось, сделавшись монархом,  стать  рефлексивнейшим воплощением модернизированного знания о власти.   Новый цинизм Фридриха был прикрыт меланхолией, поскольку он пытался стать безупречной личностью, применяя прусско-аскетическую политику повиновения к себе самому. Он перенес идею служения на королевскую власть, называя короля «первым слугой государства».

Здесь деперсонализация власти находит тот выход, который доведен до совершенства современной бюрократией.

 

 

***

«ВОССТАНИЕ МАСС» («La Rebelion de las masas», 1930) – работа Ортеги-и-Гассета.

(«Новейший социологический словарь»).

Философ констатирует, что в современной Европе происходит явление «полного захвата массами общественной власти». «Масса», как полагает Ортега-и-Гассет, есть «совокупность лиц, не выделенных ничем». По его мысли, плебейство и гнет массы даже в традиционно элитарных кругах – характерный признак современности: «заурядные души, не обманываясь насчет собственной заурядности, безбоязненно утверждают свое право на нее и навязывают ее всем и всюду». Новоявленные политические режимы являются результатом «политического диктата масс».Согласно убеждениям Ортеги-и-Гассета, чем общество «аристократичней, тем в большей степени оно и общество, как и наоборот».

Массы, достигнув сравнительно высокого жизненного уровня, «вышли из повиновения, не подчиняются никакому меньшинству, не следуют за ним и не только не считаются с ним, но и вытесняют его и сами его замещают»

Автор акцентирует призвание людей «вечно быть осужденными на свободу, вечно решать, чем ты станешь в этом мире. И решать без устали и без передышки».

Представителю же массы жизнь кажется «лишенной преград»: «средний человек усваивает как истину, что все люди узаконенно равны». «Человек массы» получает удовлетворение от ощущения идентичности с себе подобными. Его душевный склад суть типаж избалованного ребенка.

По мысли Ортеги-и-Гассета, благородство определяется «требовательностью и долгом, а не правами». Личные права суть «взятый с бою рубеж». «Всеобщие»  же  права типа «прав человека и гражданина», - обретаются по инерции, даром и за чужой счет, раздаются всем поровну и не требуют усилий… Всеобщими правами владеют, а личными непрестанно завладевают».

Массовый человек полагает себя совершенным, «тирания пошлости в общественной жизни, быть может, самобытнейшая черта современности, наименее сопоставимая с прошлым. Прежде в европейской истории чернь никогда не заблуждалась насчет собственных идей касательно чего бы то ни было.  Она… не присваивала     себе умозрительных суждений, - например, о политике или искусстве – и не определяла,  что они такое и чем должны стать… Никогда ей не взбредало в голову ни противопоставлять идеям политика свои, ни даже судить их, опираясь на некий свод идей, признанных своими…

Плебей не решался даже отдаленно участвовать почти ни в какой общественной жизни… Сегодня, напротив, у среднего человека самые неукоснительные представления обо всем, что творится и должно твориться во Вселенной».

Как подчеркивает Ортега-и-Гассет, это «никоим образом не прогресс; идеи массового человека не есть культура, «культурой он не обзавелся»: в Европе возникает тип человека, который не желает ни признавать, ни доказывать правоту, а намерен просто-напросто навязать свою волю».

Это «Великая Хартия»  одичания, это агрессивное завоевание «права не быть правым». Человек, не желающий, не умеющий «ладить с оппозицией», есть «дикарь», внезапно всплывший со дна цивилизации».

19 в. утратил «историческую культуру»: большевизм и фашизм… отчетливо представляют собой, согласно Ортеге-и-Гассету, движение вспять.

Философ пишет: «Обе попытки – это ложные зори, у которых не будет завтрашнего утра». Ибо «европейская история впервые оказалась отданной на откуп заурядности… Заурядность, прежде подвластная, решила властвовать».

***

«В ТЕНИ МОЛЧАЛИВОГО БОЛЬШИНСТВА, ИЛИ КОНЕЦ СОЦИАЛЬНОГО»

(«A l`ombre des majorities silencieuses, ou la fin du social», 1982) - книга Бодрийара.

(«Новейший социологический словарь»).

По мысли автора, «все хаотическое скопление социального вращается… вокруг масс», обладающих таким свойством, что «все электричество социального и политического они поглощают и нейтрализуют безвозвратно.

o Они не являются ни хорошими проводниками политического,

o ни хорошими проводниками социального,

o ни хорошими проводниками смысла вообще».

Бодрийар констатирует, что «призыв к массам, в сущности, всегда остается без ответа. Они не излучают, а, напротив, поглощают все излучение периферических созвездий Государства, Истории, Культуры, Смысла. Они суть инерция, могущество инерции, власть нейтрального».

o Массы способны выступать «главным действующим лицом истории», обретая слово и переставая быть «молчаливым большинством». Но собственной истории, достойной описания, они не имеют: по Бодрийару, их сила является неизбывно актуальной.

o Социальное суть полная противоположность социологического, тщетно пытающееся отобразить это «рыхлое, вязкое, люмпенаналитическое представление». Масса, согласно Бодрийару, обладает свойством «радикальной неопределенности», она не имеет какой-либо социологической «реальности», она «выступает неразличимостью нейтрального, то есть ни того, ни другого».

o Массы не приняли, полагает Бодрийар, саму Идею Божественного: трансцендентность и связанные с ней напряженное ожидание, отсроченность, терпение, аскезу они не признают. Единственный религиозный опыт масс есть «переживание чудес и представлений».

o Массы предельно деформируют всевозможные схемы разума, они не отражают социальное, они не отражаются в нем – «зеркало социально разбивается от столкновения с ними», они не оказывают какого-либо активного сопротивления, а выступают в качестве все-и-вся-деформирующей «гигантской черной дыры».

o Информация, призванная удерживать массы в поле смысла, апеллирует к тяготению последних к зрелищности.

Бодрийар отмечает, что «после многочисленных революций, сто- или даже двухсотлетнего обучения масс политике… только тысяча человек готова к действию, тогда как двадцать миллионов остаются пассивными». Безразличие масс относится к их сущности, это их единственная практика; приписывание им «желания подавления и порабощения» (чего-то вроде «повседневного микрофашизма») суть, согласно Бодрийару, «последняя попытка привязать массы к смыслопроизводству».

Политика начиналась (во времена Н.Макиавелли) как «чистая игра знаков, чистая стратегия», свободно обращавшаяся с целями. С 18 в.,  с Великой французской революции, политика отдает себя во власть Разуму: «политическая сцена» уже не пространство ренессансного механического театра, она отсылает к фундаментальному означаемому – народу, воле населения и т.д. На политической арене захватывают господство не знаки, но смыслы. Сфера политического уравновешивает силы, в ней отражающиеся: социальные, экономические, исторические.

Конец политики, пишет Бодрийар, наступает с возникновением марксизма:

«начинается эра полной гегемонии социального и экономического, и политическому остается быть лишь зеркалом – отражением социального в областях законодательства, институциональности и исполнительной власти». Согласно идеологам революционизма, придет время, когда «политическое исчезнет, растворится в полностью прозрачном социальном».

Как полагает Бодрийар, социальное овладело политическим, оно стало всеобщим и поглощающим. Но… «Утверждается нечто, в чем рассеивается не только политическое – его участь постигает и само социальное. У социального больше нет имени. Вперед выступает анонимность. Масса. Массы».

Результат таков: исчезает социальное означаемое – рассеивается и зависимое  от него политическое означающее. Единственный оставшийся референт – референт «молчаливого большинства», референт мнимый, не могущий иметь какой бы то ни было репрезентации.

Массы перманентно тестируют и зондируют (преимущественно посредством так называемых СМИ): «политический референт уступил место референдуму».

Это уже симуляция, а не репрезентация. Данные социологической статистики – это лишь параметр, аналогичный спектру звездного излучения: это симуляция в принципе невыразимого социального.

Тем не менее, «молчание масс» по Бодрийару, «накладывает запрет на то, чтобы о нем говорили от его имени.

Массы более не субъект истории, они не могут войти в сферу артикулированной речи, «они уже не могут оказаться отстраненными от самих себя» ни в каком языке. Если ранее власть подспудно приветствовала эту ситуацию, то сейчас это становится опасным: безразличие масс предвещает крах власти.

«Молчание масс» становится главной проблемой современности. Массам не нужен смысл: если в эпоху революций радикалы продуцировали смыслы, не успевая удовлетворять спрос на них, то сейчас «производство спроса на смысл» оказывается главной проблемой.

«Уход масс в область частной жизни – это… непосредственный вызов политическому, форма активного сопротивления политической манипуляции».

Несмотря на любые амбиции СМИ, отмечает Бодрийар, «масса – медиум гораздо более мощный, чем все средства массовой информации вместе взятые».

***

О РЕЛИГИОЗНО-ОНТОЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАХ ОБЩЕСТВЕННОСТИ.

(Н.Бердяев. «Философия неравенства»).

 «Пассивный рефлекс природного и социального круговорота?..»

Господствующее сознание XIX века, которое мнило себя «передовым» и «прогрессивным», заменило теологию социологией. Бога начали искать в социальности и общественности. Социологическое миросозерцание О.Конта и К.Маркса – абстрактное миросозерцание. Социологизм ваш оторвал вас не только от жизни космической, но и от жизни  исторической. Все вы, крайние общественники, проповедующие религию социальности, все вы распавшиеся атомы.

Мироощущение одного из первых ваших апостолов и пророков – К.Маркса – атомистическое мироощущение, отвергающее все органические реальности, все разлагающее на интересы. Социализм ваш есть самый крайний номинализм, есть самое крайнее отрицание реальных, онтологических общностей – церковных, национальных, культурных и др., реальностей космических и божественных.

Ваше социологическое мироощущение всегда было оторвано от подлинной исторической действительности. И потому оно было  рационалистично и утопично. Вы отвлеченно, в теориях ваших подчинили человека природной и социальной среде, вы отвергли его духовную свободу и превратили его в пассивный рефлекс природного и социального круговорота.

Но вы же признали, что человек от себя может произвольно и в разрыве с прошлым начать историю, согласно рассудочным своим построениям. Вы любили говорить о «скачке из царства необходимости в царство свободы», который совершит этот раб социальной среды, рефлекс природной необходимости. И потому именно, что вы не признали человека свободным духом, потому и оторвали вы его от конкретной, исторической действительности, за которой стоит живой дух народов.

 

Историческая действительность – живая, конкретная реальность.

Все сделалось у вас отвлеченным – живой человек  и живая история исчезли в отвлеченностях. Поистине, историческая действительность – живая, конкретная реальность, реальность своеобразная, отличная от других ступеней бытия, живущая по своему закону, знающая свое добро и зло, несоизмеримая с рассудочными критериями добра и зла. Вы отрицали эту историческую действительность, не видели в ней внутренней органической жизни и подменили ее социологическими абстракциями. Применение абстрактных социологических категорий к конкретной исторической действительности умерщвляло ее, вынимало из нее душу и делало невозможным живое, интуитивное созерцание исторического космоса.

Вашими социологическими отвлеченностями вы разлагали историческую действительность, как иерархическую ступень космического целого. Вы давно уже совершаете погром бытия, как конкретной целости, как иерархического лада.

Вы любите переносить свои ограниченные индивидуальные моральные оценки на сверхличную историческую жизнь. И вы злобно относитесь к прошлой истории своего народа, вы не видите в прошлом ничего, кроме зла и насилия. Вы не способны понять, что в самих насилиях, совершавшихся в истории, была своя правда, было преломление Божьего Промысла во тьме.

Атомы и массы не пошли бы на те жертвы…

Вы должны признать самобытную природу исторической действительности, увидеть в ней свой закон добра, рационально несоизмеримый с законом добра действительности индивидуальной. В исторической действительности нельзя видеть лишь свершение судеб отдельного человека – атома и масс, механически соединяющих эти индивидуальные атомы, произвольных человеческих коллективов; в ней нужно видеть свершение судеб наций, человечества, мира, как реальностей, как конкретных общностей.  Общества – реальные организмы. Для вас же существуют только атомы и массы. Вы хотели бы провести всю историю через всеобщее избирательное право, и вы заранее знаете, что голосующие массы не признают истории своей.

По большинству голосов история не только не могла бы совершаться, но она никогда бы и не началась. Мир остался бы в первоначальной тьме и нераскрытости, в равенстве небытия. Атомы и массы не пошли бы на те жертвы, которыми покупается история. Нельзя применить к истории всеобщего избирательного права и большинства голосов, нельзя морализировать над историей и требовать от  нее уравнения атомов.

Общество есть создание природы, а не человеческого произвола…

 

Вы, рационалисты-утописты, одержимые  рассудочным бытием, не научились уроками истории, не постигли смысла ниспосланных вам страданий. У вас была возможность многое узнать и понять после опыта французской революции. Духовная реакция против революции очень обострила познание творческих и передовых людей. Вы признали этих людей «реакционерами». После опыта революции, одержимой рационалистическим безумием, ясно стало, что общество никогда не было и не может быть основано на чисто рациональных началах.

Основы  человеческого общества заложены в общественном миропорядке. Ж.де Местр стоял на почве религиозной и религиозно боролся с духом революции. Но в этой духовной борьбе сознанию его открылась закономерность общественной жизни, объективная основа общественности. Была опознана органическая, а не произвольно-искусственная природа человеческого общества и государства. Так «реакционное» мышление Ж.де Местра и близких ему по духу в дальнейших своих последствиях породило социологический натурализм. О.Конт прямо признавал свое родство с Ж.де Местром.  Эспинас верно указывал, что именно к де Местру и теологической школе начала XIX века восходит открытие той истины, что общество есть создание природы, а не человеческого произвола, и представителей этой школы готов он признать основателями научной социологии.

 

Тогда, хотя в частичной и ограниченной форме, но все же была обнаружена связь человеческой общественности с совокупностью природы. Для религиозного сознания эта объективная основа общественности, эта природная в ней закономерность есть выражение греховности человеческого мира. Мир, лежащий во зле, должен быть подчинен закономерности. Иначе злой хаос опрокинет всякий миропорядок, уничтожит всякий космический лад. В этом откровении закона для природного и общественного порядка есть своя моральная правда, изобличающая первородный грех. Нельзя изнасиловать природу. Нужно искупить ее грехи. Так объективная закономерность в общественной жизни открывается в двух аспектах – в аспекте религиозном и аспекте натуралистическом.

Вы перестали бы повсюду видеть злую волю правительств…

Смирение перед наукой, познание объективных основ общественности уменьшило бы вашу злобность и разъяренность, привело бы к  катарсису ваш больной дух. Вы перестали бы повсюду видеть злую волю правительств и господствующих классов, глубже бы вникли в причины зол и бедствий человеческой жизни. Но для этого вы должны смириться не только перед наукой, но и  перед религией, должны обратиться к высшему источнику света. Общество и государство могут быть основаны лишь на религиозных, духовных началах. Общество и государство атомизируются и распадаются, когда подорваны эти источники человеческого общения и властвования.

Вы не ищете смысла жизни. Вы ищете лишь благ жизни. Такая направленность вашего духа закрывает для вас познание тайн жизни космической и жизни общественной. В поле вашего зрения попадает лишь ограниченный отрывок природы и общественности, поддающийся рационализации в вашей бедной голове. Говорю – в вашей мысли, потому, что в действии вашем вечно бушуют иррациональные страсти и вечно приливает тьма из непонятного для вас бездонного источника.

 

Мир человеческой общественности есть целый  малый мир, в котором отражены  те же начала, действуют те же энергии, что и в большом мире. В мире общественном, как и в великом мире, как и во всей вселенной, борются космос и хаос. И познание общественности должно помочь началу космическому победить начало хаотическое. В истинном познании есть онтологический свет, побеждающий хаотическую тьму, есть начало космологическое.

 

Излучение света в этом мире должно происходить по ступеням

Космическая жизнь – иерархична. Иерархична и жизнь общественная, поскольку есть в ней космический лад и не разорвана органическая связь с космосом. С древних времен происходила борьба в человеческом обществе начал космических, т.е. иерархических, с началами хаотическими, т.е. атомистическими и механическими. Иерархическое начало, как и все в этом мире, может вырождаться, оно может не исполнять своей светоносной миссии и порождать самые ужасные злоупотребления.

Так, с древних времен иерархическая власть царя и жреца не только водительствовала народы и вела их к свету, но и задерживала творческое развитие. Иерархия царства и священства должна давать простор и свободу пророческому духу, иначе вырождается она в мертвящее законничество и получает заслуженную кару.

Но необходимо отделить самый принцип, самую идею от фактического греховного состояния. Излучение света в этом мире должно происходить по ступеням. Есть вечное различение между эзотерическим и экзотерическим; оно охраняет возможность высшей духовной жизни для избранной части человечества, для подлинной его аристократии. Не может быть мгновенно допущена к высшему свету вся необъятная хаотическая тьма человеческой массы. Человеческая масса выводится из царства тьмы, из плена у хаоса по ступеням, в процессе воспитания.

Иерархические  преграды для разлива хаотической тьмы спасают источники света, охраняют светильники, защищают светоносный дух от растерзания его душевным и материальным хаосом. Повсюду в древнем мире дух, пробуждающийся к высшему сознанию, вел борьбу с этими волнами душевного и материального хаоса в жизни народной.

Все великие религии знали различие между эзотерическим и экзотерическим и создали иерархический строй, обращенный не к сокровенному миру,  а к миру внешнему. Этим путем охранялось качество от растерзания его количеством и само количество велось к просветлению.

В религиях древнего Востока была таинственная, сокровенная сторона, оказавшая определяющее влияние и на высшие достижения греческой культуры, в ней были подлинные откровения, упреждающие христианство. Высших достижений духовной жизни Греции нельзя искать в религии Диониса, находящейся во власти темных хаотических стихий. Их нужно искать в орфизме, в элевзинских мистериях, у Пифагора, Гераклита и Платона. И начало аполлоновой формы должно было ограничить эти дионисовы стихии, чтобы лик человеческий мог подняться из тьмы. Начало дионисово – демократично. Начало аполлоново – аристократично. Дионисизм враждебен всякому иерархизму и всякому эзотеризму. Дионисизм торжествует в эпохи революции, в массовых народных движениях.

Сложное цветение личности…

 

Личность не терпит хаотического смешения, плебейского стирания всех границ и различий. Вот почему принцип органического развития по ступеням, через свет, изливающийся сверху вниз, в исторической жизни имеет нравственное и религиозное значение, - он охраняет личность, свободу и духовную жизнь.

В тот день, когда окончательно восторжествовала бы точка зрения блага каждого и всех и победила бы точку зрения сверхличной и сверхчеловеческой ценности и святыни, в мире невозможно было бы уже ничто великое, ничто истинно могущественное и прекрасное. Жизнь человеческая пала бы до самых низин, она стала бы элементарной и упрощенной, полуживотной жизнью.

Торжество точки зрения блага привело бы к падению личности. К возвышению личности ведет лишь точка зрения сверхличной ценности. Это непререкаемый исторический факт. Личность подымается и восходит, когда в ней раскрываются и творятся сверхличные ценности. Человеческое в истинном смысле этого слова утверждается, когда в нем утверждается божественное.

Всякая ценность есть лишь культурное выражение божественного в исторической действительности. Божественное требует жертв и страданий. Воля к божественному в человеке не дает ему успокоения, она  делает невозможным никакое благополучие на земле, она влечет его в таинственную даль. Жажда божественного в человеческой душе действует как пожирающий огонь, и сила этого огня может произвести впечатление демонической.

Н.Михайловский со своей теорией борьбы за индивидуальность был выразителем того социологического учения, по которому лишь уравненное и упрощенное общество благоприятно расцвету каждой личности. Тому же учил и Л.Толстой, но его учение было не социологическое, а морально-религиозное. И Толстой и Михайловский  радикально отвергают общественное разделение труда, как начало враждебное личности. И социализм требует смешения и упрощения общества, уравнения общественной среды и от этого ждет блага для личности каждого и всех.

 

Полярной противоположностью Михайловскому был К.Леонтьев. Сложное цветение личности связывал он со сложным цветением общества, со сложной государственностью, с великой исторической судьбой наций. Упростительное смешение общества, которое несет с собою торжество либерально-эгалитарного прогресса, век демократии, связано с отцветанием личности, с обезличиванием, с угашением личностей творческих и ярких. Век возрождения был веком сложного цветения общества, огромных неравенств в строе общества, но он же был и веком сложного цветения личностей, расцвет гениев.

Романтическое учение К.Леонтьева может получить и вполне научное социологическое подтверждение. Так, Зиммель, в противоположность Михайловскому, объективно обосновывает ту  истину, что дифференцированность личности прямо пропорциональна дифференцированности общества. Развитию личности благоприятно не однородное и уравненное  состояние общественной среды, а дифференцированное и сложное ее состояние.

Индивидуальность, личность человеческая не дана изначально в природном и историческом мире, она в потенциальном состоянии дремлет в хаотической тьме, в зверином равенстве и освобождается, поднимается и развивается лишь путем трагической истории, путем жертв и борьбы, через величайшие неравенства и разделения, через государства и культуры с их иерархическим строем и принудительной дисциплиной.

Всякий раз, когда свергается иерархический строй, когда хотят освободить личность от всякой дисциплины и государства и культуры, подымается звериный хаос, истребляет личность, убивает образ человека. 

***

Устройство человеческого общества, подобно маятнику, колеблется между двумя крайностями, или двумя противоположными бедствиями: между деспотизмом и анархией. По мере удаления от одного из этих зол, общественное устройство приближается к другому. Может казаться, что благополучие общества находится посредине этих зол. Ничуть!

Дело в том, что деспотизм и анархия неодинаково гибельны и опасны. Деспотизм менее опасен, потому что удары его существуют только как возможность, а если и бывают в действительности, то обрушиваются лишь на отдельные личности. Напротив, при анархии возможность и действительность неразделимы друг от друга: удары ее падают на всех и каждого в отдельности. Государственное устройство должно поэтому приближаться скорее к деспотии, чем к анархии; даже более скажу: в нем должна быть допущена некоторая возможность деспотизма.

(Артур Шопенгауэр).

***

«ТРУДНО УПРАВЛЯТЬ НАРОДОМ С АНАРХИЧЕСКИМИ НАКЛОННОСТЯМИ…»

(Н.О.Лосский «Характер русского народа»).

 

Одна из причин, почему в России выработалась абсолютная монархия, иногда граничившая с деспотизмом, заключается в том, что трудно управлять народом с анархическими наклонностями. Такой народ предъявляет чрезмерные требования к государству.

Б.Н.Чичерин в письме к Герцену, издателю «Колокола», указал в 1858 году, как вредно такое отношение к государству: «В обществе юном, которое не привыкло еще выдерживать внутренние бури и не успело приобрести мужественных добродетелей гражданской жизни, страстная политическая пропаганда вреднее, нежели где-либо.

У нас общество должно купить себе  право на свободу разумным самообладанием, а вы к чему его приучаете? К раздражительности, к  нетерпению,  к неустойчивым требованиям, к неразборчивости средств? Своими желчными выходками, своими не знающими меры шутками и сарказмами, которые носят на себе покров независимости суждений, вы потакаете тому легкомысленному отношению к политическим вопросам, которое и так уже  слишком у нас в ходу.

Нам нужно независимое общественное мнение – это едва ли не первая наша потребность: но общественное мнение умудренное, стойкое, с серьезным взглядом на вещи, с крепким закалом политической мысли, общественное мнение, которое могло бы служить правительству и опорою в благих начинаниях, и благоразумною задержкою при ложном направлении».

***

«НАШ ВЕРХ САМ СТАЛ ДЕМОКРАТИЧЕН…»?

(Н.О.Лосский «Достоевский и его христианское миропонимание»).

Восточный идеал, т.е. идеал русского православия, есть «сначала духовное единение человечества во Христе, а потом уж, в силу этого духовного соединения всех во Христе, и несомненно вытекающее из него правильное государственное и социальное единение». («Дневник писателя», 1877).

Такой идеал есть применение  формулированного Хомяковым принципа соборности не только к строю Церкви, но и к строю государственному, к строю экономическому и даже к международной организации человечества.

Что касается внутреннего строя русской общественности, Достоевский и здесь видел нечто вроде соборности, указывая на демократизм всех слоев русского общества.  «Честность, бескорыстие,  прямота и откровенность демократизма в большинстве русского общества не подвержены уже никакому сомнению», говорит Достоевский. В Европе «демократизм до сих пор и повсеместно заявил себя еще только снизу, еще только воюет, а побежденный (будто бы) верх до сих пор дает страшный отпор.

Наш верх побежден не был, наш верх сам стал демократичен, или, вернее, народен». Поэтому у нас в России «ВРЕМЕННЫЕ НЕВЗГОДЫ ДЕМОСА непременно улучшатся под неустанным и беспрерывным влиянием впредь таких огромных начал (ибо иначе и назвать нельзя), как всеобщее демократическое  настроение и всеобщее согласие на то всех русских людей, начиная с самого верху» («Дн. пис.», 1876).

Достоевский писал в 1876 г.: «Христос знал, что  одним хлебом не оживишь человека. Если при том не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрет, с ума сойдет, убьет себя или пустится в языческие фантазии. А так как Христос в Себе и в Слове своем нес идеал Красоты, то и решил: лучше вселить в души идеал Красоты; имея его в душе, все станут один другому братьями и тогда, конечно, работая друг на друга, будут и богаты».

***

РЕВОЛЮЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ.

(Н.Бердяев, «Духовные основы русской революции»).

НАРОДНИЧЕСКОЕ И НАЦИОНАЛЬНОЕ СОЗНАНИЕ.

В народничестве есть что-то очень русское, очень национальное даже в самом своем отрицании национальности, и оно принимало самые разнообразные формы, от самых религиозных и мистических до самых материалистических, от  самых правых до самых левых. Крайности у нас всегда сходятся. Народниками были славянофилы и социалисты-революционеры, которые в 70-х годах шли в народ, народником был Достоевский и народником был Михайловский. «Большевизм» есть, конечно, революционное, анархически-бунтарское народничество.

Народничество всегда имело особенное обаяние для души русского интеллигента, и от него не могли освободиться даже величайшие гении русские, как Толстой и Достоевский. Редкое исключение представлял Вл. Соловьев, который не был народником. В русской общественной мысли наиболее решительным противником был всегда П.Б.Струве.

В русском народничестве всегда чувствовалась стихия Востока, глубоко противоположная западной идее культуры, западным нормам общественности. Русские революционеры, русские социалисты и анархисты, как бы фанатично они ни исповедовали западные учения, всегда были по природе своей восточниками, а не западниками. Русское народничество анархично и женственно, в нем нет мужественного владения стихией, как начала оформляющего.

Причин возникновения русского народничество и его долгого господства в интеллигентском сознании обычно ищут в глубоком и длительном разрыве между высшим культурным слоем и низинами народной жизни. В русской природе есть вечная склонность к покаянию, работа совести всегда преобладает над работой чести, над чувством достоинства, по преимуществу западным, рыцарским по своему происхождению.

Народничество нашего интеллигентского, культурного слоя определялось не только русской сострадательностью к униженным и оскорбленным, не только совестливостью, но и НЕДОСТАТКОМ ДУХОВНОГО МУЖЕСТВА И ДУХОВНОЙ СВОБОДЫ, СЛАБЫМ РАЗВИТИЕМ ЛИЧНОГО ДОСТОИНСТВА И САМОСТОЯТЕЛЬНОСТИ, потребностью найти опору вовне, сложить с себя ответственность, на других переложить активность духа в отыскании и определении правды.

Русское народничество, если взять его глубже, было обратной стороной порабощенности народа, отсутствия самоуправления в народной жизни, вечной зависимости от чуждой власти.

На дне народнического сознания всегда лежит чувство, отвергающее государство и культуру, как купленные слишком дорогой ценой. Но если верить в бессознательную правду народа, то неизбежно признать, что народ в своей подсознательной стихии согласился купить дорогой ценой государство и культуру и не остановился перед тысячелетними жертвами.

Лишь крайний рационализм может признать в этом насилие над народом, эксплуатацию народа. Национальное сознание постигает место России в мире и ее великое призвание, для него существует прежде всего целое, а не части, для него не безразлично величие и сила России. Народническое сознание  - прежде всего провинциальное  и частное и в этих чертах своих сознание мещанское.

Народническое понимание народа давно уже подверглось социологическому разложению. Народа в социологическом смысле просто не существует, он распадается на классы, подклассы, группы с разнообразными интересами, с разнообразной психикой.

Народ материалистически не может быть воспринят. Подлинно существует лишь народ с метафизическом смысле слова, и только это народ глубже всех социальных оболочек. Народ есть мистический организм, который был уже тысячу лет тому назад, и пребудет в вечности. Этот народ, не поддающийся никакому социологическому определению и разложению, есть нация, и опознается она в национальном, а не народническом сознании.

Выразительницей и носительницей национального сознания должна быть высшая интеллигенция страны, духовная аристократия, состоящая из личностей более высокого качественного уровня.

Необходимо новое, творческое национальное сознание, которое освободило бы от отравляющих воспоминаний и ассоциаций прошлого. Перед национальным сознанием стоит прежде всего великое творческое задание, долженствование, а не данность, которой мы довольны и перед которой идолопоклонствуем. Национальное сознание должно быть свободно от всякого шовинизма, от всякого самохвальства и самодовольства. Новое творческое национальное сознание родится в муках и испытаниях, через раздор и разделение. Лишь меньшинство сознает сейчас единство России, единство русского народа, лишь меньшинство обращено к ценностям великого целого.

(«Русская мысль», июль-август 1917 г.)

vsadnik3.jpg

***

РОССИЯ И ВЕЛИКОРОССИЯ.

Ядро России – подверглось в процессе революции наибольшему разложению, оно стало очагом большевизма. В великорусском племени есть метафизическая истеричность и склонность к болезненной одержимости. Это чувствовалось всегда в великорусских сектах, в самосожигателях, в хлыстах, это гениально отразилось в творчестве Достоевского, это обнаруживается  в неспособности признать  права относительного, в исключительной склонности к крайнему предельному.

Малороссы более рассудительны, в них сильнее инстинкт самосохранения. В Малороссии  не было того духовного напряжения, которое вызвано было татарским игом, и там всегда сильнее были западные влияния.

Нет национальности великорусской, как нет национальности малорусской, есть лишь русская национальность. Но существуют племенные особенности, которых отрицать невозможно. И великорусские особенности оказались роковыми в ходе революции. Сила, собиравшая Великую Россию, уничтожила свое собственное тысячелетнее создание.

Русская революция существенно отличается от всех бывших в мире революций и более всего от революции французской – она разложила Россию, единую и великую, и тяжело ранила русское национальное чувство.

Россия – величайшее в мире государство – рассыпалась в несколько месяцев, превратилась в кучу мусора. Дело всей русской истории, дело собирания России с Ивана Калиты, дело Петра Великого, дело всей русской культуры – Пушкина и Достоевского – отменяется, истребляется, объявляется ненужным, злым делом. В русской революции обнаружилась темная реакционная стихия, враждебная историческому прогрессу, враждебная всякой культуре большого стиля.

Такого отречения от собственной истории, такой измены великим историческим заветам не было еще никогда и нигде. Это – самоубийство народа, отказ его от великого прошлого и великого будущего во имя корысти данного мгновения, из нигилизма, объявшего душу народную. Ныне живущее поколение русского народа не выдержало исторического испытания, ОНО НЕ ПОЖЕЛАЛО НЕСТИ ЖЕРТВЫ, которых требуют великие задачи, оно размотало полученное от предков наследство, принадлежавшее не ему одному, но всем потомкам.

Русский народ имеет свою единую, неделимую судьбу, свой удел в мире, свою идею, которую он призван осуществлять, но которой может изменить. На место Петра возносится Ленин и Троцкий, на место Пушкина и Достоевского – Горький и безымянные люди.

Пушкин предвидел эту возможность и гениально раскрыл ее в «Медном Всаднике». Произошло восстание Евгения, героя «Медного Всадника», против Петра, маленьких людей с их маленькими и частными интересами против великой судьбы народа, против государства и культуры. И нарушен был завет Пушкина:

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия.

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия.

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут,

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

Само явление Пушкина возможно было потому, что Петр «вздернул Россию на дыбы», приобщил к мировой культуре и уготовил русскому народу удел великого народа. Но маленький Евгений не хотел принять великой судьбы народа, он в ужасе отступил перед жертвами, которых требует судьба.

Добро, строитель чудотворный!

Шепнул он, злобно задрожав,

Ужо тебе…

Он не мог примириться с гибелью своих личных, частных надежд, не вынес столкновения великого дела  Петра со своими маленькими делами, со своей маленькой судьбой. Не мирилась с этим и бо`льшая часть русской интеллигенции, а ныне не вынес этого взбунтовавшийся народ русский. В русском  революции и в предельном ее выражении – большевизме – произошло восстание против Петра и Пушкина, истребление их творческого дела.

Долгий идейный путь русской интеллигенции с Белинского вел к этому восстанию и истреблению. Традиционное русское народничество всегда было враждебно великому государству и великой культуре, всегда требовало свержения ценностей во имя народного блага и народных интересов, истребления качества во имя количества.

Многие наивные и непоследовательные люди думают, что можно отвергнуть Петра и сохранить Пушкина, что можно совершить разрыв в единой и целостной судьбе народа и его культуры. Но Пушкин неразрывно связан с Петром, и он сознавал эту органическую связь. Он был поэтом императорской, великодержавной России. Связан с делом Петра и со всем петербургским периодом русской истории и Достоевский.

(«Накануне», апрель 1918 г.).

***

Finis coronat opus (лат.) – венец кончает дело.

***

«СОЦИАЛЬНОСТЬ… ВОТ ДЕВИЗ МОЙ» (В.Г.Белинский)

«Марксизм… новая фаза того умственного движения, которому мы обязаны Белинским» (Г.В.Плеханов).

Впечатления, которые давала николаевская столица, постепенно подтачивали прекраснодушие, или как иногда говорил Виссарион Григорьевич, москводушие, с которым он приехал в Петербург. Уже 22 ноября 1839 года Белинсккий просил Боткина: «Скажи Грановскому, что чем больше  живу и думаю, тем больше, кровнее люблю Русь, но начинаю сознавать, что это с ее субстанциальной стороны, но ее определение, ее действительность настоящая начинают приводить меня в отчаяние – грязно, мерзко, возмутительно – НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИ…»

В Петербурге острее, чем в Москве, чувствовались социальные противоречия, власть денег, эгоизм и тщеславие одних и униженное, жалкое существование других. Зимой 1840 года на Невском проспекте поднялось новое здание – дом графини Завадовской, жены сенатора. (В 1846 году рядом, на дворовом участке графини, была построена галерея протяженностью более 180 метров – магазин «Пассаж»). Дом Завадовской представлял собой «неописуемое по богатству собрание всех возможных сокровищ моды и роскоши», которое удивило даже Николая I.

Парадный, дворцовый Петербург  и его окраины поражали резкостью контрастов.

В Петербурге остро чувствовалось, насколько далеки друг от друга люди разных социальных групп – словно говорящие на разных языках.

В самом начале 1841 года в письме к В.П.Боткину Белинский так формулирует новое направление своих мыслей, своего духа, своих устремлений: «Вообще все общественные основания нашего времени требуют строжайшего пересмотра и коренной перестройки, что и будет рано или поздно. Пора освободиться личности человеческой, и без того несчастной, от гнусных оков неразумной действительности…»

НО как освободиться? И по какому пути должна идти Россия?

«… я весь, - признается он в письме от 28 июня 1841 года к Боткину, - в идее гражданской доблести, весь в пафосе правды и чести, и мимо их мало замечаю какое бы то ни было величие. <…> Во мне развилась какая-то дикая, бешеная, фанатическая любовь к свободе, к независимости личности, которые возможны только при обществе, основанном на правоте и доблести».

Полемизируя со славянофилами и сторонниками «официальной народности» о коренных свойствах русского народа, Белинский писал в статье «Россия до Петра Великого» (1841): «…национальность состоит не в лаптях, не в армяках, не в сарафанах, не в сивухе, не в бородах, не в курных, нечистых избах, не в безграмотности и невежестве, не в лихоимстве в судах, не в лени ума. Это не признаки даже народности, а скорее наросты на ней».

Мечтая о «золотом веке» для своей родины, своего народа он в противоположность славянофилам угадывал его черты не в патриархальной старине, а в развитии, прогрессе общественной жизни.

«…нет, я не отвергаю прошедшего, не отвергаю истории – вижу в них необходимое и разумное развитие идеи; хочу золотого века, но не прежнего, бессознательного, животного золотого века, но приготовленного обществом, законами, браком, словом, всем, что было в свое время необходимо, но что теперь стало глупо и пошло.

«СОЦИАЛЬНОСТЬ, СОЦИАЛЬНОСТЬ – ИЛИ СМЕРТЬ!

Вот девиз мой, - восклицает он. – Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? <…> Что мне в том, что для избранных есть блаженство, когда большая часть и не подозревает его возможности? <…> Сердце мое обливается кровью и судорожно содрогается при взгляде на толпу и ее представителей. Горе, тяжелое горе овладевает мною при виде и босоногих мальчишек, играющих на улице в бабки, и оборванных нищих, и пьяного извозчика, и идущего с развода солдата, и бегущего с портфелем под мышкою чиновника, и довольного собою офицера, и гордого вельможу. Подавши грош солдату, я чуть не плачу, подавши грош нищей, я бегу от нее, как будто сделавши худое дело и как будто не желающего слышать шелеста собственных шагов своих. И это жизнь: сидеть на улице в лохмотьях с идиотским выражением на лице, и набирать днем несколько грошей, а вечером пропить их в кабаке – и люди это видят, и никому до этого нет дела! Не знаю, что со мною делается, но иногда с сокрушительною тоскою смотрю я по нескольку минут на девку <…>, и ее бессмысленная улыбка, печать разврата во всей непосредственности рвет мне душу, особенно если она хороша собою. Рядом со мною живет довольно  достаточный чиновник, который так оевропеился, что, когда его жена едет в баню, он нанимает ей карету; недавно узнал я, что разбил ей зубы и губы, таскал ее за волосы по полу и бил липками за то, что она не приготовила к кофею хороших сливок; а она родила ему человек шесть детей, и мне всегда тяжело встречаться с нею, видеть ее бледное, изнеможенное лицо, с печатью страдания от тирании… И это общество, на разумных началах существующего, явление действительности!»

«Любить свою Родину  значит – пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому. <…> … нельзя не любить отечества, какое бы оно ни было: только надобно, чтобы эта любовь была не мертвым довольством тем, что есть, но живым желанием усовершенствования…»

Здесь каждое слово было направлено против Уварова с его православием, самодержавием и народностью, или, как говорил Белинский, «С КУТЬЕЮ, КНУТОМ И МАТЕРЩИНОЮ».

«… если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, я  и там попросил бы  отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции… иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головою. Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братьев по крови… Говорят, что  дисгармония есть условие гармонии: может быть, это конечно выгодно и усладительно для меломанов, но уж, не для тех, которым суждено выразить своею участью идею дисгармонии».

«… Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, не в пиетизме,  а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а ПРОБУЖДЕНИЕ В НАРОДЕ ЧУВСТВА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА, столько веков потерянного в грязи и в навозе, права и законы, сообразные  не  с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение…»

***

И он пришел, плебей безвестный!..

Не пощадил он ни льстецов,

Ни подлецов, ни идиотов,

Ни в маске жарких патриотов

Благонамеренных воров!

Он все предания проверил,

Без ложного стыда измерил

Всю бездну дикости и зла,

Куда, заснув под говор лести,

В забвеньи истины и чести

Отчизна бедная зашла!..

(Н.А.Некрасов, поэма «В.Г.Белинский»).

 

Литература:

Критика цинического разума /Петер Слотердайк; пер. с нем. А Перцева; испр. изд-е. – Екатеринбург: У-Фактория, М.: АКТ МОСКВА, 2009.

Литература США XX века. Опыт типологического исследования/ Изд-во «Наука». Москва 1978.

Философия неравенства / Н. Бердяев. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2010.

Духовные основы русской революции /М.: АСТ: АСТ МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2006.

Так говорил Заратустра/ Ф.Ницше. – ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014.

Новейший социологический словарь / Сост.: А.А.Грицанов, В.Л.Абушенко. – Мн.: Книжный Дом, 2010.

Избранные труды / Лосский Н.О.; [сост., автор вступ. ст. Е.Л.Петренко]. – М.: РОССПЭН, 2010.

Белинский в Петербурге /В.А.Мануйлов, Г.П.Семенова. – Лениздат, 1979.

 

 КНИГА ОТЗЫВОВ